home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VI

Перелом

В январе 1844 года в семье прибавилось забот: доктор Флобер решил построить шале на участке, которым владеет в Довиле. Сыну Ашилю необходимо поехать на место для того, чтобы изучить возможность расположения дома. Он отправляется туда в двухместном довольно неудобном экипаже, купленном отцом в прошлом году. Гюстав, приехавший из Парижа, будет сопровождать его в этом путешествии, чтобы высказать свое мнение. Братья уезжают из Пон-л’Евек глубокой ночью. Экипажем правит Гюстав. Неожиданно он теряет сознание и падает на сиденье. Растерявшийся брат везет его до ближайшего дома и пускает кровь. После нескольких надрезов ланцетом Гюстав открывает глаза. Его перевозят в Руан. Отец в недоумении. Что это: эпилептический криз или неврома болезни?[58] Он склонен считать, что эпилептический криз, и соответственно лечит сына. Флобер следует его строгим предписаниям. Чтобы спустить как можно больше крови, на затылке больного делают дренаж из конского волоса; ему запрещено мясо, вино, табак; беспощадно очищается желудок. На грани сил он пишет Эрнесту Шевалье: «Старина Эрнест, ты едва не распрощался – сам того не подозревая – с тем честным человеком, который пишет тебе эти строки… Я еще лежу в постели с дренажом на шее, гораздо менее гибким, чем деталь доспехов, защищающая шею офицера национальной гвардии; я пью таблетки и отвары; но в тысячу раз неприятнее всех болезней в мире – пугало, которое называется режимом. Так вот, дорогой друг, у меня было кровоизлияние в мозг, что-то вроде мини-апоплексического удара с последовавшим за ним нервным расстройством, от которого я еще не оправился. Это случилось не дома… Мне три раза подряд пускали кровь, и наконец я открыл глаза. Отец хочет оставить меня здесь надолго, чтобы хорошо пролечить; настроение бодрое, ибо я не знаю, что такое волнение. Но состояние отвратительное: при малейших ощущениях нервы натягиваются, как скрипичные струны, колени, плечи и живот дрожат, как листок. Что ж, такова жизнь, sic est vita, such is life. Видимо, я не скоро вернусь в Париж, разве что, может быть, на два-три дня накануне апреля, чтобы попрощаться с домовладельцем и уладить кое-какие незначительные дела».[59] И неделю спустя ему же: «Да, старина, у меня дренаж, который течет и чешется, от него одеревенела шея. Он так раздражает меня, что я потею. Мне очищают желудок, пускают кровь, ставят пиявки. Хорошая еда запрещена, вино пить нельзя, я – конченый человек… Вот такие дела! Как мне все это осточертело! Трубка! да, трубка, да, ты верно прочитал, даже старушка трубка, трубка мне запрещена!!!

А я так любил ее, и только ее! Да еще холодный грог летом и кофе зимой».[60]

Когда в его состоянии намечается улучшение, он едет в Париж, чтобы записаться на лекции на юридическом факультете. Однако приступы тотчас возобновляются. Они случаются почти каждый день. Дренаж на шее стесняет его. Он пытается свыкнуться с ним. «Сегодня утром я брил бороду правой рукой, хотя дренаж мешал мне, а так как рука не могла согнуться, то было очень больно, – пишет он брату. – Я все еще подтираю задницу левой рукой. Я приучил ее к этому».[61] И Эрнесту Шевалье: «Не проходит и дня, чтобы из глаз время от времени не сыпались искры».[62] Во время одного из приступов доктор Флобер, пустивший сыну кровь, так взволнован из-за того, что она не пошла, что принимается лить на руку горячую воду. В смятении он не заметил, что это кипяток. Обожженный больной не падает в обморок. Шрам останется на всю жизнь. Когда его спрашивают об ощущении, которое он испытывает во время приступов, он говорит: «Сначала сверкает огонь в правом глазу, потом в левом, все кажется золотым».

Так как приступы становятся все более частыми, доктор Флобер считает, что сыну следует оставить изучение права и жить в покое, в семье, под постоянным присмотром. Это решение совпадает с заветным желанием Флобера. Юридические науки, профессия адвоката, жизнь в Париже вызывают такой ужас, что болезнь кажется ему почти спасительной. Он втайне надеется на то, что благодаря ей ему удастся избежать профессиональных и общественных обязанностей, с тем чтобы посвятить себя творчеству; он отдалится от жизни своих современников, чтобы углубить свою собственную жизнь; он станет самим собой, и родители не смогут его ни в чем упрекнуть. Сознавая этот переход от одной судьбы к другой, от одного Флобера к другому, он напишет: «Я сказал окончательное „прости“ практической жизни. Моя нервная болезнь явилась переходом между этими двумя состояниями».[63] И некоторое время спустя: «У меня были две совершенно разные жизни. Внешние события символизировали конец первой и рождение второй. Все это – математически. Моя активная, увлеченная, взволнованная жизнь, полная потрясений и самых разных впечатлений, закончилась в 22 года. В это время все неожиданно изменилось и началось нечто новое».[64]

Однако дальновидный глава семьи, доктор Флобер, думает дать возможность жить в уединении своему больному сыну, от которого не следует более ждать успехов в какой-либо области. Он продает землю в Девиль-ле-Руане, где пройдет железная дорога, и покупает за девяносто тысяч пятьсот франков загородный дом Круассе, в нескольких километрах от Руана. Семья с радостью переезжает туда до окончания работ по устройству. Это прекрасный замок XVIII века с садом, вытянувшимся вдоль реки и пересеченным липовой аллеей.[65] В доме просторные и светлые комнаты, из окон которых сквозь листву деревьев видна искрящаяся Сена. Доктор Флобер, любящий комфорт, богато обставляет дом. Здесь есть кровати красного дерева с завитками на капителях, игорные столы орехового дерева, глубокие кресла, каминные часы фирмы «Буль», множество безделушек. В погребе – бутылки с изысканным вином, в ангаре – экипаж хозяина и лодка для Гюстава.

Флобер живет мирно в деревенском покое и тишине. Он читает, купается в реке, плавает на лодке, однако мать волнуется, как бы не случился приступ, когда он находится далеко от дома. Она следит за тем, как он уходит и приходит. И спокойна только тогда, когда он закрывается в своем кабинете. Освободившись от лекций по праву, он возобновил работу над «Воспитанием чувств». С пером в руке он сознает, что наконец нашел свой путь. Вдали от салонных пересудов и мишуры почестей он не испытывает ни малейшего желания публиковать многочисленные рукописи, которые лежат в ящиках его стола. Мечтавший в ранней юности попасть в первые ряды писателей, быть знаменитым и известным, он сегодня желает одного счастья – в тени и одиночестве создать большое произведение. «Сомневаюсь, что когда-нибудь опубликую хоть строчку, – напишет он Максиму Дюкану. – Знаешь, в голову мне пришла отличная идея: дожить до пятидесяти лет, ничего не опубликовав, однажды разом издать полное собрание своих сочинений и на этом остановиться… Мне хотелось бы стать настоящим художником прежде всего для себя самого, не заботясь ни о чем другом; вот это было бы прекрасно; вот к чему надо, наверное, стремиться».[66]

В этой мысли его укрепляет и то, что, к счастью, у него нет никаких материальных забот. Ему не нужно зарабатывать на жизнь. Благодаря мудрому управлению отца доходов семьи будет достаточно для того, чтобы позволить ему жить, не испытывая необходимости превращать в деньги то, что он пишет. Он жалеет писателей, которые нагоняют строки и обхаживают критиков. Когда Эрнест Шевалье защищает диссертацию, он поздравляет его, иронизируя: «Браво, молодой человек, браво, очень хорошо, очень хорошо, очень доволен, чрезвычайно доволен, восхищен! Примите мои поздравления, соблаговолите принять комплименты, позвольте засвидетельствовать мое уважение к вам… Школа правоведения побеждена… Ты хотя бы не забыл пописать на угол этого заведения, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение?.. Это отличный повод для того, чтобы повеселиться – отплясать сумасшедшие канканы, дикие польки, великие качуча.[67] Нужно украсить себе голову цветами и сосисками, выкурить трубку и испить 200 000 987 105 310 000 стаканчиков вина».[68] Он сожалеет и о том, что другой его друг, Максим Дюкан, стремится во что бы то ни стало к литературному и светскому успеху. Чем настоятельнее Максим Дюкан советует ему вылезти из своей дыры и позволить узнать себя, тем больше он упорствует, желая оставаться неизвестным. Один хочет наслаждаться всеми удовольствиями жизни, другой отказывается от тщеты и с какой-то яростью защищает свою независимость, одиночество и свою тайную работу. Болезнь усугубляет эту мрачную предрасположенность его характера. Между тем приступы случаются реже; нервы успокаиваются; временами он может считать, что выздоровел. Разочаровавшись в Максиме Дюкане, которого считает неглубоким, он сближается с Альфредом Ле Пуатвеном, взгляды которого, кажется ему, более близки его собственным представлениям об искусстве и жизни. «Мы, в самом деле, ошиблись бы, если бы расстались, если бы не учли нашего призвания и нашей взаимной симпатии, – пишет он ему. – Каждый раз, когда мы пытались расстаться, в этом не было ничего хорошего. Я еще помню тягостное впечатление от нашей последней разлуки».[69] И несколько месяцев спустя такое страстное признание: «Нет, я считаю, что не должен жалеть, когда думаю о том, что я тебя… Если бы тебя не было, что осталось бы мне? Что сталось бы с моей внутренней – то есть настоящей – жизнью?»[70]

Эта неожиданная привязанность Флобера к Ле Пуатвену раздражает Максима Дюкана. Он ревнует оттого, что не является больше лучшим другом Гюстава, и боится, как бы Ле Пуатвен своим лицемерием и грубостью не оказал плохого влияния на друга. Бесспорно, грязные письма Ле Пуатвена побуждают Флобера пользоваться тем же языком; однако, следуя ему, он подчиняется мужской склонности к непристойностям, которая не затрагивает его глубинных чувств. Однако Дюкан настаивает: «С твоим изысканным умом кривляться вслед за развратным человеком, Греком незапамятных времен, как он сам говорит; а теперь, даю тебе слово, Гюстав, он смеется над тобой и не верит ни одному слову из того, что сказал тебе… Не сердись на меня и напиши, что ты меня немного любишь».[71] И в том же письме отчаянное признание: «Если бы ты знал, как я тебя люблю и как страдаю, когда вижу, что ты нашел счастье там, где его нет!»

Оказавшись меж двух огней – между двумя мужчинами, которые делят его между собой, споря за его доверие, – Флобер может сказать себе, что нет необходимости встречаться с друзьями лично для того, чтобы чувствовать тепло их дружбы. Теперь семья живет то в Руане, то в Круассе. Уехав из Франции в мае 1844 года, чтобы совершить путешествие на Восток, Дюкан возвращается в марте 1845-го. В это время Флобер уже закончил свое первое «Воспитание чувств». Это произведение в отличие от «Записок безумца» или «Ноября» не было бурным излиянием личных чувств. На этот раз автор осмотрительно наделял героев своими мыслями и воспоминаниями. Отказавшись от лирики, он старается сделать их поступки достоверными, поместив в привычную среду, дав дневное освещение. Его герои – двое молодых людей, двое друзей. Первый – Анри – собирается изучать право в Париже. Второй – Жюль – остается в провинции. Они переписываются, как Флобер и Эрнест Шевалье. Живя в пансионе господина и госпожи Рено, Анри влюбляется в хозяйку дома, брюнетку, как и следовало ожидать, «с золотистой кожей, темными веками» и «черными блестящими косами». Страсть Эмили Рено и Анри взаимна. Она столь сильна, что неверная супруга и ее юный любовник бегут в Америку. Однако на смену экстазу довольно скоро приходит разочарование. Анри не находит в Нью-Йорке работы, а Эмили Рено скучает вдали от блистательной парижской жизни. Они возвращаются во Францию и расстаются. Муж прощает жену. Анри пускается в легкие удовольствия столицы. А Жюль, разочарованный увлечением актрисой, унизившей и обманувшей его, ищет смысл жизни в одиночестве, мечтах и творчестве. Увлекшись вначале романтизмом, он вскоре сознает его неискренность и многословность. Он понимает, что искусство не должно выражать суждений автора о его героях, а быть прежде всего бесстрастным и безличным. Красота и правда – суть одно и то же. Отказавшись от земных амбиций, сознавая, что художник может искать награду только в себе самом, Жюль склоняется над работой и устанавливает границу между собой и миром. Таким образом, каждый из двух друзей проделывает свой путь «воспитания чувств». Анри, недалекий карьерист, отвергнувший свои мечты, открыт для всех успехов, тривиальность которых очевидна: он имеет положение, деньги, он женат, известен. Он преуспевает, но потеряет душу, став таким же буржуа, как другие. Жюль, разочарованный отшельник, находит смысл жизни в размышлениях над чистым листом бумаги. Прообразы Анри – Флобер времени его парижских дебютов и в то же время Максим Дюкан. Жюль же воплотил в себе все печали и надежды автора, он – его глашатай и его любимец. Что касается Эмили Рено, то в ней воплотились две женщины – Элади Фуко и Элиза Шлезингер. Красивая, заурядная и предприимчивая, она отдается своему поклоннику, в то время как Флоберу не удалось познать этого счастья с Элизой. Таким образом, весь роман являет собой искусное переложение личного опыта Флобера. Излагая тайные мысли Жюля, он пишет: «Равнодушный к своему имени, безразличный к хуле, следующей за ним, и к предназначенной ему похвале, он мечтал лишь о том, чтобы передать свою мысль такой, какой ее задумал, чтобы выполнить свой долг и выпестовать целое. Он не дорожил ничем другим и мало беспокоился о том, что происходило вокруг. Он стал серьезным и большим художником, который неустанно трудился, не сомневаясь в выборе своего пути… Его лаконичный стиль строг и вместе с тем изящен». Не о себе ли самом упрямо и с чувством гордости говорит Флобер?

Однако, закончив «Воспитание чувств», он очень быстро осознает его слабости. Образы героев удались как нельзя лучше; некоторые сцены – например, бал или визит Анри к модному писателю – искрятся юмором и правдивы. Анализ любви Анри к Эмили Рено, а затем медленного угасания их чувств – верен, эпизод с чесоточной собакой, которая тащится ночью за Жюлем, необычайно силен. Однако повествованию недостает единства. Два действия, героями которых являются Жюль и Анри, идут параллельно, независимо друг от друга. С возвращением Эмили Рено к мужу история, кажется, заканчивается. Автор искусственно продолжает ее, излагая эстетические теории Жюля.

Флобер не собирается публиковать свое последнее произведение. Однако рад тому, что довел дело до конца. Глядя на рукопись, он испытывает удовлетворение творца, у которого опускаются руки после того, как закончил изнурительную работу. Единственный раз, несмотря на презрение к любому мнению, он интересуется точкой зрения отца, который совсем не ценит того, что его сын, отказавшийся из-за здоровья от изучения права, целыми днями марает бумагу. Тем не менее он устраивается в кресле и слушает Гюстава, который читает звонким голосом начало «Воспитания чувств». В доме очень жарко. Только что хорошо позавтракали. Доктор Флобер прикрывает глаза и в конце концов засыпает, опустив голову на грудь. Задетый Гюстав замечает: «Думаю, с тебя довольно». Отец, вздрогнув, просыпается и, улыбаясь, что-то говорит о тщетности писательской профессии. «Любой человек, у которого есть свободное время, может написать роман, как Гюго или как господин де Бальзак, – небрежно замечает он. – Чему служат литература, поэзия? Никто и никогда этого не знал!» – «Скажите тогда, доктор, – парирует Гюстав, – можете ли вы мне объяснить, для чего нужна селезенка? Ты этого не знаешь, я – тем более, однако она необходима для тела человека, как для души необходима поэзия».[72] Доктор Флобер пожимает плечами и, недовольный, уходит. Он сделал свой выбор между старшим сыном, хирургом, как он сам, и Гюставом, дилетантом и пустоцветом. Гюстав знает и страдает от этого. Даже тогда, когда он испытывает физическую необходимость жить в лоне семьи, он чувствует, что она чужда его главным интересам. Даже те, кто любит, не понимают его. Но главное – пусть не беспокоят его больше, требуя стремиться к карьере и респектабельности. «В моей болезни есть то преимущество, что мне позволено заниматься тем, что нравится, а это очень важно в жизни, – пишет он. – Для меня нет ничего лучшего, чем хорошо натопленная комната, чтение любимых книг и ничем не ограниченный досуг. Что до моего здоровья, то оно стало значительно лучше, но выздоровление идет так медленно при этих проклятых нервных заболеваниях, что почти незаметно».[73] Временами ему кажется, что он наконец нашел свое место в водовороте жизни. А иногда – что больше чем когда-либо стоит перед закрытой дверью. Однако он не променяет свою тревогу на радостное самодовольство какого-то Максима Дюкана.


Глава V Элиза | Гюстав Флобер | Глава VII Траур