home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2. Высокий штиль

Жизнь состоит из бесчисленного количества мелких событий, каждое из которых по отдельности не имеет особого смысла, но в совокупности они зачастую обретают ореол поучительного примера, дающего стороннему наблюдателю возможность выносить оценки пройденному человеком пути.

К тринадцати годам жизненный багаж Мэла был сравнительно невелик, но потом произошло незначительное на первый взгляд событие, которое придало его биографии новое качество, на годы вперед определив главный вектор и смыслы.

Ближе к лету классная вызвала Скворешникова на разговор. «Мэл, ты совсем не участвуешь в делах пионерской дружины, - безапелляционно заявила она. - Надо бы подтянуть показатели. Ты в лагерь со всеми едешь или дома остаешься?» Скворешников нехотя признался, что остается дома. Мать даже не пожелала обсуждать этот вопрос - похоже, с летними пионерскими лагерями у нее были связаны не самые приятные воспоминания. «Тогда вот что, - сказала Аква Матвеевна. - Наша дружина взяла шефство над десятью ветеранами войны. Семерых девочки уже обошли, трое еще осталось. Твоя задача, Мэл, навестить их. Они живут в частных домах на Коровинской улице, вот адреса. Богданов, Тихонов, Стопарь. Сообщишь, что наша дружина взяла шефство над ними. Спросишь, не нужна ли им какая–нибудь помощь. Ну и так далее». Что именно «так далее», классная пояснить не удосужилась, и Мэлу пришлось полагаться на собственную способность к импровизации.

На следующий день, позавтракав, надев школьную форму и красный галстук, Мэл отправился по указанным в записке адресам. Начал он с Тихонова, который жил ближе всего, если идти со стороны Березуевки.

Тихонов оказался живеньким толстеньким старичком - краснощеким и с венчиком седых волос, обрамляющих куполообразную лысину. Жил он в большом трехэтажном доме, причем, похоже, весь дом принадлежал ему одному. Обихаживала ветерана некая молодка: Скворешников так и не разобрался, кем она ему приходится: дочерью, внучкой или неравной по возрасту женой. Едва заслышав о цели визита, Тихонов услал молодку варить борщ, а сам подвел Мэла к платяному шкафу, в котором, как выяснилось, хранился парадный ветеранский мундир со всеми наградами. Медалей и орденов было так много, что Скворешников усомнился, а можно ли такой мундир носить - не согнется ли носитель под тяжестью. «Эх ты, молодежь!» - сказал Тихонов, снял мундир с плечиков и легко так, звеня медалями и ничуть не смущаясь постороннего, переоделся. Мэл убедился, что мундир сидит на старике как влитой, а награды совсем не мешают при ходьбе и к полу не гнут. Внимание сразу привлек один огромный и красивый орден - с большими лучами, чьим–то портретом и стилизованным изображением шпиля кремлевской башни. На вопрос, что это за орден, ветеран объяснил, что это орден Кутузова третьей степени, и получил он его за Париж, за захват силами подчиненной роты вокзала Аустерлиц. После этого Тихонов оживился и начал рассказывать о всяких приключениях, которые он с бойцами претерпел после захвата вокзала: о том, как без единого выстрела пленили местных полицейских; о том, как нашли цистерну с чистейшим спиртом и охраняли ее от посягательств своих же из разведроты, а те ребята отличались крутым нравом, и неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы не вмешательство штабных, которые, в конечном итоге, эту цистерну и прикарманили; о том, как случайно сожгли Национальную библиотеку, здание которой находилось как раз напротив вокзала, пытаясь выкурить из нее отряд легионеров, прорывавшихся из центра французской столицы к ее южным окраинам. Рассказывал Тихонов очень эмоционально, старческое лицо его раскраснелось еще больше, глаза будто светились, он резко отмахивал рукой, живописуя героизм подчиненных ему бойцов и свой личный героизм. Было видно, что делает он это не впервые и сам же получает большое удовольствие, вызывая из забытья причудливые образы прошлого.

«А пойдем, молодежь, я тебе свой архив покажу», - призвал Тихонов. Они поднялись на второй этаж, где стоял многоярусный книжный стеллаж, подобный библиотечному. Однако на нем совсем не было книг, а лежали толстые папки–скоросшиватели, адреса в хороших коленкоровых переплетах, имелись и красивые дипломы в рамках с подставками. Ветеран снял с полки ближайшую папку, и Мэл увидел, что в ней хранятся пожелтевшие вырезки из периодических изданий: от «Пионерской зорьки» до «Калужской правды». Слегка повысив голос, Тихонов начал зачитывать тексты заметок, посвященных его подвигам и награждениям. Тут Мэл заскучал - газетный слог всегда быстро утомлял его. Но, чтобы не обижать хорошего человека, достал «левую» тетрадку и сделал вид, будто конспектирует. За что позднее был вознагражден горячим наваристым борщом и новой порцией затейливых рассказов.

После Тихонова юноша почувствовал себя слегка утомившимся, но откладывать остальных ветеранов в долгий ящик не стал, сразу направившись к дому Стопаря, который удачно соседствовал с домом Богданова в конце улицы.

Стопарь обитал в старой, на вид чуть ли не дореволюционной, хибаре. Не обнаружив электрического звонка, Мэл долго стучался в ворота, пока наконец к нему не вышел нескладный, невеликого роста старичок, отличавшийся ухоженной бородкой и мохнатыми бровями, скрадывавшими черты лица. Стопарь выслушал объяснения Мэла, стоя на улице и подозрительно зыркая вокруг.

«Пионэр, значит? - переспросил ветеран. - Из пионэрской организации, значит? Ну–ну, заходи, пионэр!»

Мэлу сразу не понравился этот второй ветеран, но делать нечего, и он воспользовался приглашением.

«Ты как, пионэр, один ходишь? - поинтересовался Стопарь, пропуская Скворешникова вперед себя. - Никто тебя не подстраховывает?»

Мэл выразил свое недоумение; он не понимал, почему его должен кто–то подстраховывать.

«Время неспокойное, - сообщил Стопарь. - Враги кругом. Надо проявлять бдительность, пионэр».

Несмотря на свое более чем странное поведение, ветеран тем не менее усадил Скворешникова за стол на кухне и налил ему стакан чаю с цветками шиповника. После борща у Тихонова чай показался лишним, но приглашение, эта человечная деталь, убедила Мэла, что перед ним нормальный, а то, говорят, некоторые ветераны не в себе от пережитого на войне и встреч с ними следует избегать, по крайней мере если рядом нет взрослых. Это не их вина, конечно, но мало ли что придет контуженому в голову.

«Говоришь, интересно тебе о подвигах послушать?» - уточнил Стопарь, с прищуром разглядывая подростка.

Мэл подтвердил и достал из портфеля свою тетрадь.

«Ты, значит, записи свои убери, пионэр, - потребовал ветеран. - Не для записей рассказываю. Не всё еще можно бумаге доверить».

Скворешников послушался - уж больно грозный вид был у старика.

«Ты вот говоришь, значит, воевал ли я на фронте? - Стопарь придвинулся к Мэлу, навис над краем столешницы, распространяя острый чесночный запах, и понизил голос до шепота. - Воевал. Но не в Европе. Здесь воевал. В Москве. Понял, пионэр? На невидимом фронте!»

«Бойцы невидимого фронта» - так называлась книга о советских разведчиках и американских шпионах, которую Скворешников взял однажды в библиотеке. Он прилежно прочитал ее, но не впечатлился: слишком уж сложными и приземленными показались ему игры разведок–контрразведок; в них не было героизма, который вырастает из искренней жертвенности, единственно возвышающей над сиюминутностью. Умом Мэл понимал, что на «незримых фронтах» героизм излишен, это кропотливая работа, которая не терпит суеты и эмоциональных выплесков, но душа жаждала иных приключений, чтобы позволяли выложиться до дна, просиять над миром, как просияли когда–то матрос Железняк и мичман Колесников. Поэтому к сообщению Стопаря юноша отнесся без особого энтузиазма: вряд ли его история будет интересней рассказов Тихонова о том, как наши солдаты сцепились с французскими легионерами у вокзала Аустерлиц. Но, как ни странно, бывший «боец невидимого фронта» нашел тему, захватившую воображение Скворешникова. Всё так же шепотом ветеран поведал Мэлу занимательную историю о том, как он в составе специальной группы выслеживал английских диверсантов, доставивших в Москву атомные фугасы. Диверсанты были хитры и изворотливы, расположились в подмосковных Мытищах, изображая из себя самое натуральное советское воинское подразделение с секретным регламентом: документы, обмундирование, техника - всё честь по чести. Контрразведчики долго не могли понять и поверить, что диверсантами являются все военнослужащие части, а не несколько человек из числа солдат и офицеров. А когда всё–таки поверили, то пришлось развязать в Мытищах чуть ли не уличную войну. Главная сложность заключалась в том, что если бы командиры этого «липового» подразделения узнали о готовящейся серии арестов, они могли бы привести в действие атомные заряды, которые, что интересно, хранились в курятнике на территории «липовой» части. Тогда город Мытищи превратился бы в радиоактивные руины, а все его жители погибли бы. Скворешников вдруг вспомнил уроки гражданской обороны и не удержался намекнуть старому «бойцу невидимого фронта», что Мытищи так и так превратились в зону поражения.

«Ерунда, - отмахнулся рукой Стопарь. - Это потом уже было. А этих голубчиков мы взяли. Никто и не пикнул».

Однако после замечания Мэла ветеран заметно поскучнел, и юноша хотел уже с ним распрощаться, но тут Стопарь вдруг снова завелся: «Ты думаешь, пионэр, меня в запас списали? А вот нет, значит. Те, кто в контрразведке служил, на пенсию не уходят. Только ногами вперед, значит. Я здесь по делу. Важному государственному делу. За врагом наблюдаю, значит».

Сообщение заинтересовало Мэла. Он с любопытством спросил, кто этот враг?

«В соседнем доме живет, - тихо–тихо, но со значением поведал Стопарь. - Настоящий вражина, значит. Матерый».

Скворешников чуть не сболтнул, что собирается зайти как раз в соседний дом, но вовремя прикусил язык. Вместо этого он спросил, откуда известно, что сосед Стопаря - «матерый вражина».

«Оттуда, - со значением ответствовал ветеран. - Отсидевший он, значит. А у нас просто так не сажают. Ясно тебе, пионэр?»

Мэл кивнул.

«То–то. Но ты смотри никому об этом, слышишь? - Стопарь вперил жесткий взгляд в Скворешникова. - А то сбежит этот проходимец, ищи его потом».

Мэл уточнил, считает ли бывший «боец невидимого фронта» своего соседа шпионом.

«Не… - Стопарь покачал головой. - Какой из него шпион? Он рухлядь, постарше меня будет, значит. Он внутренний враг. Ему наши социалистические успехи, как нож острый. Ты ведь и не знаешь поди, пионэр, что таких, как он, до войны много было. Если бы не товарищ Гришин, который их в ежовые рукавицы, то просрали бы всё, сдали бы страну томми и гансам. Ясно тебе, пионэр?»

Мэлу направление разговора нравилось всё меньше. От старика внезапно повеяло тяжелой скрытой угрозой, словно перед Скворешниковым сидел не обычный человек из плоти и крови, а оболочка, под которой прячется доисторический саблезубый хищник, способный одним махом перегрызть жертве горло и упиться ее живой горячей кровью. Поэтому юноша предпочел свернуть беседу, поблагодарив за чай и активно засобиравшись.

Он вышел из дома Стопаря и некоторое время раздумывал, идти ли ему прямо сейчас к третьему по списку ветерану или всё–таки наведаться в другой день. А может, вообще соврать классной, что Богданова не было дома, он в отъезде и всё такое? Хотя слова Стопаря о «матером вражине» и вызывали сомнения в правдивости, Скворешников не чувствовал себя достаточно взрослым и уверенным, чтобы с ходу отвергнуть их. Богданов сидел? Уголовник? Уголовники, вышедшие после отсидки, в Калуге водились, один из них по имени Жора даже работал на водолазной станции Городского водного клуба - пацанов, которые ближе к лету начинали осаждать станцию, привлекали в нем грубый, но сдержанный стиль поведения, необычно затейливая речь, переполненная блатными словечками, и масса татуировок, покрывавших мускулистые руки и торс Жоры. Бывший уголовник научил ребят игре в «ножички» и любил повечеру, сидя на пристани, рассказывать всякие лагерные небылицы. Неужели Богданов такой же? Но ведь в Жоре ничего враждебного не было, никогда он социалистические успехи не отрицал. Наоборот, говорил, что жизнь на воле стала лучше, богаче.

Колебания Скворешникова были прерваны самым неожиданным образом - налетела низкая тучка, полил холодный дождик, и Мэлу ничего другого не оставалось, как поспешно двинуться к дому Богданова, спасаясь от непогоды.

Двухэтажный приземистый дом был окружен глухим дощатым забором в полтора человеческих роста. По счастью, здесь имелся звонок, и Мэл с торопливой настойчивостью нажал на кнопку.

«Кого там принесло? - услышал он ворчливый голос. - Никого не жду!»

Дверь открылась, и Мэл увидел очередного ветерана - темного лицом и седого как лунь старика, одетого в мешковатую робу из черной ткани - вроде той, которую носят моряки на атомных подводных лодках. Приглядевшись, юноша внутренне содрогнулся: похоже, этот человек когда–то сильно обгорел - рубцы от ожогов и пигментированная кожа покрывали часть лица ветерана с нижней правой стороны, так же изуродованной выглядела и правая рука. Дождь усиливался, и Мэлу стало не до брезгливости. Он представился и вкратце обрисовал проблему. Ветеран молча выслушал и отступил в дверном проеме, сделав приглашающий жест обожженной рукой.

Вместе они пересекли небольшой двор, нырнули в приоткрытую дверь.

В отличие от предыдущих ветеранов, Богданов не стремился выглядеть гостеприимным. Он провел Мэла по коридору в большую светлую комнату, заставленную старомодной мебелью и, предложив колченогий стул, уселся напротив.

Скворешников понял, что инициативу надо брать в свои руки, достал «левую» тетрадку, начал листать ее, чтобы найти свободную страницу. Тут Богданов, наблюдавший за ним с сонным видом, вдруг встрепенулся и спросил: «А что это там у тебя?» Он остановил Мэла как раз в ту секунду, когда тот перелистывал страницу с изображением «Наутилуса», летящего среди звезд и туманностей. Подросток слегка засмущался, но дал старику рассмотреть картинку подробнее. Он минуты три изучал ее, а Скворешников, замерев, ждал и слушал, как тяжелые капли дождя стучат по оцинкованной крыше, а в соседней комнате тикают громко «ходики», ползет цепь с гирями.

«Очень интересно, - заявил Богданов. - И кто тебя надоумил?»

Мэл признался, что это он сам «надоумился». Ветеран помолчал, осмысливая. Потом спросил: «А зачем пришел?»

Скворешников удивился: ведь он только что описал Богданову цель своего визита. Может быть, тот не понял? Или не расслышал? Тогда зачем пустил? Юноша повторил свои объяснения, еще раз сославшись на Акву Матвеевну.

«Про подвиги послушать? - Богданов вернул тетрадку. - Да какие там подвиги… На войне, мальчик, не бывает подвигов. Есть ярость. Есть ненависть. Есть желание убить или умереть. Много чего есть. Но подвиги придумывают потом. Не знаю даже, хорошо это или плохо. Вроде и хорошо - люди могут думать, что совершили грандиозное дело, сломили врага, не поскупились на жертвы. Но и плохо - кому–то из вас, молодежи, все эти чествования могут показаться достаточным поводом, чтобы любить войну, мечтать о войне… Хотя, наверное, для тебя это слишком сложно?..»

Скворешников не знал даже, что на это ответить. Уж очень странным прозвучало заявление Богданова на фоне рассказов других ветеранов. Да и уголовник Жора никогда ничего подобного не говорил, а предпочитал петь под гитару: «Первая болванка попала танку в лоб…» Однако Мэл не был бы Мэлом, если бы сразу не поинтересовался, а какой подвиг, по мнению старика, имеет смыл награждать и воспевать.

«Ну как тебе сказать… - Богданов развел руками, но, заметив блеск обиды в глазах Скворешникова, тут же заторопился: - Если тебе и правда интересно, мальчик, то я думаю, что подвиг только тогда подвиг, если не идет речи о выживании рода. Выживание, оно и есть выживание. Какой–нибудь олень бросается на волков, чтобы защитить оленят. Красиво, благородно, но разве это подвиг? Лиса бросается на свору собак, чтобы защитить лисят. Это инстинкт, а не подвиг. Вот и мы бросаемся на пулеметы, потому что инстинктивно чувствуем: за нами - наши дети, за нами - наше будущее. Но если мы поддаемся инстинкту, мы перестаем быть людьми, звереем. В том–то и фокус, мальчик, перестаем быть людьми. А подвиг он должен быть осознанным действием. Вот живешь ты, допустим, хорошо. А ты ведь хорошо живешь? - Мэл утвердительно кивнул. - И тут тебе вдруг захотелось совершить что–то необыкновенное, хотя и необязательное. Например, подняться высоко в гору, взобраться на самую вершину, туда, где никто до тебя не бывал. Или нырнуть в самую глубокую океанскую впадину. Или полететь, как птица. Вот это и есть подвиг. Осознанное желание совершить странное, выйти за границы нашего быта. У тебя никогда не возникало желания летать, как птица?»

Скворешников вздрогнул и, вскинувшись, посмотрел на старика. Казалось, Богданов уловил его тайные мысли.

«Вижу, возникало. - Ветеран впервые улыбнулся, хотя на его изуродованном ожогом лице улыбка вышла кривой и некрасивой. - И картинка твоя о многом говорит. Звезды зовут, мне ли не знать… - Он помолчал, а потом задал другой необычный вопрос: - Планёр из бумаги делать умеешь?»

Мэл с гордостью сказал, что с легкостью сделает из бумаги двухтрубный и четырехтрубный пароходы, подводную лодку и даже танк. А что такое «планёр»?

«Заморочили вас… - пробормотал себе под нос Богданов. - Совсем дети света белого не видят. С лучшим намерениями, надо полагать…»

Продолжая ворчать, он встал, подошел к книжному шкафу, плотно набитому каким–то томами с серыми корешками, порылся поверху книг, извлек старую газету, принес ее, расправил на столе, а потом в два счета, сгибая и разгибая, сложил бумажный лист в необычную треугольную фигуру, отдаленно напоминающую птицу. Поднял и пустил по воздуху. «Планёр» не упал, а плавно, почти величаво, проскользил, поддерживаемый неведомой силой, до самой двери, ткнулся острым носом в косяк. Это выглядело настоящим чудом, и Мэл не усидел на стуле - возопил и бросился за «планёром».

«Принцип тут простой, - заверил Богданов. - Вам и на физике должны были рассказывать. Крыло так устроено, что при его движении сквозь воздух давление сверху оказывается чуть меньше, чем снизу. И за счет этого планёр летит. Подъемная сила называется».

Мэл, захваченный новой идеей, тут же спросил, а нельзя ли сделать такой же планёр не из бумаги, а, например, из дерева, и посадить в него, например, человека?

«Смело мыслишь, - одобрил Богданов, но тут же помрачнел. - Только за такие мысли нынче далеко залететь можно».

Мэл пропустил последние слова старика мимо ушей. Он взял «планёр» и снова запустил его в полет по комнате. И у него получилось! Восторгам не было предела.

Когда он вернулся к столу, Богданов задал новый вопрос: «А читаешь что, мальчик?»

Скворешников сообщил, что недавно прочитал два романа французского писателя Жюля Верна: «Восемьдесят тысяч километров под водой» и «Таинственный остров».

«И как тебе? Понравилось?»

Скворешников похвалил романы, вертя в руках «планёр» и вспоминая, как старик его складывал.

«Эх, - вздохнул Богданов, потом произнес тихо и в сторону: - Совсем я, видно, с ума спятил на старости лет. Но жалко ведь, такой славный парень пропадает… Авось как–нибудь обойдется…»

Ветеран снова протянул руку к книжным полкам и извлек довольно увесистый том.

«Вот возьми, - предложил он. - Это твой любимый Жюль Верн. Здесь два романа о полете на Луну».

Мэл сразу забыл о «планёре». Этот странный ветеран в один момент купил его с потрохами. Неужели Жюль Верн писал не только о воздушных и подводных приключениях? Неужели он придумал, как обмануть космические угрозы?

«Почитай, - сказал Богданов. - Недели тебе хватит? Вернуть не забудь в срок. Я не библиотека, чтобы ждать до Нового года».

Мэл согласился и, спрятав книгу в портфель, торопливо распрощался со стариком. Дождь еще не закончился, хотя и не лил, а, скорее, накрапывал, - но теперь Скворешникову было не до дождя: хоть цунами случись, ничто не помешало бы ему добраться до дома, сделать себе бутерброд с сыром и водрузиться в старое кресло над новой книжкой Жюля Верна.

Хотя романы «Из пушки на Луну» и «Вокруг Луны» были написаны куда более скучным языком и выглядели гораздо фантастичнее, чем «Таинственный остров», Мэл проглотил их залпом, пропустив мимо внимания и появление матери, и приход соседа Ваньки, который звал на речку, но утомился звать, разочаровался и ушел. Только под утро юноша угомонился, закрыл книгу и уснул счастливым сном.

Проснувшись, он записал в «левой» тетрадке: «Решение проблемы есть! Его придумал Жюль Верн. Нужно построить огромную пушку. Сделать герметичный снаряд из алюминия. Внутри обить его мягким материалом, чтоб уберечь людей от удара при выстреле. Пушка выстрелит этим снарядом, и он быстро пронесется через поля радиации. Люди просто не успеют облучиться и окажутся сразу в космосе и на Луне».

Полдня Мэл потратил на то, чтобы выписать из книги расчеты Жюля Верна и законспектировать его выкладки. Возникла даже идея переписать книгу целиком, но Скворешников отбросил ее как нелепую: если захочется перечитать, книгу всегда можно будет взять у Богданова, вряд ли этот старик часто уезжает из города. Мысли роились, и Мэл решил, не откладывая, наведаться в библиотеку и поискать книжки по дальнобойным пушкам. Библиотекарша Мария Ивановна не удивилась запросу, но сказала, что на подобную литературу большой спрос, а потому ознакомиться с ней можно только в читальном зале. Пришлось записаться в читальный зал, хотя Скворешников никогда не собирался этого делать: ведь там нельзя расслабиться с книжкой в одной руке и с бутербродом - в другой, нельзя поваляться на гамаке и почесаться, когда и где захочется. Но охота пуще неволи, Мэл вошел в светлую комнатку читального зала, предъявил ученический билет, дождался, пока заведующая заполнит карточку и принесет ему книги. Книг по интересующей теме оказалось три, но внимание сразу привлек здоровенный фолиант, озаглавленный «Уникальная и парадоксальная военная техника ХХ века». В фолианте обнаружился большой и богато иллюстрированный раздел, посвященный пушкам–гигантам. Скворешников быстро пролистал его. Оказалось, что большая пушка, способная стрелять на огромную высоту, были построена еще в первую войну, причем немцами, что особенно удивительно, ведь эта нация, о чем Мэл знал точно, никогда не отличалась особой изобретательностью и трудолюбием. Пушка стреляла на высоту до двадцати километров, и с ее помощью агрессоры обстреливали Париж. Скворешников как–то сразу засомневался в полученной информации. Обычно оружие называют не по цели, на которую оно направлено, а по месту изготовления, тем более что цель может поменяться еще в процессе. Логичным казалось предположить, что «парижскую» пушку построили всё же изобретательные французы, а немцы либо украли идею, либо каким–то образом завладели пушкой и использовали ее против создателей.

Тут Мэл задумался. Но разве книга может врать? А ее автор может ли ошибаться? Ведь она прошла через кучу взрослых редакторов, корректоров и рецензентов - они все тут в выходных данных указаны, - неужели и эти ошиблись или соврали?!.

Худшие подозрения Мэла подтвердились в следующей главе: оказалось, что и во второй войне малоизобретательные немцы попытались создать еще одну пушку, названную «Фау», которая по дальнобойности и высоте полета снаряда должна была превзойти пресловутую «парижскую». Но у них не получилось! Ха–ха, а как могло получиться? Ведь, судя по всему, они не создали даже первую!..

Хотя Скворешникову всё стало ясно, он тем не менее дочитал главу до конца, чтобы понять, почему вторая пушка не получилась. Оказалось, что это была довольно оригинальная пушка - у нее не было ствола в артиллерийском смысле, вместо него сконструировали своего рода трубопровод, проложенный в земле и состоящий из труб уменьшающегося к срезу ствола диаметра; при этом, интересный момент, к каждой из труб подводились каналы с пороховыми зарядами, последовательные взрывы которых в теории должны были придавать выстреливаемому снаряду дополнительное ускорение. В итоге, опять же теоретически, снаряд разгонялся до чудовищной скорости, как в пушке Жюля Верна, и мог даже перелететь океан и попасть в Америку! Пушку начали строить и пытались испытывать меньшие по размерам прототипы. И сразу выявилась немаленькая проблема - пороховые заряды никак не удавалось синхронизировать. Снаряд пролетал через ствол так быстро, что они просто не успевали сдетонировать - в итоге никакого преимущества по скорости и дальности стрельбы немецкая пушка не давала, а наоборот, возникала серьезная угроза разрыва ствола в месте соединения его с боковыми камерами. Промучившись больше года, немцы прикрыли проект.

Скворешников закрыл книгу и призадумался. Потом достал «левую» тетрадку и записал на чистой странице: «Немецкая пушка не могла стрелять, потому что примитивная электрическая цепь не успевала за выстрелом. Но это было еще во вторую войну. Тогда техника только развивалась. Сейчас 21 век и наверняка есть цепи, которые могут обеспечить более надежное срабатывание зарядов–ускорителей».

Мэлу захотелось обсудить эту многообещающую идею с кем–нибудь, более взрослым и опытным. И он сразу вспомнил о Богданове.

Ветеран встретил Скворешникова гораздо приветливее, чем в первый раз, сразу пригласил в дом, выставил на стол электрический самовар, чашки и старомодные вазочки с малиновым вареньем и колотым сахаром.

«Неужели так быстро прочитал?» - удивлялся он.

Мэл подтвердил и изложил свои соображения.

«Замечательно! - восхитился старик. - Сколько, говоришь, тебе лет? В июле тринадцать? Поразительно! Значит, Жюль Верн тебе понравился? Очень хорошо. Но ты понимаешь, что всё это выдумки? Если лунную пушку построят, она будет выглядеть совсем по–другому? Ага, понимаешь. А о перегрузках ты подумал? Нет? Объясняю. В момент выстрела развивается чудовищное ускорение, которое раздавит любое живое существо, находящееся в снаряде. Наверное, только таракан может выдержать такое ускорение. Не смейся, тараканы – очень живучие создания. Поэтому не имеет смысла использовать пушку для запуска пассажиров, как показано в романе, в нем вообще много ошибок. Зато имеет смысл таким образом отправить в космос снаряд, напичканный научными приборами. Зачем? Ну как зачем? Изучать пространство, Вселенную, другие планеты. Например, мы до сих пор не знаем, как выглядит обратная сторона Луны. Астрономы некоторые считают, что там сплошная впадина и даже может наличествовать слабенькая атмосфера. Я же думаю, что всё это ерунда, нет там никакой атмосферы, но нужно проверить, понимаешь? Представь себе, как было бы здорово, если бы нам удалось увидеть невидимую сторону Луны…»

За разговорами время полетело незаметно. Мэл возвращался домой почти счастливым - впервые в Калуге он встретил человека, с которым можно было открыто, не опасаясь насмешек, поговорить на странные темы, тревожащие воображение.

Скворешников зачастил к ветерану, постепенно узнавая его ближе. Юноша быстро забыл о зловещих предупреждениях Стопоря и воспринимал Богданова как старшего товарища, учителя жизни, способного и желающего передать накопленный опыт и ничего не требующего взамен.

Богданов жил бобылем, готовил себе сам и обстирывал себя сам. В город он выбирался редко - только до почты и магазина. Он выписывал несколько центральных газет, слушал иногда радио - и все развлечения. Даже свой дом он обновлял сам, никого не звал в помощники, столярил и плотничал в мастерской на втором этаже. Наверное, Богданов истосковался по интересному общению не меньше, чем Мэл, а потому разрешил подростку посещать его в любое время и задавать любые вопросы. Скворешников, правда, быстро понял, что некоторые темы в разговорах со стариком лучше не затрагивать. К примеру, тот очень не любил вспоминать прошлое, сразу мрачнел и замыкался. Наверное, это были плохие воспоминания.

А однажды Мэл за чашкой чая и теплой беседой выразил недоумение, почему никто до сих пор не построил летающий аппарат по типу «планёра», если теоретическая возможность создать его существует, - ведь были же когда–то попытки подняться в воздух, почему они прекратились? Посмотрите, скажем, на железную дорогу. Сначала люди строили большие медлительные паровозы, потом скорости начали расти, и сегодня современный тепловоз, который пришел на смену паровозам, развивает до ста пятидесяти километров в час. А ведь когда–то люди считали подобную скорость совершенно фантастической и даже боялись представить себе столь стремительное движение. Но прогрессивная часть человечества отвергла опасения любителей старины, и теперь путешествия по железной дороге стали привычными и очень комфортными. Почему же в области создания «планёра» не нашлось своих черепановых и стефенсонов? И этот, вполне невинный, вопрос вызвал негативную реакцию. Богданов перестал улыбаться, нахмурился так, что стали видны мельчайшие морщины, и некоторое время разглядывал Мэла с подозрительностью. Но всё–таки ответил, хотя юноша отчаялся уже услышать ответ и успел проклясть себя за то, что вообще спросил об этом.

«Были черепановы, - сообщил он скучным голосом. - Всякие были. Настоящие герои. Тоже хотели летать, как птицы. Но три мировые войны, Мэл. Огромные жертвы. Атомные фугасы. Сожженные города. Это что–то да значит… Дело не в опасениях, мальчик. Дело в страхе. Вам этого не понять. Это взрослый страх, липкий страх. Такой страх способен горы своротить, а уж отдельного человека сломать…»

Богданов замолчал и долго невидяще смотрел перед собой. Скворешников проклял себя еще раз и впоследствии избегал подобных вопросов, инстинктивно чувствуя, что ветеран многое знает, но о многом не может сказать открыто, тем более постороннему подростку.

Но, похоже, старик не только многое знал, но и многое умел. Как–то раз Скворешников рассказывал ему о своих успехах в нырянии и плавании с маской. Богданов с интересом выслушал, а потом, сказав: «А вот посмотрим, что ты еще умеешь», достал чистый лист бумаги и нарисовал карандашом окружность. Затем изобразил несколько радиально направленных отрезков на окружности, а в центре - еще два отрезка, соединенных в одной точке. Получилось похоже на циферблат часов. Впечатление усилилось после того, как Богданов написал несколько цифр под радиально направленными отрезками. Проделав всю эту процедуру, он с усмешкой перебросил листок Мэлу.

«Это часы, - сообщил ветеран. - Который час, можешь сказать?»

Скворешников, чувствуя робость, принял листок, окинул его взглядом, зацепил вниманием число «18» и, чуть помедлив, доложил, что по этим часам где–то около двадцати–двух–пятнадцати.

Богданов сидел, как громом пораженный.

«Ты раньше это делал?» - спросил он после изрядной паузы.

Мэл покачал головой.

«Тогда ты просто феноменальный парень. Редко кто берет этот тест с первого раза. А как ты догадался, что это двадцатичетырехчасовой циферблат?.. Ах, ну да. Я же сам тебе подсказку поставил. А давай попробуем еще раз?»

Игра оказалась очень увлекательной, и они извели в тот вечер уйму бумаги: Богданов старался запутать и обмануть испытуемого, рисуя всевозможные циферблаты: перевернутые, с тремя стрелками, на двенадцать, двадцать четыре или даже шесть часов, - а Мэл старался угадывать время на циферблатах как можно быстрее. В итоге сам Богданов запутался, и Мэлу пришлось указать ему на ошибку, что вызвало неподдельный восторг у ветерана. Оба умаялись, но расстались чрезвычайно довольные друг другом.

На следующий день старик встретил Скворешникова во дворе дома и предложил новую игру–испытание. Он достал из сарая длинную деревянную лестницу и приставил ее к дому под малым углом, проверил на устойчивость. Потом сходил в дом и принес причудливый прибор, в котором Мэл не без труда опознал метроном.

«Это очень трудное испытание, - предупредил старик. - Я буду запускать метроном, а ты должен в такт ему подниматься по лестнице до третьей ступеньки сверху и спускаться с нее. Один удар метронома - одна ступенька. Я буду менять ритм произвольным образом. Внимательно слушай и постарайся не сбиться».

Мэл с удовольствием включился, но на этот раз у него не получилось с первого захода поразить воображение Богданова. Юноша почти сразу сбился с ритма, оступился и чуть не слетел с лестницы на землю. Пришлось потренироваться, но в конце концов и с этим заданием Скворешников справился, чутко подстраиваясь под громкие щелчки метронома и вызвав похвалы старика.

Потом были и другие необычные испытания, на придумывание которых Богданов оказался большой мастак. Например, он приглашал Мэла в комнату, по которой разбрасывал разные предметы, давал юноше минуту на изучение обстановки, после чего выставлял из комнаты и менял расположение предметов произвольным образом. Мэл должен был точно сказать, какой предмет и куда «переехал». Еще один тест выглядел схожим образом: нужно было запомнить расположение предметов, а потом отыскать их в указанной последовательности, двигаясь по комнате с завязанными глазами. Вроде ничего сложного, но попробуйте проделать это за нормативную минуту и ничего не перепутать.

Еще Богданов разрешал рыться в его личной библиотеке, разместившейся на двух стеллажах. У него был довольно необычный набор книг. К сожалению, других романов Жюля Верна там не имелось, но зато хватало книг по географии и астрономии - сразу видно, что процесс изучения Вселенной увлекает загадочного ветерана. Еще Мэл обнаружил множество стенограмм различных съездов и пленумов, но этого добра и в городской библиотеке было навалом, и вряд ли кто–нибудь в здравом уме будет подобную тягомотину читать. Находил юноша и тяжеленные метрологические справочники, и монографии по военной истории, и мемуары знаменитых ученых.

В один из дождливых дней Скворешников вновь листал книги, а Богданов мастерил скамейку у себя на втором этаже. Очередной извлеченный со стеллажа том вдруг раскрылся, и на пол выпала небольшая плотная фотокарточка. Мэл поднял ее и рассмотрел. На фотокарточке был запечатлен молодой, спортивного вида мужчина, коротко стриженный и одетый в темные трикотажные штаны и белую майку. Раскинув руки, мужчина стоял на краю странного наклонного диска и широко улыбался. У него было открытое доброе лицо, сразу вызывавшее симпатию.

Скворешников подумал, что, наверное, это Богданов в молодости, но спохватился: мужчина на фотографии совсем не походил на ветерана, даже с учетом прошедших лет. Впрочем, Богданов когда–то сильно обгорел, ему наверняка пересаживали кожу, значит, могло измениться и лицо…

Мэл в задумчивости перевернул фотокарточку. С другой стороны имелась надпись выцветшими чернилами: «Жму руку, дружище. Помни». И подпись - размашистая, в которой легко вычленялись только четыре буквы: «Г», «А», «Г», «Р».

Тут вошел Богданов. Он был в стружке, от него остро пахло деревом и мастикой. Ветеран молча шагнул к Скворешникову и отобрал фотографию. Заложил ее в книгу, а книгу вернул на полку. Мэл ждал чего угодно, любой реакции, ругани, но ветеран просто сел на табурет, низко опустив голову. Пауза затянулась. Наконец Богданов поднял глаза на юношу и сказал так: «Это мой друг. Старинный друг. Юра. Гагаров. Мы с ним… учились вместе… Он потом в подводники пошел. Дослужился до капитана второго ранга. Он к рекордам всегда тяготел. И добился своего - в одиночку обогнул земной шар на малой субмарине класса «Минога». Был когда–то такой очень секретный эксперимент. Наградили его, конечно. Ордена, премии. А потом он погиб… При рядовом погружении. Причина?.. Не знаю причины. Мне не докладывают…»

Богданов еще посидел, глядя в сторону, а потом вдруг застонал–зарычал и хватанул кулаком по столу.

«Суки вы ссученные, твари позорные! - выкрикнул он с невыразимой тоской в потолок. - Меня туда же тянете. И меня таким же сделали!»

Богданов побагровел на глазах, и Скворешников сильно испугался за старика, решив, что того сейчас хватит удар. Но обошлось. Ветеран отдышался, осмотрелся уже осознанно вокруг, заметил Мэла и сказал хрипло: «Ты иди, парень, иди домой. Завтра заглядывай. Сегодня мне трудно очень…»

Юноша ушел. По пути он думал о прошлом Богданова, всё еще скрытом от него и притягательно таинственном. Кем же он работал до войны? Где воевал? Почему у него нет семьи? Какими путями он вообще оказался в Калуге? В том, что Богданов приехал в Калугу издалека, а не был уроженцем города, Скворешников почему–то не сомневался ни минуты - слишком уж старик контрастировал с привычным окружением, выглядел белой вороной на общем фоне. Может быть, он был инженером? И строил, например, астрономические обсерватории? Тогда всё отличным образом складывается. Например, выбор книг в личной библиотеке. И только одно продолжало вызывать серьезные вопросы: что же такое произошло в жизни Богданова, если он до сих пор избегает ворошить прошлое?

Мэл решил, что разберется с этим как–нибудь потом. Но потом начались неприятности.

В очередной раз направляясь в гости к Богданову, Скворешников нос к носу столкнулся со Стопарем. Бывший «боец невидимого фронта» ухватил юношу за рубашку словно клешней, притянул к себе и зашипел в лицо: «Ты чего к врагу ходишь, пионэр? Ты чего у него забыл? Чего он тебе рассказывает? Ну! Говори!»

Мэл попытался вырваться, но Стопарь держал цепко. Тогда сообразительный подросток пообещал, что сейчас закричит и будет звать на помощь. Стопарь испугался и выпустил рубашку.

«Ты… это, знаешь, пионэр, - сказал он, но уже без прежней напористости, - к врагу не ходи. Он тебе лапшу навешает, знаешь, мозги запудрит. Тоже врагом станешь! Ясно тебе, пионэр?»

Мэл гордо прошел мимо. Но вечером его ждал натуральный скандал. Мать вдруг озаботилась, где и с кем ее единственный сын проводит свободное время. Для начала, как водится, бестолково наорала. Потом потребовала отчета. Деваться было некуда (мать - это вам на Стопарь), и юноше пришлось рассказать, что бывает он у одного заслуженного ветерана войны и труда по фамилии Богданов, который проживает на Коровинской в частном доме. Почуяв неладное, Скворешников всё свалил на классную Акву: мол, именно она к Богданову послала по делам пионерской дружины. Мать выслушала, а потом села за стол и неожиданно разрыдалась.

«Ну что за горе? - причитала она. - Ну зачем? Ну за что? Ну как мне с тобой?»

Мэл растерялся. Он и вправду не понимал, почему его встречи с Богдановым так вывели мать из себя. Он стоял перед ней, опустив руки и понурившись, но совсем не ощущал чувства вины.

Наконец мать поуспокоилась, вытерла слезы подвернувшейся под руку настольной салфеткой и строго посмотрела на сына.

«Ты знаешь, что твой ветеран сидел?» - спросила она.

Мэл неопределенно пожал плечами.

«Он сидел! - заявила мать утвердительно. - А у нас просто так не сажают! Он преступник. А ты мальчик из хорошей семьи. Ты не должен общаться с преступниками».

Скворешников неуверенно отозвался в том смысле, что дядя Жора с водолазной станции тоже сидел – и ничего.

«Ты еще и с Жоркой–бандитом связался?! - Мать вновь запричитала. - Ну зачем? Весь в отца, дурака самодовольного, такой же стал. Лишь бы всё вопреки. Ты хочешь, чтобы меня с работы выкинули? С волчьим билетом? Куда мы с тобой пойдем тогда? В совхоз? Дурак самодовольный!»

Очередной приступ истерики миновал быстрее, чем первый. Мать собралась и сказала: «Теперь слушай, дорогой мой сын. Если ты не хочешь зла себе и своей матери, выкинь Богданова из головы. Навсегда! Ты у него брал что–нибудь? Книгу? Верни! Поблагодари вежливо за встречи. И всё! Чтоб ни ногой!»

Мэл понуро кивнул. Обстоятельства сильнее - что тут поделаешь? Несмотря на то, что мать он видел редко, мало с ней общался и воспринимал отстраненно, юноша всё же любил ее и ясно понимал, что, кроме этой стареющей женщины, у него никого нет. И если с ней что случится, куда ты пойдешь? В интернат? Вот уж спасибо! Скворешников был знаком с парой интернатовских пацанов, посещавших водолазную станцию, и наслушался от них всяческих ужасов. А больше всего подростка напугало почти спокойное обращение матери: «дорогой мой сын». Она никогда так к нему не обращалась, и, скорее всего, означало это, что боится она куда сильнее, чем он.

Однако Скворешникова не так–то просто было прошибить. На следующий день он бесцельно слонялся у дома, не решаясь пойти к Богданову и поставить жирную точку в их отношениях. Подумал и собрался на водолазную станцию, куда не захаживал уже больше недели.

Явился он туда слишком рано и никого из знакомых ребят не встретил. Зато у причала вовсю трудился Жора. Голый по пояс, мускулистый и загорелый, он осматривал принадлежащие клубу лодки и плоты, сушившиеся на берегу. Одну лодку бывший уголовник собрался покрасить и разводил теперь белую краску в трехлитровой банке.

Поприветствовав, Жора уже хотел было вернуться к своим занятиям, но тут Скворешникова осенило, он подошел к бывшему уголовнику и спросил, знает ли тот Богданова с Коровинской улицы. Жора остановился, косо глянул на Мэла и ответил с презрительно–ленивой интонацией: «Знаю. Доходяга. Обиженный. Место под шконкой. Не вяжись с ним, грач. Западло».

Мэл ничего не понял из выданной характеристики, а потому поинтересовался с наигранным равнодушием, не в курсе ли Жора случайно, за что именно Богданов был «посажен».

«Анекдотчик, - еще более непонятно сообщил Жора. - А напрямки, так вольтанутый вконец. И не по пятому номеру. Натуральный. За то и чалку одел».

«Анекдотчик» и «вольтанутый» прозвучало как–то совсем уж оскорбительно, и тогда Мэл задал последний и главный вопрос: а известно ли, кем Богданов был до тюрьмы. Тут Жора озлился:

«Ты не борзей, грач. Я тебе в зуктеры не нанимался. Свистунов нигде не любят, запомни. Шагай давай».

Мэл ушел сильно озадаченный и смущенный. Стало окончательно ясно: Стопарь не врал. Если и мать, и Жора говорят, что Богданов преступник, значит, он всё–таки преступник. Не могут два столь разных человека быть в сговоре и сознательно порочить обычного ветерана. А кем Богданов был до тюрьмы и за что в нее отправился, никто, похоже, не знает, а если и знает, то тщательно скрывает.

Скворешникову очень не хотелось рвать с загадочным стариком, который развлекал его необычными рассказами и играми, но сохранить эти отношения означало прямо напроситься на серьезные неприятности. Это и вправду опасно. Мэл сдался. Пошел домой, взял книгу Жюля Верна и направился к Богданову.

На звонок ветеран не вышел, но Скворешников уже знал, что тот никогда не закрывает калитку в воротах, потянул за крючок и проник во двор. Дверь в дом тоже была приоткрыта, и стояла знойная тишина, нарушаемая лишь неумолчным звоном трудолюбивых пчел. Почуяв неладное, Мэл резко ускорился и вбежал внутрь.

Богданов сидел в светлице, уронив руки и голову на стол. Восковая кожа и кружащиеся над ветераном мухи были красноречивее любых слов. Мэл хотел закричать, но крик застрял в горле. От вброса адреналина на секунду потемнело в глазах. Кровь тяжело застучала в висках.

Под рукой Богданова белел листок бумаги. На трясущихся ногах юноша приблизился к столу. Листка оказалось даже два. На одном был отпечатан машинописный текст, начинавшийся со слова «ПОВЕСТКА», но внимание Скворешникова сразу привлек второй, чуть измятый. Мэл потянулся, задыхаясь от нахлынувшего отчаяния, вытащил листок из–под мертвой руки и прочитал:

«мальчик

прости меня нет сил

сердце разрывается

больно боль

книгу подарок

уезжай столица куру узнай

твое место

помни»

От слез всё поплыло вокруг. Мэл выпустил листок, и тот плавно скользнул по воздуху через комнату, поддерживаемый подъемной силой. Да, Скворешников теперь знал, как называется сила, удерживающая в воздухе «планёры». А кто сказал ему об этом? Богданов…

Помни… Он будет помнить…

Движимый наитием, Мэл шагнул к книжному стеллажу, быстро нашел нужный том, вытащил, встряхнул его. Фотокарточка оказалась на месте. Юноша схватил ее, перепрятал в роман Жюля Верна и, не оглядываясь, бросился вон.

Так Богданов ушел из жизни Скворешникова. В память о нем остались книга о полете в космос, старая фотография с подводником Юрием Гагаровым и новые записи в «левой» тетрадке.


1.  «Левая» тетрадка | «Гроза» в зените (сборник) | 3.  Училка любви