home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3. Училка любви

Время сглаживает остроту сильных переживаний. А множество повседневных забот заслоняет неуверенный рисунок мечты.

Когда Мэл Скворешников подошел к первому значимому возрастному рубежу в шестнадцать лет, он почти не вспоминал о загадочном ветеране и своих детских фантазиях, связанных с полетами в небо и на Луну. Лишь изредка, роясь в столе, он натыкался на тетрадку в черной обложке и с теплым чувством листал ее.

Молодой человек уже окончательно определился с жизненным выбором, решив стать боевым акванавтом, в худшем случае - гражданским водолазом. Ведь это действительно престижно, девчонки обожают ребят в белоснежных парадных кителях, а уж сколько захватывающих экзотических приключений обещают походы в дальние страны и погружения в неизведанные глубины. Тем более что Мэл следил за новостями, почитывал журнал «Техника юным» и знал, каких успехов добились океанология и акванавтика. На верфях Союза в обилии строились батискафы и мезоскафы, батисферы и гидростаты, ныряющие блюдца и малые субмарины, атомные и дизельные подводные лодки. На воде и под водой вырастали целые города - гидрополисы, а число их жителей перевалило уже за миллион. Благодаря быстро совершенствующимся технологиям освоения несметных богатств шельфа, бурно развивались принципиально новые направления энергетики и аграрной промышленности. Появились волнорезные электростанции, а китов не только гарпунили, но и пытались разводить и пасти. В больших объемах добывался сикрит - «морской» бетон, гораздо более плотный и прочный, чем обычный. Шла уже речь о промышленной добыче скопившегося на океанском дне гидрата метана, который мог бы покрыть потребности Союза в энергии на столетия вперед. Для этого необходимо было возвести десятки подводных комплексов - авторы «Техники юным» писали о грядущей комсомольской стройке, которая по масштабам должна была превзойти все подобные стройки двадцатого века. Мифический капитан Немо, узнай он о подобных планах освоения глубин, удавился бы от зависти.

Не приходилось скучать и боевым акванавтам. Если Средиземное море и проливы после третьей войны полностью контролировались советским флотом, то на Балтике сохранялась напряженная обстановка. Во главе Финляндии стояло социалистическое правительство, поддерживающее дружественный нейтралитет. Но оставались еще Швеция с ее имперскими амбициями и враждебные Норвегия с Данией, которых наускивали и вооружали англосаксы, окопавшиеся на Британских островах. На Дальнем Востоке положение тоже пока не выглядело блестящим. Япония так не подписала мирный договор, а, наоборот, превратилась в форпост американской агрессии. Тихий океан бороздили сотни субмарин, и постоянно сохранялась угроза высадки морского десанта. По этой причине Советскому Союзу приходилось держать огромные армии в Корее и погруженном в хаос бесконечной гражданской войны Китае. В Африке тоже творились интересные дела, но советское присутствие там ограничивалось базами в Эфиопии и Сомали, на остальной территории «черного» континента царило варварство, и только кое–где теплились отдельные огоньки цивилизации, поддерживаемые немецкими колонистами, бежавшими из Европы.

Потребность в молодых офицерах и специалистах была высока как никогда, а потому Скворешникову в рамках сделанного выбора не приходилось переживать о будущем, он демонстрировал отличные показатели по кружку юных водолазов, выбился в десятку лучших ныряльщиков Городского водного клуба, а значит, мог надеяться получить целевое направление хоть в калужское училище, хоть в столичную академию. Но тут судьба подбросила ему очередной сюрприз.

Во время первого досконального медицинского осмотра в стенах военкомата - а его нужно было пройти не только для получения приписного свидетельства, но и для допуска к обучению работе с клубными аквеонами, - выяснилась пренеприятная деталь. Давно, еще в раннем детстве, Скворешников переболел воспалением среднего уха, и на барабанной перепонке образовались рубцы. Это делало для него профессию водолаза запретной. То есть на глубины порядка десяти–пятнадцати метров он мог погружаться без всякого вреда для себя, а вот ниже могли начаться осложнения вплоть до летального исхода.

Вердикт врачей выбил Мэла из колеи. Целую неделю он не находил себя места. А самое паршивое, что новость мигом распространилась по клубу, наставники и одногруппники даже не пытались скрыть сочувственную жалость, а кто–то ведь из тех, кого Скворешников обошел по зачетам ДОСААФ, небось, еще и радовался втихаря.

Выход подсказала классная Аква Матвеевна.

«Не расстраивайся, Мэл, - посоветовала она. - Не всем же водолазами быть, в самом деле. Есть много других интересных профессий. Если тебя так к морю тянет, то заканчивай десятилетку и поступай в хороший столичный вуз. Есть, например, Институт океанологии и океанографии. Закончишь на пятерки, туда тебя без экзаменов примут».

Скворешников так и поступил, благо новый выбор одобрила мать. Забросил клуб и подналег на точные науки. Золотую медаль на выпуске, правда, не получил - плохо давались литература и английский язык, - но во всём остальном превзошел ожидания учителей.

После выпускного, получив аттестат и направление, Скворешников собрался в столицу. Уезжал он туда в гордом одиночестве - друзья по школе предпочли осесть поближе к дому. Мать не стала устраивать торжественных проводов, приготовила обычный ужин, собрала необходимые в дороге вещи, дала денег, всплакнула. Сидя за столом, вяло ковыряя вареную курицу и вспоминая перипетии своей жизни в Калуге, Мэл думал о том, что ему хотелось бы захватить на память о родном городе. Память… Слово зацепилось и вызвало неожиданно бурный всплеск эмоций, потянув за собой другие слова: книга, подарок, уезжай, столица, узнай, твое место, помни.

Мэл встрепенулся, встал из–за стола и под вопросительным взглядом матери отправился к себе в комнату. К счастью, он не имел склонности к разгильдяйству, а потому нашел искомое именно там, где видел в последний раз. Романы Жюля Верна о полете вокруг Луны и таинственном острове стояли во втором ряду на полке, зажатые географическим атласом и книгой Кусто «В мире безмолвия». А «левая» тетрадка в черной обложке обнаружилась в ящике письменного стола. Из Жюля Верна снова вывалилась спрятанная в нем фотография с улыбающимся подводником Гагаровым. Скворешников взял ее и переложил в тетрадку - так ему почему–то показалось логичнее. Он подумал, что никогда теперь не станет таким же секретным рекордсменом, как Гагаров, но зато сможет стать таким же инженером, как Богданов. Может быть, даже удастся реализовать то, о чем они говорили когда–то. Построить лунную пушку или небесный «планёр». Правильный совет дал Богданов перед смертью. Там мое место. Ведь в столице всё по–другому: там есть самые передовые технологии и знающие люди. Если что они помогут обойти возникшие проблемы, подскажут, куда копать. И книги, и тетрадку, и фотографию Скворешников захватил с собой.

В столицу пришлось ехать через Москву - прямую железную дорогу из Калуги так и не построили. В двенадцати километрах от города имелась узловая станция Калуга–два, но через нее поезда уходили на Киев и Одессу.

Выехал Мэл рано утром в общем вагоне. Поезд тащился до Москвы почти восемь часов, и когда Скворешников ступил на перрон Киевского вокзала, было совсем светло. Он хотел остановиться, вдохнуть полной грудью московский воздух, ведь впервые за свою жизнь оказался в крупнейшем городе Союза, но тут его подтолкнули в спину, стиснули с трех сторон, и толпа пассажиров понесла молодого человека к зданию вокзала. Там ему всё–таки удалось вырваться, и он огляделся, пытаясь сориентироваться в этой толкучке. Помещение было непривычно огромным, но впечатление портили длинные дощатые перегородки, которые разделяли его на множество секторов. На перегородках висели агитационные плакаты со знакомыми лозунгами: «Экономика должна быть экономной!», «Миру - мир!», «Береги хлеб смолоду!» - и указатели. Основной поток пассажиров двигался по направлению, обозначенному как «Выход в город и к автобусной станции», но Мэл знал, что ему нужно перейти на платформу пригородных поездов. Своим беспомощным видом провинциала он привлек внимание дежурного милиционера в отутюженной синей форме - тот подошел, козырнул, представился и поинтересовался, что именно молодой человек ищет. Пришлось воспользоваться любезной подсказкой органов правопорядка, после чего Мэл ввинтился в новую разношерстую толпу, всё еще потрясенный таким количеством народа, - показалось на мгновение, что здесь, на Киевском вокзале, собрался весь Советский Союз.

Наконец Скворешников нашел свою платформу и загрузился в новый поезд, который снаружи почти ничем не отличался от калужского, только внутри вместо плацкартных полукупе стояли скамейки, похожие на те, что можно увидеть в Парке культуры и отдыха. В поезд набились так, что сидячих мест не осталось, и многим пассажирам пришлось стоять, - но Мэлу повезло, он успел пристроиться у широкого окна с грязноватыми стеклами и надеялся хотя бы так посмотреть на Москву.

Однако молодого человека постигло разочарование. Сначала вдоль железнодорожного полотна тянулись какие–то невысокие сараи и хибары, потом обзор перекрыл забор из бетонных, поставленных на попа плит. Под забором росла жухлая трава, кучами валялся мусор. Только однажды Мэл заметил движение. Параллельно поезду шла группа каких–то худых нескладных оборванцев. Скворешников присмотрелся, напрягая зрение, и отпрянул с ужасом: у оборванцев была нездоровая багровая кожа, волосы на головах торчали жесткими щетками, а лица казались обезображенными какой–то чудовищной болезнью типа проказы. Мужик в рабочем комбинезоне с непонятной биркой на груди, дремавший напротив, очнулся, глянул в окно и пробормотал успокаивающе: «А, это мутанты. Не боись. Их вокруг зоны поражения много. Живут в метро. Наружу выползают побираться». Мэл когда–то слышал о мутантах и застенчиво спросил, почему их не отправили в клинику на лечение. «Отправляли, - сообщил мужик. - Бегут. Хотят сами по себе. Как цыгане, право слово». Тут Скворешников увидел огромное черное и словно бы оплавленное сооружение, угрожающе возвышающееся над забором. Мужик прокомментировал: «Останкино. Башня здесь стояла. Только ведь отстроили. Потом томми фугас взорвали. Такое здесь было, да. Настоящий ад». Мэл не решился спросить, что это была за башня и зачем ее построили.

Через час приехали на Ленинградский вокзал. Здесь всё выглядело куда более благоустроенным, чем на Киевском. И совсем не было видно следов войны. Широкие чистые платформы, большой светлый зал, памятник Ленину, сразу напомнивший о калужских гостиных дворах, напротив которых стоял почти такой же. Скворешников не отказал себе в удовольствии выйти на Комсомольскую площадь, чтобы полюбоваться хоть немного городом. Знаменитый небоскреб гостиницы «Ленинградская», также пострадавший в результате близкого атомного взрыва, разобрали по кирпичику еще десять лет назад, но и сейчас было на что посмотреть: слева высился Ярославский вокзал, с другой стороны площадь, по которой катились желтые двухэтажные автобусы, ограничивали впечатляющая громада торгового центра и причудливое здание Казанского вокзала. Москва хоть и пострадала в результате войны, хоть и утратила столичный статус, всё еще оставалась самым большим транспортным узлом страны, соединяя восток Союза с его западом.

Скворешников вернулся на вокзал и поискал кассы. У касс обнаружилась длинная очередь. Однако у Мэла имелось с собой официально заверенное направление, и он решил попытать счастья в кассах для военных и командировочных. Но и там была очередь, хотя и поменьше, - состояла она исключительно из рослых парней в возрасте девятнадцати–двадцати лет и одетых в одинаковые костюмы с накрахмаленными рубашками. Скворешников решил, что это спортсмены, и почти не ошибся. Быстро выяснилось, что билеты для всех этих очередников закупает моложавый офицер в черной форме с беретом, отличавшийся заметным шрамом, пересекающим наискось переносицу. Поэтому когда он закупку совершил, очередь мигом рассосалась.

Мэл подошел к кассе, и ему продали билет на дневной почтово–пассажирский, который отправлялся буквально через пятнадцать минут. Скворешников побежал на платформу и успел как раз вовремя, заскочив в вагон вслед за «спортсменами».

Парни в одинаковых костюмах оккупировали почти всю плацкарту целиком, расположившись в ней достаточно вольно: кому как понравилось. Едва поезд тронулся, они быстро переоделись в такие же одинаковые спортивные треники и майки. Ехали они весело, общались бурно, поддевали проводницу, но алкоголя не потребляли. Перекусывали своеобразно: на глазах изумленного Мэла достали длинные булки, связки сосисок и баночки с майонезом, нарезали хлеб и сосиски кортиками, намазали обильно майонезом и всю эту чудовищную смесь употребили без малейших колебаний. Скворешников со своей курицей и сваренными вкрутую яйцами выглядел на их фоне не просто провинциалом, а каким–то прямо ретроградом.

Офицер со шрамом на переносице прохаживался по вагону, шутил с парнями, следил, чтобы не сильно голосили или хохотали, хотя контролировать таких пышущих здоровьем лбов было, наверное, непросто. Потом офицер подсел к Скворешникову.

«Давай знакомиться, попутчик! Тебя как зовут?»

Мэл представился.

«Странное имечко, - заметил офицер. - Но бывает. Сейчас много странных имен появилось, мода такая. А меня Вячеслав звать. А можно просто Слава. Ты до конечной? До столицы? Поступать? А куда? В Институт океанологии и океанографии? Знаю этот институт. Прямо на берегу Невы стоит. Рядом с мостом Александра Невского. А с другой стороны реки - Лавра. Красиво там до безумия. Обожаю я Ленинград, но бываю редко, служба».

Чтобы поддержать разговор, Скворешников спросил, в каких войсках Вячеслав служит и кто эти ребята, если, конечно, не секрет.

«Не секрет, - отозвался офицер. - Дальневосточный флот. Морская пехота. А ребята мои - сборная флота по самбо. Едем в столицу на общеармейский чемпионат отстаивать нашу спортивную честь. Матросы, покажем сухопутью кузькину мать?»

«Еще как покажем!» - отозвались морские пехотинцы.

«А что служить не пошел? - вновь обратился Вячеслав к Мэлу. - Время сейчас трудное, каждый боец на счету, а ты в институт двинулся, словно пацифист. Успел бы еще поучиться. Отслужил бы положенные четыре года, вернулся бы орлом. И в Партию было б проще вступить. Не надоело за партой?»

Скворешников вздохнул, но всё–таки объяснил, что его решение продиктовано выбором: он бы с радостью пошел в акванавты, однако здоровье подкачало, а свое будущее он связывает только с океаном и единственный выход в данной ситуации - стать гражданским специалистом.

«Понимаю. - Вячеслав сощурился. - С дальним прицелом, получается? Что ж, молодец. Такие люди нам тоже нужны. Которые перспективу видят».

Утратив к Скворешникову интерес, офицер ушел в обход своих спортсменов, а Мэл остался на месте, застенчиво прислушиваясь к разговорам. Ребята служили на Дальнем Востоке, а значит, могли порассказать о том, что там происходит. В Калуге о китайской войне ходили самые противоречивые слухи. Говорили, будто бы страна раскололась на пять регионов, из–за голода начались крестьянские восстания, вылившиеся в походы на города. Пекин пытался остановить их с помощью атомного оружия, в результате и сам прекратил существование. Наши гарнизоны там - последний оплот стабильности, но и их постоянно атакуют взбесившиеся крестьяне. В газетах и по радио сообщали, что всё находится под контролем, китайский народ радостно приветствует советских освободителей от маоистской диктатуры, наши войска выполняют интернациональный долг и проводят миротворческую операцию. Мэл хотел получить подробности из первых рук, но не дождался: пехотинцы балагурили о чем угодно: о женщинах, погоде, пейзажах за окном, о Ленинграде, в который едут, - но только не о службе. Видать, крепко помнили пословицу, что болтун - находка для шпиона.

Столичная по виду застройка началась сразу за городом Валдай, в котором поезд стоял больше часа, пропуская тяжело груженные эшелоны. Вечерело, но было совсем светло, почти как днем. Ну конечно же, сообразил Скворешников, сейчас белые ночи в самом разгаре! Мэл знал, что до Ленинграда еще далеко, но столица Советского Союза была столь велика, что трудно сказать, где она начинается, а где заканчивается. Сначала пошли ухоженные рощи и боры, потом за лесополосой стали проступать высотные дома: в десятки этажей и с длиннющими фасадами. Между домами были положены аккуратные асфальтовые дороги, по ним время от времени проезжали диковинные автомобили ярких расцветок - ничего похожего в Калуге не наблюдалось даже в центре. И главное - никаких заборов! Поезд шел достаточно медленно, и Скворешников приник к окну, силясь различить подробности. Мэлу даже показалось, что он увидел цветочные клумбы и игровые площадки для детей, выглядящие как маленькие городки, состоящие из отдельных домиков, связанных друг с другом системами лестниц и канатов.

«Европа, - произнес задумчиво офицер по имени Вячеслав, незаметно подошедший сзади; его подопечные угомонились, в половину одиннадцатого все они, как по уставу, залегли на полки и моментально погрузились в крепкий здоровый сон. - Европа, - повторил офицер и присел рядом с Мэлом. - И если бы не Европа, здесь было бы совсем по–другому. Я здесь жил до войны мальчишкой, - признался он тихо. - Поселок Лычково. Жили бедно, как в любой деревне. Народ от бедности в города уезжал. Хирело всё. Разваливалось. Вот так и получается, что если б мы Европу не завоевали, то и не было бы здесь этих роскошных городов…»

Мэл осторожно спросил, при чем здесь Европа, строили–то наши люди.

«Не только наши, - ответил офицер. - Все строили. Австрийцы, итальянцы, французы, чехи. Когда Ленинград после войны столицей Союза стал, сюда сотни тысяч людей хлынули - очень много рабочих приехали из Европы. Там тяжелее, чем у нас, было. Столицы в развалинах, зопэ, черная зима, голод, эпидемии. Побежишь от такой–то жизни. А нам после войны нужны были рабочие руки - хозяйство восстанавливать. Работали здесь за паек, зато построили город–сад. Так всегда случается - за победу платят побежденные. Одна культура поглощается другой, более сильной и агрессивной. Закон войны. Просто мы оказались сильнее».

Скворешников, который недавно сдал новейшую историю на «отлично», заметил, что европейцы сами виноваты - не надо было города наши атомными фугасами взрывать, социализм им, видишь ли, не нравился, вот и поплатились.

«Историю пишут победители, - непонятно отозвался офицер. - И это тоже закон войны».

Он встал и ушел курить в тамбур, а Мэл, почувствовав сильную усталость, наконец–то собрался спать.

В Ленинград прибыли в седьмом часу утра. Столица Советского Союза встретила Мэла свежим порывистым ветром с Балтики и запруженным автомобилями Невским проспектом. Выйдя из здания Московского вокзала, молодой человек остановился в ошеломлении. На площади Восстания высился колоссальный и сложный по композиции монумент, посвященный героям третьей войны. Советский солдат с автоматом Калашникова, вещевым мешком за спиной и противогазной сумкой на боку стоял в напряженной позе и смотрел бронзовыми глазами куда–то вдаль и вверх, словно ожидая нападения с неба. За ним скульптор поместил копию парижской Триумфальной арки, а вместо постамента нагромоздил сильно искореженные фрагменты какой–то решетчатой конструкции.

С четверть часа Скворешников разглядывал, таращась, монумент, потрясенный величественностью замысла. Потом очнулся, проморгался и, решив, что успеет еще налюбоваться памятниками Ленинграда, направился к будке справочного бюро. Миловидная женщина, сидящая в будке, выдала ему бесплатную карту центральной части города, «старого Ленинграда», и объяснила, что молодому человеку при перемещениях по столице проще будет воспользоваться метро. Скворешников спохватился. Ну конечно же! В Ленинграде же есть самое настоящее и работающее метро! И, между прочим, самое протяженное метро на Евразийском континенте! Мэл смущенно поблагодарил и, ориентируясь по указателям, вошел в вестибюль метрополитена.

Метро впечатлило его даже больше, чем монумент на Восстания. Перед Мэлом предстал чудесный подземный дворец, каждая станция которого являлась законченным архитектурным ансамблем, включающим поддерживающие колонны, живописные мозаики на потолках и подобранную в тон отделку путевых стен. И здесь очарованный провинциал заблудился и чуть не уехал по дальней ветке в Выборг.

Интересно, что уже через две недели, наездившись вдоволь по подземным туннелям, Скворешников перестал обращать внимание на искусственные красоты метрополитена, однако воспоминание о первом спуске по эскалатору, о запахе горячей резины с легкой примесью машинного масла, о ярко освещенных сводах, покрытых затейливым рисунком из разноцветных камешков, о мраморной плитке под ногами он пронес через всю жизнь.

В Институт океанологии и океанографии Мэл не поступил. Оказалось, что и здесь требуются идеальные медицинские показатели, поскольку выпускникам наверняка придется погружаться на большие глубины или даже жить месяцами в подводных городах. Скворешников совсем было отчаялся, но один из абитуриентов, Ив Молчанов из Новгорода, с которым Мэл познакомился в коридоре приемной комиссии и «срезанный» по тем же соображениям, прослышал, что в Политехе на факультете тяжелого и среднего машиностроения есть кафедра подводной техники. Специалисты, выпускаемые кафедрой, занимаются проектированием, изготовлением и эксплуатацией всевозможных барокамер, переходных водолазных отсеков и прочих сложных комплексов систем жизнеобеспечения, используемых в акванавтике. По распределению есть шанс попасть на какое–нибудь вспомогательное судно ВМФ и жить припеваючи.

Сговорившись, Ив и Мэл забрали документы и подали их на рассмотрение приемной комиссии Политехнического института. Экзамены оба сдали блестяще, и к концу июля уже щеголяли по Ленинграду в новеньких, «с иголочки» форменных куртках студентов Политеха: тужурка черного сукна в офицерском стиле с позолоченными пуговицами, украшенными гербами СССР, с отложным дореволюционным воротником и с плечевыми знаками из темно–зеленого бархата. Впрочем, когда подступила неумолимая августовская жара, куртки захотелось снять, переодевшись в нечто более «домашнее».

Скворешников сразу влюбился в Ленинград. В него невозможно было не влюбиться. На его взгляд, столица умудрялась органично сочетать в себе объемные образы десятков городов Союза без всякого ущерба для себя. Вылезешь на «Гостинке» - вот тебе царский город Петра с мрачной рапсодией Казанского собора и вознесенной к небу путаной молитвой Спаса–нА–крови, с торжественным маршем Дворцовой площади и тихой неторопливой мелодией зажатых в гранит каналов. Вылезешь на «Балтийской» - вот тебе пролетарский квартал, вжатые в серый асфальт трущобы, внутри которых всё время клокочет скрытая энергия грядущего преобразования мира; где–то там Мэл нашел подобие Калуги. Вылезешь на «Приморской» - вот тебе морской вызов, соленый ветер в лицо и многоэтажки, похожие на гигантские волноломы.

Мэл Скворешников жил на «Лесной» - по меркам разросшейся столицы, почти центр. Там был расположен студенческий городок, в котором построили общежития для двух десятков ведущих вузов Ленинграда. Компания собралась пестрая. На улицах студгородка можно было встретить и француза, и эфиопа, и китайца. И хотя за дисциплиной следили строго: коменданты свирепствовали, дежурные сидели на каждом этаже, с обходами заявлялись комсомольские и милицейские патрули, - молодая кровь брала свое. Студенты обзаводились парой, женились и разводились, устраивали спонтанно праздники и розыгрыши, периодически напивались и дрались.

Мэл некоторое время в коловращении потаенной жизни студгородка участия не принимал - в первые же учебные дни выяснилось, что его калужского школьного образования явно не хватает, чтобы осилить институтский уровень по нескольким предметам, а потому он засел нагонять и три месяца честно вкалывал, подтягивая математику, черчение и химию. Только когда понял, что сессия у него в кармане, начал оглядываться вокруг и именно в этот период приметил Наоми Шварц.

Собственно, около месяца он не знал, что эту девушку зовут Наоми. В ходу были прозвища - к примеру, самого Мэла прозвали Марксом за немногословность и сосредоточенность на учебном процессе. А Наоми называли Нэт по причине, которая оказалась не столь романтична, сколь прозаична.

Училась девушка по прозвищу Нэт на том же курсе и потоке, что и Скворешников. Посещала те же лекции и, естественно, привлекала внимание молодых людей, поскольку традиционно на факультет тяжелого и среднего машиностроения старались зачислять юношей, и выпускнице средней школы нужно было сильно постараться, чтобы влиться в монолитные ряды «черных курток». В поток прорвались всего четыре девушки, и Нэт была, по общему мнению, хоть и малосимпатичная, но приемлемая по сравнению с тремя другими уродинами. Она и вправду не выглядела красавицей: слишком острые черты лица, слишком высоко вздернутый нос, вечно растрепанные волосы цвета ржавчины, вечно бесформенный свитер под форменным пиджаком, вечно синие штаны–клеш. И еще одно - если ее подруги активно пользовались косметикой, благо дешевых французских парфюмов в Ленинграде хватало, то девушка о прозвищу Нэт, кажется, с рождения не подозревала о существовании всевозможных духов, притирок и примочек. Короче, смотреть не на что и незачем. Но, как говорится, на безрыбье и рак - вобла, сокурсники периодически подкатывали к Наоми и всякий раз получали отлуп, зачастую в крайне грубой форме. Из–за постоянных и бессмысленных отказов ее и прозвали девушкой Нэт - так показалось острее и обиднее. Хотя, возможно, она об этом и не подозревала, а если подруги доложили, то не придала значения.

А позднее, после одной мерзкой истории, Наоми стали избегать.

В общежитии института обитал вечный студент и редкий подонок по прозвищу Рашпиль. Как его звали на самом деле и сколько лет он учится, никто из мальков точно не знал, но о Рашпиле ходили мрачные легенды: дескать, служил он когда–то в спецподразделении, участвовал в спецоперации, там его контузило, после чего он слегка повредился в уме. Его бы лечить, сложилось общее мнение, однако Партия считала иначе и послала контуженного учиться на инженера. Толку от этого решения было мало, – Рашпиль лекции и практические занятия не посещал, но на любое студенческое застолье являлся одним из первых, быстро хмелел и начинал куражиться над молодняком. Ему давно бы пообломали рога - хоть и спецназовец, против толпы не попрешь, - но он имел статус местного авторитета и вовсю им пользовался. И вот как–то раз, во время очередной попойки, Рашпиль услышал о девушке Нэт. Может, он и раньше ее встречал в длинных коридорах общаги, но не обращал внимания: мало ли что за серая мышь пробежала, - а тут услышал о том, какая недотрога поблизости живет, и загорелся. Поспорил со старшекурсниками на бутылку довоенного французского коньяку, что без проблем пустит девицу по кругу, и следующим же вечером развил бурную деятельность. Подговорил мальков: дескать, пора девушку Нэт проучить, хором ей вдуть, чтобы не зазнавалась. Накупил портвейна, зазвал шмар, толкущихся по вечерам у выхода из метро «Лесная» и на всё согласных, объяснил свой план и на некоторое время удалился. По плану один из мальков, соседей Наоми по этажу, должен был «давить на жалость», изображая страдающего именинника, который остался в свой самый торжественный день без девушки и теперь приятели его засмеют. Наоми могла бы отказать, как обычно, но не захотела, видимо, портить отношения с соседями, благо парень ни на что серьезное не претендовал и просил только посидеть. Девушка заглянула к соседу, убедилась, что всё чинно–мирно: мальчики–девочки, вино–закуска, никто ни жрет в три горла, матом не ругается – и зашла. Ей радостно выделили стул, наплескали в фужер портвейна, завязалась беседа. Казалось, Наоми расслабилась, даже щеки ее порозовели, и тут в комнату врывается Рашпиль. «Шмары пошли нах», - говорит. И шмары, как одна, встают и, похихикивая, выходят. Рашпиль закрывает дверь на ключ и шагает к Наоми. И мальки тоже подобрались, перемигиваются похабно, готовятся. Но Наоми не испугалась. Или, по крайней мере, не показала, что боится. Не запричитала, не заметалась. Отставила фужер и с ленцой так говорит: «Мальчики, вам ничего не светит!» Рашпиль оскалился и хотел уже в пузо ей кулаком пробить, чтобы поняла, на каком свете живет. Наоми опередила его. Встала и как гаркнет: «Русише швайне! Шайзе! Ихь райсе дир ди айер аб!» Рашпиль аж отшатнулся. «Ты чё? - говорит. - Немка?» – «Ихь бин ин Берлин геборен, - отвечает Наоми. - На клар? Заз ду михь гуд ферштеен, стинкенд бок?!» Рашпиль посерел – так очевидцы и рассказывали: посерел. Плечи его опустились, и сам он сделался какой–то скособоченный. А потом вдруг схватился за голову, зарычал, замычал, выбил ударом ноги запертую дверь и убежал. Мальки сидели, притихшие и потрясенные, смотрели на Наоми круглыми глазами и не знали, что сказать. Девушка Нэт смерила их презрительным взглядом, сказала: «Спасибо за компанию» – и спокойно, с достоинством вышла.

Рашпиль после этого инцидента запропал – наверное, переселился в другой корпус, – а Наоми стали обходить далекой стороной, словно зону поражения.

Мэл же, вопреки общему настроению, узнав подробности инцидента, начал к Наоми приглядываться. Немка! Надо же! Из Берлина! В Ленинграде почти совсем не было германских немцев. После войны Германия прекратила свое существование, уцелевшие немцы разъехались по миру, но в Союз их за редчайшим исключением не пускали, да, говорят, и не стремились они особенно. А тут выясняется, что одна из сокурсниц – стопроцентная немка! Скворешникову хотелось узнать, кто они, эти немцы, развязавшие три мировые войны, что ими движет, что они представляют собой сегодня, когда планы на мировое господство похоронены навсегда под радиоактивными руинами. Любопытство снедало Мэла, но он никак не мог найти повода заговорить с Наоми - резонно опасался, что нарвется на очередное «нет».

Случай представился сам собой. Сдавали сессию, и Наоми неожиданно завалила высшую математику. Мальки расходились, помахивая зачетками и весело переговариваясь, а девушка стояла в коридоре у окна, понурившись и обхватив плечи руками. Скворешникову показалось даже, что она плачет, но ее совсем некому было утешить. Он приблизился, встал рядом и сказал, что ее двойка - это случайность, со всяким может произойти, дата пересдачи назначена, и со второго раза у нее обязательно получится. Он еще что–то лепетал в том же духе, но тут заметил, что Наоми смотрит на него и улыбается. Мэл растерялся, увидев, что девушка совсем не расстроена, понес уже сущую околесицу и неожиданно для самого себя пригласил ее наблюдать лунное затмение, которое должно было состояться прямо–таки ближайшей ночью. Покрытие - почти девяносто процентов! Если опять облаками не затянет, будет что–то невероятное!

«Ты ведь Мэл? - спросила Наоми. - Мэл Скворешников из Калуги?»

Молодой человек поперхнулся, заткнулся и кивнул.

«Очень приятно познакомиться, Мэл. Я пойду на затмение. Где и когда встречаемся?»

И Скворешников назначил первое в своей жизни свидание.

Всё получилось просто замечательно. Наблюдать затмение они пошли в парк Лесотехнической академии и долго бродили там по утоптанным курсантами дорожкам, не обращая внимания на кусачий мороз и темень. Разговаривали обо всём на свете: о Ленинграде, о преподавателях Политеха, о том, какие предметы кажутся особенно трудными, а какие - полегче. Мэл немного рассказал о Калуге, но тактично не стал спрашивать о Берлине и выяснять пока, как Наоми оказалась в Союзе и как ей удалось поступить в институт на традиционно мужской факультет, будучи ко всему еще и германской немкой.

Сам собой разговор коснулся личных пристрастий и увлечений, и Скворешников, несколько робея, признался, что приглашение на лунное затмение неслучайно, что он в молодости мечтал построить летающий батискаф для путешествий в космос, но быстро убедился, насколько его фантазии противоречат законам физики. Наоми как–то странно посмотрела на него, но тему не отвергла, попросив объяснить, в чем он видит трудности: «Мы же будущие инженеры, в конце концов, давай разберемся». Мэл повторил ей аргументы о смертельном влиянии космических лучей, о радиационных поясах, добавив к ним новые соображения, основывающиеся на багаже знаний, полученных в десятилетке: батискаф всплывает с глубины, потому что его «поплавок» легче воды, но не взлетает же дальше, потому что он тяжелее воздуха, точно так же летающий батискаф остановится на той границе атмосферы, на которой горячий воздух, содержащийся в «поплавке», окажется тяжелее окружающего, а в космосе - вообще вакуум, легче которого нет ничего в природе. Поэтому разговоры о межпланетных полетах представляют чисто абстрактный интерес, человечеству суждено изучать небесные тела на расстоянии, как сегодня они изучали Луну.

«А ты не думал о силе отдачи?» - спросила Наоми.

Скворешников вскинулся. В памяти что–то зашевелилось. У Жюля Верна в романе «Вокруг Луны» описывался момент, когда отважные межпланетные путешественники используют силу отдачи пороховых ракет–фейерверков для замедления движения снаряда: сначала они хотят таким образом притормозить свое падение на Луну, но в результате приостановили падение на Землю. Можно ли с помощью фейерверков летать в космосе? Ведь они выгорают очень быстро и взлетают невысоко. Военные сигнальные и осветительные ракеты дают, правда, лучший результат, но и они не способны поднять в воздух хоть что–то кроме себя.

Пока Мэл мучительно соображал, пытаясь ухватить ускользающую мысль, Наоми пустилась в объяснения: «Ты ведь пловец? И знаешь ведь, что бывает, когда спрыгнешь с лодки в воду? Лодка сама собой отплывет в противоположную сторону. Это сила отдачи. Представь, что твой батискаф вышел на границу космоса и остановился. Тогда ты сбрасываешь, а лучше выстреливаешь тяжелый груз, и силой отдачи тебя выносит в пространство».

Гениально! В голове Мэла мгновенно сложился новый проект. Летающий батискаф - это, конечно, ерунда. А вот если сделать пушку в пушке! Гигантская пушка выстреливает в небо снаряд, который сам является пушкой. Снаряд летит по баллистической траектории, на пике этой траектории в задней части открывается жерло, и снаряд–пушка выстреливает против движения еще один снаряд, сила отдачи придает дополнительное ускорение, и вот он - космос! Ведь так можно обойти проблемы с боковыми зарядными каналами, о которые обломали зубы инженеры германской армии. В них больше нет нужды! Космический снаряд будет разгонять сам себя, причем на большой высоте, где атмосфера разрежена и меньше сопротивление, выстрел окажется намного эффективнее. Мы увидим, как выглядит обратная сторона Луны!

А если подумать чуть дальше… Чуть дальше… Можно ведь делать связки из снарядов–пушек. Допустим, один снаряд–пушка выводит в космос другой и отваливается. Второй снаряд–пушка летит к Луне и выстреливает третий, который падает уже на лунную поверхность. А если и этот третий сделать пушкой, то можно будет обеспечить выстрел с Луны и возвращение четвертого снаряда на Землю!

От полета фантазии закружилась голова. В порыве чувств Мэл подхватил Наоми, закружил, смеясь, и поцеловал в холодные от мороза губы. С минуту они стояли, обнявшись под звездным небом. Затем Наоми отстранилась с твердостью: «Ты слишком торопишься, Мэл. Тут всё следует тщательно обдумать».

Последние слова прозвучали более чем двусмысленно, но Скворешников не придал этому значения.

С тех пор девушку Нэт и Маркса часто видели вместе. После занятий они гуляли по городу, по Невскому, Дворцовой и площади Мира, ездили в Петергоф посмотреть на замерзшие фонтаны, в Репино - прогуляться по льду Финского залива, в Рощино – прикоснуться к твердой коре вековых лиственниц, в Пулково - побродить между зданий самой знаменитой обсерватории. К апрелю Мэлу уже казалось, что он всю жизнь знаком с Наоми, а прозвище Нэт прочно забылось.

Они периодически обсуждали проект Мэла, в подробности которого он почти сразу посвятил Наоми. Девушка высказалась одобрительно, но указала, что нужны подробные расчеты. Он хотел спросить, не слышала ли она что–нибудь о немецкой пушке, но остановился: кто знает, как она себя поведет, если напомнить ей о Германии. Сама она о своем прошлом молчала, ни словом не упомянув, что родилась в Берлине.

Они, бывало, целовались - жарко, длинно и как любовники, но дальше дело почему–то не заходило. Когда Мэл, теряя голову от страсти, начинал наседать, Наоми каждый раз говорила, что она не против развития отношений, но хочет не так, не в общаге, где все про всех знают и судачат, а по–другому. Скворешников начал уже задумываться о том, что, наверное, выбрал неправильную линию поведения и не нравится на самом деле Наоми, а встречается она с ним чисто по инерции и чтобы было с кем гулять и в на вечерние киносеансы ходить.

Но вот однажды, под вечер в пятницу, Наоми пришла в комнату, которую Мэл делил с Ивом Молчановым, продемонстрировала большой ключ и сказала: «Собирайся! Едем в Выборг!» Скворешников всё сразу понял, сердце его затрепетало от ощущения близкого блаженного счастья. Он наспех собрался, побросав в рюкзак необходимые в походе вещи. А надел зачем–то казенную форму, начистил ботинки. Наоми ждала у корпуса, облаченная в армейскую куртку, штаны и сапоги. Она скептически осмотрела Скворешников, но ничего не сказала. Вместе они спустились в метро.

До Выборга добрались без проблем, но там выяснилось, что придется еще километров пять идти по сопкам через лес. Снег за городом еще не стаял, громоздился белыми айсбергами под елками. На лесной тропинке, по которой Наоми вела Скворешникова, попадались глубокие лужи. Мэл быстро промочил ботинки, вымазался в грязи и старой хвое, оценив при сравнении все выгоды армейского комплекта одежды, в котором щеголяла Наоми, - но не роптал, потому что впереди ждала награда.

Наконец показался старый деревянный дом - настоящая усадьба вроде тех, которые до сих пор ставили себе на берегах Оки зажиточные калужские обыватели. Дом не производил впечатления жилого, зарос со всех сторон подступившим подлеском, но висячий замок легко открылся ключом Наоми, а внутри оказалось вполне чисто и уютно.

Казалось, девушка была здесь не в первый раз. С веранды она сразу свернула в кладовку, откуда принесла свечи, зажгла их и провела стучащего зубами Мэла в светлицу. Выяснилось, что в доме складирован и полноценный запас дров, что воодушевило Скворешникова - уж с печью–то он легко справится. И он действительно справился, и вскоре в воздухе поплыл теплый дымок, остро запахло смолой. Можно было перевести дух, снять с себя куртку, сбросить ботинки.

Наоми хлопотала у накрытого клеенкой стола, достала из своей сумки хлеб, колбасу, пузатую бутылку темного стекла. Скворешников не мог больше ждать - он подошел и обнял ее со спины, положил ладони на груди. Получилось немного грубовато, но он услышал, как она прерывисто задышала, и почувствовал, как часто бьется ее сердце.

«Сейчас, сейчас, - прошептала она, в ее голосе вдруг прорезался легкий акцент, - еще чуть–чуть, мой милый».

Наоми выскользнула из его объятий и по скрипучей половице с горящей свечой в руке направилась в соседнюю комнату. Там обнаружилась огромная, застеленная ватным одеялом кровать. Наоми поставила свечку на тумбочку рядом с кроватью и начала раздеваться: куртка, брюки, свитер, белье - всё полетело на пол. Через минуту она стояла перед Мэлом совершенно обнаженная. Светящаяся кожа, маленькие груди с торчащими сосками, тонкая талия, идеальный изгиб бедер, маленькие ступни, аккуратный треугольник волос на лобке. Наоми была прекрасна.

Скворешников шагнул к ней, прямо на ходу пытаясь расстегнуть штаны, но запутался в пуговицах. Наоми потянулась и помогла ему. Ее рука нежно скользнула ему в трусы, обхватила напряженный пенис. Задыхаясь от желания, Мэл испугался, что всё может прямо сейчас закончиться конфузом. Но девушка убрала руку и довела раздевание до конца. Со стоном они упали на кровать. Наоми обхватила Мэла ногами, направляя, и он резко вошел в нее, содрогаясь от скопившегося вожделения, и всё–таки почти сразу кончил.

Скворешников тоскливо ожидал, что Наоми расстроится или рассердится, но вместо этого она начала яростно целовать его, ласкать ему спину, и вскоре он почувствовал, что снова готов к бою. И на этот раз у Мэла всё получилось замечательно.

Потом они встали и, смеясь заливисто, словно дети, перебрасываясь шуточками, перешли к столу. Мэл открыл бутылку, в которой оказалась терпкая настойка, разлил по стаканам, они чокнулись, выпили, перемигнулись и быстро вернулись на кровать.

Они любили друг друга до утра, и, казалось, никогда не насытятся. Они познавали друг друга, исследуя свободные от одежды тела на ощупь, отмечая родинки и впадинки, запоминая и наслаждаясь этим запоминанием. Они меняли позы, осваивая древнейший интимный опыт человечества и радуясь, когда удавалось достигнуть еще большего удовольствия, хотя куда же больше? Мэл целовал Наоми, ласкал языком грудь и живот, спускаясь ниже, к бедрам, впитывая запах женского тела и поражаясь собственной смелости. И Наоми не стала откладывать предложенную игру, изогнулась кошкой, взяла опавший пенис губами, вызвав в молодом человеке сначала сладчайшую истому, а затем - новую волну желания.

Всё же усталость взяла свое, и они уснули, обнявшись, под уютное умиротворяющее потрескивание горящих дров в печи.

Выходные дни под Выборгом пролетели незаметно. Пришлось, конечно, и хлопотать по дому, носить и греть воду, стирать и сушить постельное белье – Мэл еще с усмешкой подумал, что они впервые ведут совместное хозяйство с Наоми, как всамделишная семья. Но основное время занимала любовь.

В эти и последующие дни Скворешников совсем не думал о полетах в космос и о проекте пушки–снаряда, а «левую» калужскую тетрадку, в которую по привычке записывал свои фантастические идеи, а теперь и расчеты, забросил далеко на полку к старым конспектам. Его магнитом тянуло к Наоми, он больше не мог терпеть разлук, ему хотелось видеть ее постоянно, касаться ее рук и волос, слышать ее голос, узнавать ее мнение по поводу любых мелочей. Можно сказать, он потерял голову.

К идее космического полета он вернулся в мае, когда Наоми придумала познакомить его со своей компанией. Оказывается, у нее есть компания! И эти молодые ребята совсем не считали Наоми, подобно однокурсникам Мэла, какой–то нелепой или чужой. Наоборот, они всегда были рады ее видеть одну или в сопровождении кавалера.

Собиралась компания по четвергам в пристройке студенческого клуба. Читали стихи, пели песни под гитару, обменивались записями аккордов, редкими книгами и пластинками. В основном туда ходили представители элиты Политеха – слушатели факультета атомной энергетики и промышленности. Они знали себе цену, держались с новенькими подчеркнуто сдержанно и поначалу показались Мэлу хлыщами и пижонами. Но потом он присмотрелся – ведь с ними общалась Наоми, а ему теперь было интересно всё, что интересно ей, – и убедился, что на самом деле атомщики – вполне свойские парни, просто более начитанные и знающие, чем большинство его будущих коллег.

Разумеется, обсуждались и планы на будущее. Атомщики очень гордились тем, что точно знают, где им предстоит работать после окончания вуза, и не скрывали этого. В Калище под Ленинградом уже пятнадцать лет работала атомная станция, снабжавшая город дешевой энергией, но столица продолжала расти, энергии ей требовалось всё больше, и правительство решило построить еще несколько блоков с реакторами, для обслуживания которых и готовили новых специалистов.

Грандиозность замысла производила впечатление, и на этом фоне рассказы Мэла о том, как он когда–нибудь будет клепать барокамеры для реабилитации акванавтов выглядели бы бледно, а о своем проекте он упомянуть постеснялся. Инициативу проявила Наоми. При этом она в таких хвалебных тонах подала идею летающей пушки, что вогнала Скворешникова в краску.

Атомщики выслушали со знакомым скептицизмом, но тут же включились в обсуждение, засыпав Мэла вопросами. Тому пришлось признать, что проект находится лишь на первой стадии проработки, но уже сейчас расчеты показывают, к сожалению, что ствол первой «наземной» пушки будет всё равно очень велик – по приблизительной оценке, понадобится канал длиной больше километра и только для того, чтобы отправить в космос снаряд весом в полтонны. Его сразу спросили, почему полтонны? Может, начать с килограмма? Он ответил, что это тоже прикидочное число, но ему представляется, меньше чем в полтонны при современном развитии технологий летающую пушку не создать. Новый вопрос: можно ли сократить длину ствола? Ответ: можно, если разгонять снаряд не одним зарядом, а группой последовательно расположенных зарядов, находящихся в боковых каналах. Что мешает это сделать? Невозможно синхронизировать боковые заряды: они взрываются или раньше, или позже, чем пролетает снаряд.

Тут атомщики переглянулись и рассмеялись. Мэл воззрился на них с недоумением. Ему с небрежным видом сказали, что проблема синхронизации давно не проблема. Он потребовал разъяснений.

«Как устроен атомный фугас, знаешь? Не знаешь? Чему вас только в Калуге учили? Ну ладно, слушай. Чтобы уран или плутоний выделили содержащуюся в них энергию, надо запустить неуправляемую цепную реакцию распада. Для этого требуется сжать делящиеся вещества в минимальном объеме. Как это сделать? Решение напрашивается само собой. Например, плутоний разделяют на блоки и помещают внутрь сегментированной сферы. Каждый из сегментов снабжен обычной взрывчаткой, при этом взрыв направлен внутрь, к центру. Важно добиться, чтобы все взрывы произошли одновременно. Если хоть один запоздает, критическая масса не будет достигнута и произойдет разрушение сферы без выделения атомной энергии. Чтобы точнейшим образом синхронизировать взрывы, используются криотронные переключатели на сверхпроводимости. Время их срабатывания – сотые доли наносекунды. Для пушки твоей более чем достаточно».

Итак, Скворешников не обманулся в своей надежде найти в столице знающих людей, которые подсказали бы ему решение некоторых технических проблем проекта. И Мэл снова загорелся. А еще – ему импонировало, что Наоми поддерживает его идею и рассказывает о замыслах своего любовника с гордостью.

Скворешников достал «левую» тетрадку и снова засел за расчеты, а когда возникали трудности, прямо обращался к атомщикам из клуба «Четверг», которые разбирались в физике заметно получше него.

Казалось, всё складывается наилучшим образом, но с какого–то момента Мэл начал замечать, что жизнь Наоми не ограничивается учебой, посиделками под гитару и любовью.

В середине мая Скворешникова и Молчанова, дежуривших в тот день по общежитию, подрядили помочь завхозу вывезти на свалку старые парты из чертежного класса. Управились за три часа, возвращались, сидя в открытом кузове институтского грузовика и подставляя разгоряченные лица по–питерски скупому солнцу. Проезжали Обводный канал, и тут Ив вскинулся, крикнул: «Смотри, Наоми идет! Эй, Наоми, э–ге–гей!»

Мэл посмотрел и тут же пожалел об этом. По тротуару Лиговки действительно шла Наоми, но не одна, а под руку с каким–то пожилым лысым мужиком в модном французском длиннополом плаще. На проезжающий мимо грузовик и машущего руками Молчанова она не обратила ни малейшего внимания, даже не повернула головы.

«С кем это она?» – спросил Ив, когда парочка скрылась из виду.

Мэл и сам хотел бы знать, с кем прогуливается Наоми по Ленинграду в его отсутствие. Он почувствовал укол ревности, которая сменилось беспокойством.

«Может, родственник? – бестактно продолжал гадать однокурсник. – Может, отец?»

Скворешников хотел бы поверить в эту гипотезу, однако хорошо помнил, как Наоми обмолвилась, что ее родители умерли несколько лет назад и теперь она сирота. Соврала? Но зачем?!

Наоми появилась в общежитии поздно вечером, и к тому времени Мэл уже места себе не находил, слоняясь под подозрительным взглядом коменданта в холле первого этажа. Он бросился к ней, стремясь высказать всё, что успел насочинять, но остановился, и слова, в один момент потерявшие смысл, вылетели из головы. Наоми была совершенно спокойна и даже приподняла бровь, удивившись внезапному явлению Скворешникова. Но, наверное, его вид был красноречивее других слов – она приобняла его и повела к лестнице: «Что случилось, милый мой?» Мэл понял, что на самом деле ему нечего сказать ей. Где ты была? С кем ты была? Что это за лысый мужик в щегольском плаще? А какие у него есть основания задавать подобные вопросы? Нигде официально не записано, что они принадлежат друг другу безраздельно, – Наоми вольна встречаться с другими людьми, а не только с ним. Девушка словно прочитала его мысли. «Если ты думаешь, милый мой, что я с кем–то встречаюсь, – сказала она серьезно, – то забудь эту идею. Я не могу любить двоих». Скворешников возликовал. Простых слов Наоми ему оказалось достаточно, чтобы отбросить малейшие подозрения. И в самом деле – что с ним случилось? Откуда эта дикая ревность? Словно и не в 21 веке живем! И не в Советском Союзе! Что это за частнособственническое отношение к женщине?

И Мэл совсем было успокоился до тех пор, пока не увидел лысого щеголя во второй раз. Это случилось, когда студенты говорливой стайкой привычно переходили из одного учебного корпуса в другой на новую лекцию. Лысый в небрежной позе стоял на аллее Политехнического парка и курил длинную сигаретку с мундштуком. Вроде бы он не обращал внимания на проходящих мимо студентов, но Скворешников заметил, что глаза пожилого щеголя так и зыркают из стороны в сторону, словно тот высматривает кого–то в толпе. Неужели Наоми? - подумал с замиранием Мэл.

Скворешников вместе со всеми зашел в химический корпус, но лекцию проигнорировал, пристроившись у окна с видом на аллею. Лысый докурил свою сигаретку, бросил окурок на газон, извлек из пачки следующую. Мрачные предчувствия не обманули - в дальнем конце аллеи появилась Наоми, и лысый щеголь быстро зашагал к ней навстречу. Мэл наблюдал, с трудом сдерживая волнение. Ему померещилось, что Наоми хочет обойти лысого, но тот уверенно преградил ей дорогу, и они заговорили, щеголь при этом активно жестикулировал, отмахивая правой рукой. Наоми слушала лысого, очень долго слушала, потом кивнула, и вместе они направились к выходу с территории парка. У Скворешникова возникло острое желание их догнать и поговорить с лысым по душам, но это было плохой идеей. Ведь Наоми определенно сказала, что в ее жизни может быть только один любовник, и это он – студент первого курса Мэл Скворешников из Калуги. У него есть хоть какие–то основания не доверять ей?

И всё же Мэл страдал от неопределенности. Ему хотелось спросить о лысом у самой Наоми, пусть объяснится, что это за таинственный незнакомец, но он не мог спросить, и окончательно запутался в своих чувствах.

А через три дня произошло очень странное событие. Они гуляли с Наоми по историческому центру и на «Лесную» возвращались через «Гостиный двор». Спускались вниз, и тут девушка внезапно напряглась, на ее лице отразились последовательно удивление, растерянность, страх, глаза расширились. Мэл проследил направление взгляда и увидел толстяка в неопрятной одежде, поднимавшегося по соседнему эскалатору. Толстяк сосредоточенно смотрел себе под ноги и не выглядел опасным или ужасным. Наоми, правда, сразу отвернулась, но изобразить равнодушие у нее никак не получалось. Мэл спросил: что тебя напугало? Но девушка вместо ответа вдруг сорвалась, побежала на платформу и впрыгнула в поезд – Мэл едва поспевал за ней. В вагоне он снова попытался выяснить, что случилось, но Наоми только мотала головой. Потом вдруг произнесла отчетливо: «Дурак. Какой всё–таки дурак нетерпеливый». Мэл хотел обидеться, но Наоми порывисто обняла его и поцеловала: «Это не о тебе, мой милый. Я тебя люблю». Скворешников понадеялся, что Наоми пришла в себя, но по прибытию на «Лесную» убедился, что поторопился с выводами. Девушка сразу побежала по эскалатору, потом к общежитию, ворвалась к себе в комнату и принялась лихорадочно собирать вещи. Мэл, нагнавший ее, встал, прислонившись плечом к косяку, и потребовал объяснений.

«Мне нужно уехать, – сказала Наоми. – Немедленно. Один дурак всё испортил, понимаешь? Надо уехать».

Скворешников заявил, что не понимает. И спросил, когда она вернется.

Наоми остановилась, шагнула к нему, коснулась щеки Мэла ладонью.

«Я не знаю, милый мой. Не знаю. Возможно, мы никогда больше не увидимся».

Нервы у Скворешникова сдали, он схватил Наоми за плечи, затряс, закричал. Девушка вырвалась и села на койку.

«Заткнись! – гаркнула она, резко переменив тон, и Мэл притих. – Пойми, я тебе не пара. Ты что, думал, мы вместе навсегда? Так вот, забудь об этом. У меня своя жизнь, у тебя – своя. Кроме того, я старше тебя, Мэл. Намного старше. Я тебе в матери гожусь!»

Скворешников отшатнулся. Вот теперь она точно врала! Это не могло быть правдой!

«Уходи, – сказала Наоми, глядя в сторону. – Уходи, ты мне мешаешь».

И Мэл ушел. Позднее он тысячу раз проклинал себя за то, что ушел тогда, так и не добившись правды. Но зрелище отдаляющейся Наоми было невыносимым. Он вернулся через полчаса, но дверь в ее комнату была уже закрыта, а в щели торчала записка. На листочке, вырванном из блокнота, Наоми написала только одно слово: «Прости».

На следующий день студгородок гудел. Оказывается, ночью какой–то психопат, обвязавшись взрывчаткой, попытался взорвать монумент на Восстания. Но его остановил заподозривший неладное милицейский патруль, в результате – памятник героям не пострадал, взорвался сам психопат, а двух милиционеров посекло осколками. Мэл почти пропустил эту новость мимо ушей, хотя Ив сообщил ее, снабдив целой пачкой версий по поводу того, кому это могло понадобиться и зачем.

«Ты подумай, – говорил он, вышагивая по комнате, – это ведь наверняка наши враги. Они никак смириться не могут, что мы победили, что Европа наша. Если могли б, то не взрывчатку в Ленинград привезли бы – атомный фугас! Но теперь–то это не так просто сделать, как перед войной. Вот хорошо будет, если найдут подонков. Вряд ли этот псих один действовал. Их повесить бы надо прямо на Дворцовой. Чтоб неповадно другим!»

Мэл не слушал его, он лежал на койке, вспоминая Наоми, запах ее волос, ее кожи. Вспоминал прогулки и их первую ночь. Было тяжко, хотелось выть и одновременно плакать от бессилия, но он продолжал накручивать себя воспоминаниями. Ее волосы. Ее кожа. Ее голос… Они смотрели на то, как тень Земли покрывает Луну, и говорили–говорили–говорили…

Потом Мэл вспомнил о «левой» тетрадке. И его осенило. На глазах изумленного приятеля Скворешников вскочил, выкопал тетрадку из груды учебников, нашел чистую страницу и сделал новую запись: «Взрыв. Мощности взрыва всегда не хватает, чтобы разогнать пушку–снаряд на пике траектории. Чем больше мощность взрыва, тем больше вес снаряда, тем длиннее наземная пушка. А если сделать заряд атомным? А за пушкой–снарядом установить отражающий щит из сверхпрочного сплава? Обязательно узнать в клубе, сколько весит самый маленький атомный фугас. Сегодня же узнать!»


2.  Высокий штиль | «Гроза» в зените (сборник) | 4.  Мера писуна