home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 10

Покаянным колокольчиком прозвенел в дышащем жизнью пространстве храма пятидесятый псалом:

«Милостию и щедротами и человеколюбием Единородного Твоего Сына, с Нимже благословен еси, со Пресвятым, Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков!» — донёсся из алтаря возглас служащего иеромонаха отца Иосифа.

— Аминь! — слегка нестройно, но в простоте искренно подтвердил по-будничному малочисленный братский хор и, подхватив перезаданный регентом тон, тревожно-собранно запел первый ирмос канона, — «Яко по суху пешешествовав Израиль…».

Мать Селафиила, неторопливо внимая действию в себе непрестанного течения Иисусовой молитвы, вдруг ощутила в окружающем её наполненном мягким дыханием благодати духовном пространстве, как бы возникший из неоткуда, некий диссонанс, словно в благоухающем воздухе цветника вдруг потянуло запашком палёной резины с соседней свалки.

— Явились, незваныши, — по-стариковски проворчала себе под нос старая схимница, — всё шлындают, пакостники…

«Пакостниками» мать Селафиила называла бесов.

В первый раз Маша увидела нечисть в 1932 году, когда взяла на себя сугубый молитвенный подвиг, измученная переживаниями за оставшихся в Малороссии братьев и сестер, с которыми внезапно прервалась всякая связь, при том, что слухи об ужасах расползавшегося по Украине «голодомора», о жестокостях «заград-отрядов», о миллионах умирающих с голоду крестьян, несмотря на всю мощь сталинской пропагандистской машины, всё равно проникали в народ.

Тридцать девять ночей, уложив спать теперь уже троих дочек и дождавшись, когда равномерно задышит у стены младенчески- тихо засыпающий супруг, Маша тихонько выскальзывала из-под одеяла с супружеского ложа, на цыпочках выходила в сенцы и, поставив перед собою маленькую икону Нерукотворного Спаса, брала в руки чётки и начинала, кладя земной поклон на каждой молитве, с усилием сердца горячим шёпотом произносить:

— Господи! Иисусе Христе! Сыне Божий! Помилуй и спаси моих братиков и сестрёнок!

Не видев их около десяти лет, зная, что все они выросли и стали намного взрослее, чем были, когда их отправляли на Украину, а старший из них — Тимофей — даже успел жениться, Маша всё равно представляла их себе такими, какими видела их в последний раз, когда устраивала их поудобней в сене на подводе, увозившей их из её жизни, — маленькими, испуганными и родными.

Обычно Маша успевала к рассвету сотворить около тысячи поклонов, в иные ночи и чуть больше. С рассветом, обессиленная, она падала почти без чувств на стоящие в сенцах узлы с тряпками, чтобы, очнувшись из полузабытья минут через тридцать-сорок, идти в дом на призывный плач всех ранее просыпавшейся младшей доченьки Дарьюшки.

В сороковую ночь, воспользовавшись отъездом Григория Матвеича на два дня по рабочим делам, Маша встала на молитву раньше, возникшее за время подвига сухое измождение тела не мешало горению духа, и молитва в ту ночь текла особенно горячо. Ближе к утру Маша вдруг начала чувствовать, что она в сенцах не одна.

Причём как-то не по-хорошему не одна. Некто своим присутствием явно сбивал её уже настроенный молитвенный ритм, мешая ей сосредоточить силы сердца и ума в горячей искренней мольбе за братьев и сестёр.

Стараясь не сбиваться и не потерять того смиренно-радостного состояния души, что возникало у неё от ощущения «обратной связи», «услышанности», «принимаемости» её молитв, которое появлялось после третьей-четвёртой сотницы поклонов и не прекращалось уже до конца её ночного подвига, Маша сосредоточила всё внимание на смысле произносимых слов молитвы.

Однако это ей не помогло.

Мертвящий холодок стал пробираться по спине от кобчика, взбираясь вверх до основания черепа и расползаясь под кожей головы, вздымал торчком волосы. Она впервые в жизни ощутила, как помимо воли её охватывает ужас; слова «мороз по коже» оказались вовсе не прибауткой, а реальностью, которая заставляет невольно трепетать живую душу, парализуя волю и гася рассудок.

Маша почувствовала, что источник сжимающего всё её естество мертвящего ужаса находится где-то слева и сзади и что, если она не обернётся и не встретится с этой вражьей силой «лицом к лицу», то может просто потерять рассудок от безумного страха.

Стиснув в побелевшей от напряжения кисти руки затёртые «намоленные» крёстнины чётки, Маша усилием всех сил души заставила своё тело подчиниться команде разума и повернуться вместе со взглядом в направление источника зла.

Источник этот своим видом, скорее, удивил молитвенницу, чем усилил в ней ощущение страха. В углу на чемодане, лежащем поверх двух поставленных друг на друга сундуках, сидела обезьяна. Точнее сказать, существо, своим внешним видом из всех живых существ, известных Маше, более всех напоминавшее именно мартышку, сутулую, мохнатую свалявшейся и грязной шерстью, с облезлыми локтями и коленями кривых и узловатых конечностей.

Одна лишь безумная злоба, горящая в близко посаженных друг к другу в глубине чёрных глазниц жёлтых глазах, выдавала в этом создании существо, явно не принадлежащее к земному миру животных. К тому же на голове сей твари была криво одета какая-то обшарпанная, помятая местами, словно на театральной помойке подобранная, царская корона. От этой гадкой образины почти видимым образом текли к Маше струи леденящего душу страха и омерзения.

Существо пошевелилось и, прожигая Машу полным ненависти взглядом, скорчило гримасу.

— Я Царь Земной, поклонись мне! — потребовало существо. Ни звука не прозвучало в ночной тишине, слова мерзкой образины, словно невидимые волны, проникли сквозь пространство земного мира и достигли сознания Маши.

— Нет! Лучше умру! — смогла лишь мысленно ответить Маша.

— Умрёшь мучительно и страшно, и душа твоя попадёт в мою полную власть! Лучше поклонись мне сейчас, чтобы мне не предавать тебя потом мучениям за отказ воздать мне законные почести!

— Ты не царь, ты лжёшь! — снова мысленно ответила Маша.

— Я не просто царь, я царь всего видимого и невидимого мира! — осклабилось крошащимися страшными зубами существо. — У меня твои братья и сёстры, они поклонились мне и признали моё царство. Ты хочешь их увидеть?

— Хочу! — вздрогнула от неожиданности Маша.

— Тогда поклонись мне, и я дам тебе увидеться с ними!

— Не отвечай, молись, с ним нельзя разговаривать! — вдруг кто-то тихо прошептал ей в правое ухо, овеяв щёку нежным теплом.

Маша словно проснулась. В мгновенье ока она вдруг поняла, что происходит с ней и кто с ней говорит. Ведь сколько раз она читала о подобном в «Житиях» и других духовных книгах!

Однако реальность потустороннего бытия так неожиданно и страшно обрушилась на молодую подвижницу, что она даже и подумать не успела о том, что с ней может происходить такое же, как то, о чём она читала….

— Спасибо! — первое, что она смогла ответить, скорее, механически, чем осознанно, обратившись в сторону источника пришедшего к ней вразумления.

— Отче наш! Иже еси на Небесех! — переламывая в себе парализованное страхом естество, начала Маша. — Да святится Имя Твое! Да придет Царствие Твое!

— Перестань! — раздался в её мозгу остервенелый визг «обезьяны». — Иначе ты никогда не увидишь братьев и сестёр! Они мертвы! Они у меня! Я их хозяин навечно!

— Да будет воля Твоя яко на Небеси и на земли! — всё увереннее продолжала Маша. Её душа и тело словно стали оттаивать, согреваясь в теплоте молитвы. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим!

— Одумайся! Прекрати! — всё тише и слабее верещало мерзкое создание. — Я дам тебе увидеть братьев и сестёр прямо сейчас!

— И, не введи нас во искушение, — уже совсем уверенно и твёрдо закончила Господню молитву Маша, осеняя себя крестным знамением согревшейся и освободившейся от дьявольского паралича рукой, — но избави нас от лукавого!

— Будь прокля… — донесся последний обрывок вопля демона, словно тающая струйка мороза в закрывающейся форточке, и… всё! «Окно из преисподней» закрылось!

Изнеможенная Маша только успела благодарно прошептать, сползая без сил в стоящие у стены узлы с тряпьём:

— Слава Тебе, Господи, слава Тебе за всё…

На следующий день, в субботу, упросив соседку присмотреть за малышами, Маша отправилась в церковь к батюшке Иегудиилу, который, как обычно по субботам, исповедовал перед поздней литургией в левом приделе небольшого окраинного храма, дорога к которому проходила мимо закрытой Троице-Сергиевой Лавры.

Когда она, поднявшись от своей улицы и завернув за Утичью башню, вышла на прямую дорожку, идущую вдоль лаврской стены к монастырским Святым Вратам, от самой башни с нею увязался блаженный Пашенька, известный всему Посаду, Христа ради юродивый, по виду — дурачок, с телом взрослого человека, но с маленькими и кривыми ножками и ручками. Лицо его всегда сияло радостной улыбкой, он вечно напевал и приговаривал какие-то стишки да прибаутки.

Его и так непропорционально большое относительно конечностей туловище было круглый год укутано, подобно кочану капусты, множеством одёжек самого невообразимого вида, скрывавших, как оказалось потом, обмотанные вокруг торса и плечей железные цепи весом более сорока килограммов.

Никто бы и предположить не смог, видя, как легко пританцовывает Пашенька, хлопая в малюсенькие ладошки и напевая что-то не сразу понимаемое, что его кривые ножки несут на себе, кроме веса самого туловища, ещё и тяжкий груз вериг, ближайшими к телу витками вросших в его больную плоть.

Только когда он тихо умер в 1936-м году, присев в углу церкви после причастия на праздник «летнего» Сергия Преподобного, двое мужчин попробовали приподнять останки коротышки и не смогли. Выносить Пашеньку из храма пришлось четверым дюжим мужикам.

Пашенька припрыгивал рядом с Машей на своих кривых ножульках и, заглядывая ей в лицо, радостно распевал:

— Машка-монашка кашку варила!

— Кашку варила, деточек кормила!

— Тимочку кормила!

— Анечку кормила!

— Глашеньку кормила!

— Васеньку кормила!

— Сонечку кормила!

— И карапуза Мишку тоже накормила!

— Все они наелись!

— В Раюшке расселись!

Внезапно Маша остановилась как вкопанная, она вдруг поняла: блаженный Пашенька перечислял по именам всех её братьев и сестёр, причём в порядке старшинства!

— Пашенька! — ахнула она. — Что с моими братьями и сестрёнками? Они живы?

— Живы они, живы!

— Все у Бога живы! — Продолжал припрыгивать, распевая, блаженный.

— В Раюшке у Бога!

— Всем туда дорога!

И вдруг он остановился в своём пританцовывании, лицо его потеряло обычное выражение беспечности, светлые серые глаза строго уставились на Машу.

— А ты, Машка-монашка, не дерзай больше без благословения так молиться, а то и взаправду князя бесовского увидишь вместо той макаки облезлой…

И резко развернувшись, побежал, смешно ковыляя на кривеньких ножках, голося своё:

— Машка-монашка, кашку варила…

Батюшка схиигумен долго и сокрушённо кивал головой, слушая Машин рассказ о приключившемся ночью явлении.

— Детонька, детонька! Разве же можно на себя самовольно такие подвиги брать! Без совета с отцом духовным, без святого благословения! Милость Божья да Ангел Хранитель твой тебя в этот раз от погибели уберегли! Но на будущее тебе урок — всякое дерзновение должно иметь благословение! И соответствовать твоему духовному росточку! А то — «от горшка два вершка», — а вздумала богатырям-подвижникам подражать!

Ни-ни-ни, детонька! — он строго помахал высохшим перстом перед глазами Маши. — Забудь слово «сама»! В духовной жизни главное — святое послушание в любви, особенно для таких, как ты, — новоначальных! Один поклончик к правилу от духовного отца благословлённому прибавить захотела — беги к нему за разрешением! Придёт время, поймёшь, почему так надо, сама благословлять будешь…

А пока — коли даёт тебе Господь наставников — держись за них, слушайся, и Бога благодари!

— Батюшка! А то, что Пашенька блаженный сказал — правда? Мои братики и сестрёнки в Раюшке у Бога, они умерли?

— Не знаю! Время придёт — Господь откроет! Ты сделала для них всё, что могла.

Через неделю приехала чудом пробравшаяся по лесным чащобам мимо заградительных заслонов с пулемётами односельчанка родственников Григория Матвеича, у которых жили Машенькины братья и сёстры. Она подтвердила — умерли все: и дети, и приютившая их родня. За исключением её самой и двух спасшихся с нею односельчан, вымерло всё село.

— Наши хорошо умирали, — рассказывала она, — с молитвою отходили, смиренно! В других сёлах, бывало, и людей умерших кушали, и с ума сходили, а всё одно — умерли! Царствия им всем Небесного!


ГЛАВА 9 | Селафиила | ГЛАВА 11