home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Аман

Читая о жестокой казни генерала П.Н. Краснова советскими палачами, поневоле задумываешься о том, почему его именно повесили, а не, скажем, отправили в мир иной девятью граммов свинца в затылок из чекистского нагана, как это было принято при ликвидации «врагов народа» и «предателей Родины» в сталинских застенках. И тогда приходят на ум следующие слова из Священного Писания:

Вот, я дом Амана отдал Есфири, и его самого повесили на дереве за то, что он налагал руку свою на Иудеев.

Есф., 8, 7.

И невольно вспоминается судьба одного из современников Петра Николаевича, во многом аналогичная судьбе Донского Атамана. Этого современника никак нельзя было назвать «фигурой умолчания». О нем все что-нибудь когда нибудь да слышали. Всякому человеку, интересующемуся историей Третьего рейха и вообще историей национал-социализма в частности, известно, что был среди сподвижников бесноватого фюрера Адольфа Гитлера такой человек — Юлиус Штрейхер — «патологический антисемит», «бульварный журналист» и одновременно «чудовищный развратник» и «любитель самой грязной порнографии», казненный в 1946 году в Нюрнберге по приговору Международного военного трибунала за «заговор с целью захвата Европы и мира» и за «преступления против человечества». Но этим знания по теме «Штрайхер» у большинства, как правило, и ограничиваются. И это в то время, как о других «столпах» Третьего рейха — Гитлере, Геринге, Геббельсе, Гиммлере, Бормане, Гейдрихе, Мюллере, Гессе и прочих написано множество книг!

Попробуем же, с Божьей помощью, без гнева и пристрастия восполнить этот досадный пробел, поскольку судьба Штрейхера не только во многом повторяет, но и во многом объясняет судьбу нашего главного героя.

Юлиус Штрейхер появился на свет 12 февраля 1885 года в семье учителя сельской школы во франконской деревушке Фляйнгаузен, близ старинного германского города Аугсбурга. С началом Великой войны в 1914 году он ушел добровольцем на фронт, был награжден за храбрость Железными Крестами II и I степеней, всеми тремя степенями баварской медали «За отвагу» и рядом других боевых наград Германской империи и Баварского королевства.

Вернувшись с войны, Штрейхер в 1919 году стал одним из основателей антисемитской народнической «Германской социальной партии», влившейся под его руководством в 1921 году в состав Национал-социалистической германской рабочей партии (НСДАП). Присоединившись к Адольфу Гитлеру и фельдмаршалу Эриху Людендорфу в дни мюнхенского «пивного» путча 8–9 ноября 1923 года, направленного против баварских сепаратистов и правительства «ноябрьских преступников» Веймарской республики, он был осужден вместе с ними и другими участвовавшими в путче национал-социалистами и приговорен к заключению в тюрьме Ландсберг.

После выхода на свободу Штрейхеру было запрещено заниматься преподаванием в учебных заведениях (в Германии еще и по сей день действует это суровое наказание за политические преступления, целенаправленно лишающее провинившегося возможности заработать себе на жизнь, именуемое по-немецки «беруфсфербот», то есть «запрет на работу по профессии»).

В период запрета НСДАП Юлиус Штрейхер руководил пришедшей этой партии на смену в качестве правопреемницы организацией «Великогерманское Народное сообщество» (по-немецки: «Гроссдейче Фольксгемейншафт»). В качестве делегата от этой организации Штрайхер был в 1924 году избран в баварский ландтаг (земельный парламент), депутатом которого неизменно избирался до 1932 года, что говорит о его большой популярности среди избирателей.

Параллельно с парламентской деятельностью Штрейхер, после выхода из заключения Адольфа Гитлера, успешно делал партийную карьеру в воссозданной последним НСДАП. В 1928 году он стал гауляйтером (национал-социалистическим секретарем обкома) Франконии, получив именно на этом партийном посту свое знаменитое прозвище «вождя франков» («франкенфюрера»), расценивавшееся самим Штрайхером как весьма лестное для него и ставившее бывшего скромного учителя-фронтовика в один ряд с легендарными франкскими королями героического периода поздней Античности и Средневековья — Арбогастом, Хлодвигом, Карлом Мартеллом и Карлом Великим.

В 1933 году Юлиус Штрейхер был избран депутатом общегерманского парламента — рейхстага (сохранив депутатский мандат до 1945 года) и в том же 1933 году назначен руководителем «Центрального комитета по борьбе с еврейской травлей и бойкотом» Германии, организовавшим, в частности, бойкот еврейских магазинов в Германии 1 апреля 1933 года. Кроме того, он принимал участие в выработке известных Нюрнбергских расовых законов, принятых в 1935 году.

С начала 20-х годов Юлиус Штрайхер посвятил себя серьезному изучению Священного Писания (в первую очередь — Ветхого Завета), а также Талмуда. В результате своих исследований он пришел к заключению, что «до тех пор, пока иудеи будут объявлять и считать себя «избранным народом», у них всегда будут возникать проблемы во взаимоотношениях с народами тех стран, в которых они проживают». Особенно запомнились впечатлительному и воспитанному в строгих правилах христианской веры Штрейхеру содержащиеся в Талмуде, мягко говоря, нелицеприятные упоминания об Иисусе Христе («Иешу Га-Ноцри») и обо всех, кто верует в Христа («ноцрим», «миним» или «акумах»). Многие из этих нелицеприятных упоминаний он даже заучил наизусть и часто цитировал, причем не всегда в подходящих обстановке и окружении.

Все это, естественно, не могло не наложить определенного отпечатка на мировоззрение Юлиуса Штрейхера. Так, например, он пришел к твердому убеждению, что в 1917 году власть в России захватили «иудеи-большевики», что именно они убили русского Царя и Царскую семью и начали править Россией посредством жесточайшего террора. По глубокому убеждению Штрейхера, ему удалось распознать и правильно определить методы подрывной работы «иудейского Советского правительства» (нем.: «juedische Raeteregierung»), как он его именовал, Баварии во главе с Куртом Эйснером (Соломоном Космановским), а затем — Ландауэром, Левиным, Аксельродом и сыном петроградского банкира Евгением (Ойгеном) Левине, засланными в Баварию в качестве агентов Коминтерна из красной Москвы, правительства, захватившего власть в конце 1918, ввергнувшего весь юг Германии в кровавый хаос гражданской войны и свергнутого штыками бойцов немецких белых добровольческих корпусов («фрейкоров») 1 мая 1919 года.

В результате наблюдений за происходящим в других странах Европы у Штрейхера также сложилось убеждение, что и там «иудеи-большевики» силой устанавливают авторитарные режимы (например, режим Белы Куна в Венгрии, 30 из 48 «народных комиссаров» которого также были иудеями, и т. п.). В конце концов, Штрайхер пришел к общему выводу, что иудеи повсеместно стремятся к одной общей цели — установлению полного, безраздельного и окончательного господства «избранного иудейского народа» над всеми другими народами, исподволь и неуклонно навязывая последним свою волю путем постепенной кажущейся «ассимиляции» иудеев, проповеди «многорасовости» и «мультикультурности».

Придя к этому выводу, Штрейхер не замедлил принять самое активное участие в антииудейской кампании со страниц своих газет, окрещенных политическими противниками национал-социализма «погромными листками». Два основанные им периодические издания пользовались, может быть не слишком значительной, но все же популярностью. Они представляли собой малоформатные газеты с весьма сжатым текстом. Проведя тщательный анализ опыта, накопленного в результате публикации этих малотиражных изданий, Юлиус Штрейхер с начала 1923 года приступил к изданию неофициального, также малоформатного, но уже многотиражного еженедельника «Дер Штюрмер» («Штурмовик»), который политические противника Штрейхера стали честить уже не просто «погромным», но вдобавок и «порнографическим листком». Его еженедельник нередко являлся источником немалых огорчений не только для шефа пропаганды доктора Йозефа Геббельса, но и для самого Гитлера, поскольку «Штюрмер», издававшийся не НСДАП, в качестве официального партийного органа печати, а лично Штрейхером, был в буквальном смысле слова неподконтролен национал-социалистической партии.

Тем не менее, в период с 8 по 18 августа 1934 года, «Дер Штюрмер» был запрещен за публикацию статьи о главе правительства Чехословацкой республики, расцененной как «откровенно клеветнический пасквиль» (но в то же время другое издание Штрейхера — ежедневная, хотя и ограниченная региональными рамками Франконии, газета «Френкише Тагесцейтунг», продолжало беспрепятственно публиковаться). Вообще же в основе публикаций в «Штюрмере», по глубочайшему убеждению противников Штрейхера, лежал «беззастенчивый и патологический антисемитизм», причем общий собирательный портрет «иудея», представавшего со страниц еженедельника перед аудиторией, «щедро приправлялся такими кровавыми наветами, как обвинение иудеев в ритуальных убийствах христианских младенцев», утверждениями о подчинении всемирного масонства «невидимому высшему руководству», состоящему также из иудеев, и т. п.

Так, например, в «Штюрмере» изображались иудеи, собирающие в чашу кровь из перерезанных младенческих горл, а под этим страшным рисунком помещалась рифмованная подпись следующего содержания:

Durch die Jahrhunderte vergoss der Jud’,

Geheimem Ritus folgend, Menschenblut.

Der Teufel sitzt der Menschheit tief im Nacken —

Es liegt an euch, die Satansbrut zu packen!

(что, в переводе с немецкого языка на русский, означало: Столетиями иудей, следуя тайному ритуалу, проливал человеческую кровь. Дьявол прочно уселся на шее человечества. Будет ли это сатанинское отродье схвачено, зависит от вас!).

Вот за эту-то свою агитационную деятельность, направленную на создание вокруг иудеев атмосферы всеобщей ненависти — при этом больше на словах, чем на деле — Штрейхер и был после окончания Европейской Гражданской войны заключен западными «союзниками» сначала в тюрьму, а затем и в лагерь Мондорф. Впрочем, Штрейхер пострадал еще при Гитлере, задолго до своего заключения в лагерь. Даже заклятый враг Штрайхера — Бенно Мартин, высший руководитель СС и полиции Нюрнберга — вынужден был признать в ходе проведенного следственными органами союзников дознания, что Штрейхер выступал против «Имперской хрустальной ночи» 9 ноября 1938 года, когда по всему Третьему рейху, в ответ на убийство польским эмигрантом-евреем Гершлем Грюншпаном германского дипломата Эрнста фом (именно фом, а не «фон», как часто ошибочно пишут!) Рата, прокатилась волна погромов, арестов и конфискаций иудейской собственности.

Свое отрицательное отношение к «Хрустальной ночи» Юлиус Штрейхер обосновывал своим глубоким убеждением в том, что в долгосрочной перспективе допущенные в Германии беззакония и произвол пойдут на пользу тем же иудеям. Тем не менее, следователи нашли в его деле «зацепку» — Штрейхер не высказал никаких возражений против последовавшего вслед за событиями «Хрустальной ночи» сноса главной синагоги Нюрнберга, обосновав ее снос с чисто градостроительной точки зрения, а именно — указав на то, что восточный стиль архитектуры синагоги не гармонирует с общим готически-средневековым архитектурным обликом древнего имперского города Нюрнберга; религиозное же значение синагог как мест отправления культа и посещения верующими для молитвы Штрейхер всегда упорно отрицал, считая их, на основании знаний, почерпнутых им, как он сам утверждал, из Талмуда, исключительно местами заключения коммерческих сделок между иудейскими «жуликами, пройдохами и интриганами».

В результате Юлиус Штрейхер очень скоро превратился во «врага № 1» всего организованного «международного иудейского сообщества» (по его же собственному выражению). Один из сотрудников издательства Штрайхера даже собрал целую коллекцию нападок на «франкенфюрера», публиковавшихся в международной прессе, и даже собирался издать эти тысячи гневных филиппик в виде отдельной антологии под ироничным названием «Штрейхер, кровавый деспот из Франконии», однако претворению этого замысла в жизнь помешало начало Второй мировой войны.

Между тем, заветной мечтой Штрейхера, по его же собственным словам, было вовсе не поголовное истребление всего еврейского населения Германии. Он хотел лишь дожить до того дня, когда все иудеи будут, в конце концов, изгнаны за пределы дорогого ему Фатерланда. Он утверждал, что даже многие из аккредитованных в Германии зарубежных дипломатов мысленно аплодируют его активной антисемитской деятельности.

К числу этих симпатизирующих ему предмтавителей диплоиатического корпуса Юлиус Штрейхер относил, в частности, посла Французской республики в Третьем рейхе Андре Франсуа-Понсе, с которым он лично познакомился на партийных съездах НСДАП в Нюрнберге и с тех пор не раз встречался как в официальной, так и в неофициальной обстановке. Когда другой его добрый знакомый, потомок пророка Мухаммеда, заклятый враг сионизма и воссоздания иудейского государства в Святой Земле — Великий муфтий Иерусалимский Али Амин аль-Хуссейни — со всей мусульманской прямотой заявил Штрейхеру в откровенном разговоре о том, что вопрос о переселении иудеев из Германии в Палестину, с его точки зрения, не подлежит даже обсуждению, Штрейхер (подобно самому Гитлеру) склонился в пользу так называемого «Мадагаскарского плана» (согласно которому евреев надлежало переселить на остров Мадагаскар) как единственного действительно реального и окончательного решения «еврейского вопроса».

Впрочем, к описываемому времени его мнение перестало иметь какой-либо вес в Третьем рейхе, поскольку Штрейхер, как уже упоминалось выше, впал в немилость у высшего руководства национал-социалистической Германии из-за того, что позволил себе в «недопустимых выражениях» высказаться против «аризации» (экспроприации еврейской собственности в пользу арийского капитала) в той форме, в которой она проводилась в Германии после «Хрустальной ночи» 1938 года.

Между тем, главным сторонником как раз такой формы «аризации» был не кто иной, как Герман Геринг. Именно это, а вовсе не «порнографический характер» юдофобских публикаций в «Штюрмере» послужило истинной причиной его опалы. 13 февраля 1940 года Верховный партийный суд НСДАП во главе с Высшим партийным судьей обергруппенфюрером СА Вальтером Бухом признал Юлиуса Штрейхера более «не пригодным к руководству людьми» и освободил его ото всех занимаемых партийных должностей. Тем не менее, Гитлер дозволил Штрейхеру по-прежнему издавать журнал «Дер Штюрмер» и сохранил за ним звание гауляйтера (как почетный титул).

Впавший в немилость у «властей предержащих» (чем он был обязан, в первую очередь, Герману Герингу) Штрейхер удалился на свою ферму Плайкерсгоф, расположенную в его родной Франконии. На клочке земли, купленной на собственные деньги, Штрайхер построил там ферму с коровником (по-немецки «бауэрнгоф», то есть, собственно говоря, «крестьянский двор» — аналог древнегерманского «гарда» или «горда» — сравни со славянскими словами: «град», «город», «огород»), где и прожил всю войну, не поддерживая никаких контактов с какими бы то ни было властными структурами национал-социалистического режима.

Между тем, Юлиуса Штрейхер на протяжении долгих лет был единственным близким другом фюрера и рейхсканцлера Адольфа Гитлера, которому тот позволял обращаться к себе на «ты» (после расстрела эсэсовцами также пользовавшегося этой привилегией начальника штаба штурмовых отрядов (СА) НСДАП капитана Эрнста Рема в «ночь длинных ножей» в 1934 году). Но поведение фюрера в этой истории ужаснуло и оттолкнуло Штрейхера. Гитлер заявил, что «если в ходе разбирательства кто-нибудь (то есть, возможно, и Штрайхер — В.А.) окажется уличенным во лжи, он будет расстрелян». До расстрелов на этот раз дело не дошло, но из всего случившегося Штрайхер сделал для себя очередной неутешительный вывод — в критических обстоятельствах фюрер вполне способен проявить не просто необходимую твердость, но и «слепую и бесчеловечную жестокость».

И вот настал тот день, когда бывший гауляйтер Франконии, владелец и издатель еженедельника «Дер Штюрмер» Юлиус Штрейхер был арестован офицером американских оккупационных войск, майором Генри Блиттом, прибывшим за ним «по наводке» 22 мая 1945 года в крестьянский дом в Вайдбруке (Тироль), где «франкенфюрер» проживал в уединении под чужим именем, совсем по-мужицки отпустив себе бороду. Когда ему было приказано назвать свое подлинное имя, бывшему гауляйтеру не оставалось ничего другого, как признаться: «Юлиус Штрейхер». Произведя арест, майор Блитт препроводил его в тюрьму Зальцбурга, где арестованного сразу же заковали в наручники, которые ни разу не снимали с него в течение последующих пяти дней.

23 мая Штрейхера, все еще закованного в наручники и одетого только в нижнюю рубашку и кальсоны, перевезли в тюрьму баварского города Фрейзинг, где он был заключен в карцер. В карцере не имелось не только окон, но и кровати и даже стула, так что спать заключенному приходилось на холодном каменном полу.

Несколько дней спустя, после перевода в тюрьму города Висбадена, где условия содержания были несколько приличнее, заключенный Штрейхер записал в своем тюремном дневнике, что во фрейзингской тюрьме американцы два-три раза в день ставили его «к стенке» с поднятыми над головой руками, скованными наручниками, после чего негр-рядовой, а чаще — белый офицер военной полиции США хлестал заключенного кожаной плетью по половым органам. Как только Штрейхер пытался опустить руки, чтобы прикрыть гениталии от ударов плети, ему немедленно наносился удар прямо в пах ногой, обутой в тяжелый армейский ботинок. В результате не только гениталии, но и вся промежность заключенного Штрайхера постоянно пребывали в страшно распухшем состоянии.

После очередного избиения белый офицер военной полиции удалялся, после чего наступал черед рядового состава доблестной армии США. Рядовые (обычно негры) в течение дня неоднократно заставляли заключенного Штрейхера открывать рот, чтобы плюнуть ему туда. Если заключенный отказывался открыть рот, американцы насильно разжимали ему челюсти деревянной палкой, и все-таки плевали Штрайхеру в рот.

Кроме того, тюремщики заставляли заключенного гауляйтера пить из «параши». Если он отказывался пить из «параши», его избивали кожаной плетью. Заходя в камеру Штрейхера, белый офицер военной полиции США непременно выдергивал ему несколько волосков с груди или из бровей (Штрайхер был совершенно лыс, и потому с головы ему выдергивать было просто нечего — к величайшей досаде заокеанского «солдата свободы»). Питаться узника заставляли исключительно протухшими объедками и картофельной шелухой. Когда же Штрейхер однажды дерзнул отказаться употребить в пищу какие-то совершенно сгнившие помои, принесенные ему «на обед», чернокожие тюремщики повалили заключенного на пол и заставили лизать свои армейские ботинки.

Наконец, 26 мая ему приказали готовиться к поездке в Висбаден. За пару часов до отъезда негр-рядовой, самодовольно ухмыляясь, сказал узнику на смеси английского языка с немецким: «Ну, теперь-то они тебя убьют!» и сделал при этом недвусмысленный жест, проведя ребром ладони по горлу, чтобы у заключенного не оставалось ни малейших сомнений в том, что его ждет. Вслед за тем чернокожий солдат отвел Штрейхера в уборную, выбросил сорванное с него грязное тряпье в выгребную яму и велел ему переодеться в несколько более приличное «шмотье». Однако приказать Штрайхеру переодеться тюремщику было проще, чем заключенному выполнить приказание — ведь наручники с бывшего гауляйтера так и не сняли. Пришлось ему одеваться в наручниках, что оказалось весьма непросто. Наручники с него сняли лишь после того, как доставили в Висбаден. В висбаденской тюрьме Штрейхеру впервые с момент ареста начали оказывать медицинскую помощь.

Тем временем сын Роберта Г. Джексона, главного американского судьи на предстоящем Нюрнбергском процессе и, между прочим, видного масона, Билл Джексон, получив сведения о том, что Гитлер, якобы, скрывается в пещере неподалеку от фермы Юлиуса Штрейхера, отправился в район Плайкерсгофа на поимку фюрера, однако вернулся (по воспоминаниям его отца) «без Гитлера, но с кое-какими трофеями (sic! — В.А.) из дома Штрейхера».

Юлиус Штрайхер, сидевший к тому времени уже за решеткой, естественно, не имел никакой возможности воспрепятствовать расхищению своего имущества «на сувениры».

Между тем военно-судебные власти стран антигитлеровской коалиции приняли решение включить имя Штрейхера в список главных военных преступников, судьбу которых предстояло решить Международному трибуналу держав-победительниц в Нюрнберге. Будущих подсудимых доставляли со всей Германии в «лагерь для военнопленных» Мондорф (в действительности этот «лагерь» представлял собой наскоро переоборудованную под тюрьму гостиницу «Гранд-отель» в люксембургском городке Бад-Мондорф). Оказавшись в Мондорфе, Штрейхер был приятно удивлен тому, что в «лагере» с ним и другими узниками, как ему показалось, обращались лучше, чем в висбаденской тюрьме.

Однако другие заключенные поспешили разуверить его в этом, недвусмысленно разъяснив бывшему гауляйтеру Франконии, что тому не следует обольщаться — в действительности мондорфский «лагерный» персонал скрывал за маской внешней корректности ту же самую ненависть. В Мондорфе Штрейхер вновь встретился бывшим рейхсмаршалом Германом Герингом, своим давним товарищем по партии и в то же время виновником своей опалы (впоследствии тюремщики, отделив Геринга и Штрейхера от массы остальных заключенных, посадили их на время приема пищи за отдельным столом, из-за которого оба «главных заговорщика» не могли переговариваться с другими).

Перед лицом общего несчастья «франкенфюрер», судя по всему, по-христиански забыл рейхсмаршалу все былые обиды (что, между прочим, характеризует его, как человека не злопамятного и великодушного). Согласно записям в дневнике Юлиуса Штрейхера, с которым тот не расставался до самой смерти, Герман Геринг выразил уверенность, что союзники по антигитлеровской коалиции не смогут возложить на него вину за участие в войне, которой он никогда не хотел, но в которой он был обязан выполнять свой долг, как и всякий солдат. На это Штрейхер ответил ему:

«Можно не сомневаться, что иудеи сделают все от них зависящее, чтобы увидеть нас повешенными».

Невзирая на эту перспективу, заключенный Штрейхер, положившись во всем на Бога, писал в «лагере» Мондорф акварели и составлял свое политическое завещание. С этой целью он специально еще раз перечитал Священное Писание, сделав из него соответствующие выписки. Некоторые из товарищей «франкенфюрера» по несчастью отметили в «лагерных» дневниках свое неподдельное восхищение поведением Штрейхера, упорно не желавшего сгибаться под бременем столь драматических для заключенных обстоятельств. Когда их перевозили на грузовиках из «лагеря» Мондорф через всю южную Германию в Нюрнбергскую тюрьму, последний правитель Третьего рейха, гросс-адмирал Карл Денниц, сказал Штрейхеру: «За Вашу судьбу я спокоен. Меня волнует другое — как смогут пройти через все это все остальные!».

Особенно удручало по-прежнему одержимого «иудейской темой» бывшего гауляйтера Франконии непропорционально большое, по его мнению, число иудеев среди тех, кто допрашивал заключенных. Впрочем, он подходил к этому вопросу достаточно дифференцированно, стараясь избегать огульных подозрений, и потому в его дневнике сохранились записи следующего содержания:

«Среди англичан нет ни одного иудея. У американцев же сплошь одни иудеи…и только один у русских». Бывшим гауляйтером присутствие иудеев среди дознавателей воспринималось как настоящее бедствие. Вездесущие иудеи чудились ему буквально повсюду. Штрейхеру казалось, что они буквально заполонили собой и здание суда, и здание тюрьмы, о чем свидетельствуют его дневниковые записи:

«Два раза в день по коридору проходит женщина в мундире лейтенанта (иудейка) и с довольной ухмылкой заглядывает в дверной глазок моей камеры, как бы говоря: «Здесь он, здесь…Уж теперь-то он никуда от нас не денется!». Переводчик в пенсне — иудей, профессор Колумбийского университета. Он часто бывает в моей камере и думает, что я не догадался, что он иудей». Русские же, напротив, производили на Штрайхера очень сильное впечатления: «От них исходит какая-то чудовищная энергия. Захват ими всей Европы для русских — лишь вопрос времени».

Когда к допросам Штрейхера приступила советская следственная комиссия, одним из первых вопросов советских следователей было, действительно ли Штрейхеру было в свое время запрещено заниматься преподавательской деятельностью в школах из-за того, что он был уличен в сексуальных домогательствах к своим ученикам (а по некоторым слухам — даже в «совращении несовершеннолетних»).

— «Кто вам сказал такое?» — поинтересовался Штрайхер, оскорбленный до глубины души.

— «Об этом писали в газетах».

— «Ах, вот оно что… — протянул Штрейхер, как показалось следователям, даже с некоторым разочарованием в голосе. — Ну, если вы верите всему, что пишут в этих помойных иудейских газетенках…».

Поразмыслив некоторое время, он порекомендовал советской следственной комиссии — на тот случай, если ее, конечно, интересует нечто более основательное! — ознакомиться с официальным заключением Мюнхенского Верховного дисциплинарного суда, согласно которому Юлиус Штрейхер был лишен права преподавания вовсе не за сексуальные домогательства, а за участие в путче Гитлера-Людендорфа 8–9 ноября 1923 года. Возникла пауза, после чего советские дознаватели, первыми нарушив молчание, объявили: «На сегодня это все».

В тот день Штрейхер записал в своем тюремном дневнике: «Они хотели объявить меня сексуальным преступником. В глазах публики это должно было выглядеть несомненным очком в их пользу в игре против меня как одного из Главных Военных Преступников».

От зоркого взгляда Штрейхера не ускользнуло, что ведший на этот раз допрос «русский» дознаватель выглядел «чертовски по-еврейски» («фердаммт юдиш»).

Для союзников по антигитлеровской коалиции имело значение, прежде всего, то, что Штрейхер являлся в их глазах «профессиональным антисемитом», но они старались в своих гневных филиппиках уделять не меньшее значение его репутации «любителя порнографии». Так, присутствовавшая на Нюрнбергском процессе английская писательница Ребекка Уэст не нашла для бывшего гауляйтера Франконии иных слов, кроме «грязного развратного старикашки, из тех, кого следует опасаться в малолюдных парковых аллеях» (остается только догадываться о том, какой опыт общения имелся у нее с подсудимым или ему подобными).

Впрочем, этот ярлык был навешен на Штрейхера еще задолго до Нюрнбергского процесса, и, казалось бы, не составляло большого труда подвести его под виселицу, но…оставалось по-прежнему неясным, в каких именно конкретных преступлениях требовалось признать его виновным для вынесения смертного приговора? Именно с выработкой конкретной формулировки обвинения против подсудимого Штрейхера у обвинителей возникали большие затруднения. Ведь он сам никого своими руками не убил (по крайней мере, после окончания Первой мировой войны в 1918 году), не подписал ни одного смертного приговора, не участвовал ни в пресловутой конференции в Ваннзее по «окончательному решению еврейского вопроса», ни в депортации иудеев на Восток…

24 октября 1945 года в тюремной камере покончил с собой один из главных обвиняемых — бывший глава «Дойче Арбайтсфронт», то есть «Германского Рабочего Фронта» (Центрального Совета профессиональных союзов Третьего рейха) доктор Роберт Лей. По официальной версии, вождь немецких профсоюзов удавился, забив себе рот лоскутками материи, вырванными из тюремной одежды, и туго обвязав себе вокруг шеи смоченное в воде и выжатое полотенце, которое, по мере высыхания, все туже сжимало ему горло, пока Лей не скончался в результате асфиксии.

По некоторым данным, идею удавиться якобы вынашивал и Юлиус Штрейхер, решившийся, однако, по трезвом размышлении, не «дезертировать с поля боя», а все же досмотреть эту «последнюю битву с врагами Рейха» до самого конца, чего бы это ему ни стоило. Во всяком случае, он отметил в своем дневнике: «Полагаю, Лей удавился потому, что мы не получаем с воли ничего, даже нательных рубашек. Я и сейчас пишу эти строки на «столе», представляющем собой простую картонную коробку (по-немецки: «паппкартон»- В.А.) с парой подложенных под нее деревяшек». Кроме того, Штрайхеру приходилось чистить зубы и умываться с использованием воды из унитаза. Это было, конечно, несколько приятнее, чем пить из «параши», но, тем не менее, также было направлено на то, чтобы сломить его волю. Что и говорить, у американцев Штрайхер явно не пользовался симпатией.

Несмотря на тяжелые физические и психологические условия заключения, бывший гауляйтер Франконии по-прежнему живо реагировал на все происходящее, занося в свой дневник соответствуюшие записи. Об этом свидетельствует следующий эпизод. Перед судом в качестве одного из главных военных преступников должен был предстать семидесятипятилетний германский промышленник Густав Крупп фон Болен унд Гальбах. Когда же экспертная врачебная комиссия держав-победительниц убедилась в невозможности выполнения этого намерения по состоянию здоровья Круппа-старшего, было предложено заменить его в качестве подсудимого собственным сыном — Альфредом.

Между прочим, это предложение, в случае его осуществления на практике, подпадало под одну из статей обвинения, выдвинутого юстицией стран-победительниц против поверженного национал-социалистического режима, и осуждавшего гитлеровскую практику «зиппенгафт», то есть, привлечения к судебной ответственности, в случае невозможности самого преступника предстать перед судом, его родственников. Но, как говаривал «великий гуманист» товарищ Сталин, «сын за отца не отвечает», и потому, по настоянию, прежде всего, английских обвинителей Шоукросса и Лоуренса, предложение заменить Альфредом Круппом на скамье подсудимых собственного отца было отклонено.

Интересно, что Юлиус Штрейхер, отдавая дань справедливости, отреагировал на это следующей записью в своем дневнике: «Англичане добились признания своей позиции касательно того, что, несмотря на возможность замены на военных трибуналах одного подсудимого военнослужащего унтер-офицерского состава другим, делать этого все же нельзя в том случае, если на скамью подсудимых вместо одного обвиняемого, который либо не способен отвечать на обвинение по состоянию здоровья, либо вообще уже мертв, предлагается усадить, в качестве ответственного за него преемника, его сына. Этот эпизод показывает, что английским судьям присуще, по крайней мере, похвальное стремление к тому, чтобы не жертвовать всеми своими моральными устоями ради ускорения начинающих разворачиваться событий».

И вот Нюрнбергский процесс начался. В свой первый день в суде Юлиус Штрейхер видел и воспринимал все происходящее совершенно отличным от своих товарищей по заключению образом. Для него это было последней возможностью «скрестить мечи с иудеями». Он сосредоточенно и по мнению наблюдателей, даже «одержимо» вглядывался в лица всех членов трибунала, чтобы позднее записать в своем дневнике: «Один из двух французов — стопроцентный иудей. Всякий раз, когда я смотрю на него, ему сразу становится от этого как-то не по себе, он начинает энергично вертеть в разные стороны своей черноволосой головой и нарочито озабоченно кривить свою рожу, обтянутую кожей нездорового, желтого цвета».

Подобно Герману Герингу, Штрейхер не питал ни малейших иллюзий по поводу исхода процесса лично для себя, считая смертный при говор себе заранее предрешенным. Об этом свидетельствует, в частности, следующая дневниковая запись Штрайхера, сделанная в день открытия процесса: «Для тех, кто еще не совсем ослеп, не может быть ни малейшего сомнения в том, что в зале суда гораздо больше иудеев и полу-иудеев, чем неиудеев. Три четверти всех журналистов, почти все переводчики, стенографисты — как мужчины, так и женщины — а также все остальные помощники — бесспорно, иудейского происхождения. Как презрительно и самодовольно ухмыляются они, глядя на нас, ведь мы — обвиняемые и сидим на скамье подсудимых… На их лицах так и читается глумливая фраза: Ну, теперь-то вся их шайка, и даже Штрайхер, у нас в руках! Боже всемогущий! Хвала Иегове и хвала Аврааму, отцу рода нашего!».

Интересно, что сильное впечатление во время процесса на Штркйхера вновь произвели «русские» (советские представители, восседавшие судейских креслах). Как «франкенфюрер» не преминул отметить в своем дневнике, «эти двое русских были в полной парадной форме, находя ее наиболее приличествующей для военного трибунала»; они имели безупречную офицерскую выправку, что особенно радовало глаз в сочетании с их мундирами, сшитыми по подобию военной формы, принятой в дореволюционной Царской армии.

По истечении нескольких дней Штрейхер заметил, что все более благоприятное впечатление на него производят также оба английских судьи — люди высокого роста, крупного телосложения, нордического типа, с аристократическими манерами. Один из них (Лоуренс), как сразу абсолютно точно определил Штрейхер, был лордом, другой же — сэр Норман Биркетт — «обладал крупным массивным черепом и взглядом, идущим, казалось, из самых глубин его души и пронизывающим все насквозь». По мнению Штрайхера, «он гораздо лучше смотрелся бы не на судебной, а на церковной кафедре в роли проповедника».

Пытаясь воспользоваться широко распространенными среди противников Штрейхера представлениями о нем, как о «психопате» и «патологическом типе», адвокат бывшего издателя «Штюрмера» (назначенный его защитником против собственной воли и носивший — по иронии судьбы! — фамилию Маркс), ходатайствовал перед трибуналом о проверке психической вменяемости своего подзащитного. Однако медицинские эксперты обвиняющей стороны признали бывшего гауляйтера «достаточно нормальным для того, чтобы отвечать перед судом за свои преступления».

Дни шли за днями, а Штрейхер все забавлял себя тем, что старался выявить очередного иудея в море лиц, представавших его взору в зале судебных заседаний, стремясь определить, «кто именно из них — ублюдок с иудейской кровью в жилах или кто из них женат на иудейке». Особенно поражало бывшего гауляйтера «чудовищное безобразие» появлявшихся в зале суда американок — со своего места на скамье подсудимых он мог прекрасно разглядеть всех стенографисток и машинисток-секретарш, сидевших прямо перед судьями и с отсутствующим выражением лиц двигавших челюстями, жуя резинку, в то время как их карандаши с непостижимой скоростью порхали над блокнотами, а пальцы строчили по клавишам крохотных пишущих машинок с особым стенографическим шрифтом. «Франкенфюрер» не преминул язвительно отметить в своем дневнике, что «у особей женского пола американской разновидности способность к высокой производительности труда неразрывно сочетается с ужасающим физическим уродством».

«Обвиняемые выглядели усталыми и нервными» — передразнил Штрейхер в одной из последующих дневниковых записей вызвавшую его особое раздражение фразу из какой-то газетной статьи. — Пусть кто-нибудь из этих господ газетчиков посидит месяца три в тюремной камере, куда почти не проникает дневной свет, да попишет вечером при тускло мерцающей лампочке ту пару часов, на которые ему только и будут выдавать ручку или карандаш надзиратели, выводящие его на прогулку в тюремный двор на пятнадцать, от силы — на двадцать минут в день, и не дающие ему после этого спать, то и дело заглядывая в его камеру по ночам, — тогда ион, наверное, тоже будет выглядеть несколько «усталым и нервным» на судебных заседаниях!».

По действовавшим в описываемое время нормам общего права Юлиус Штрейхер подпадал под категорию обвиняемых, которым, по совокупности совершенных ими преступлений, в лучшем случае грозил незначительный срок тюремного заключения. Столь строгое следование этим нормам предписывалось новым Лондонским статутом, призванным продемонстрировать, таким образом, свою силу и действенность. Тем не менее, судья Джексон был твердо уверен в том, что ни один из обвиняемых не избежит сурового приговора. Впрочем, он не преминул подчеркнуть в своей вступительной речи, что «даже если кто-либо из обвиняемых и будет оправдан этим трибуналом, его необходимо будет передать для дополнительных судебных разбирательств «нашим континентальным союзникам».

Тем временем доктор Маркс, назначенный — против своей воли! — защитником Штрейхера, оказался объектом злобных нападок со стороны газетчиков. Его адвокатская контора регулярно подвергалась обыскам, а сам он постоянно пребывал под «дамокловым мечом» внезапного ареста без предъявления обвинения и тюремного заключения на неопределенный срок.

Из соображений собственной безопасности доктору Марксу приходилось даже — насколько это можно было делать адвокату, не нарушая правил приличия! — всячески отмежевываться от своего подзащитного, доставлявшего ему одни беспокойства. Опасения адвоката вовсе не были лишены оснований — один из защитников другого подсудимого, бывшего имперского министра и протектора Богемии и Моравии Константина барона фон Нейрата, был именно подобным образом подвергнут аресту среди бела дня и тюремному заключению в течение шести недель без предъявления какого-либо обвинения. К тому же адвокатам защиты не было дозволено подвергать сомнению юрисдикцию трибунала или непредвзятость судей.

Штрейхер прокомментировал это следующей дневниковой записью: «Право обвиняемого дать отвод судье по причине недостаточной беспристрастности последнего соответствует общепринятой судебной практике. И в самом деле — что это будет за суд, если, например, судья окажется родственником представителя противной стороны? В этом показательном суде над побежденными победители являются одновременно и обвинителями, и судьями, поэтому они просто не могут быть беспристрастными, что и очевидно, и неизбежно.

Прекрасно отдавая себе в этом отчет, они заранее установили соответствующее правило, изначально лишающее обвиняемых возможности оспаривать справедливость отправляемого «правосудия». Вот в чем состоит смысл всего этого фарса!» — продолжал яснее ясно излагать свои мысли на бумаге бывший гауляйтер — «Данный процесс не сулит ничего хорошего обвиняемым, поскольку правосудие в этом случае слепо и пристрастно; перед судом была поставлена задача придать несправедливости видимость законности, скрыть произвол, творимый им под личиной отправления правосудия».

Так, например, Штрейхер ходатайствовал перед судом о вызове в качестве свидетеля бывшего шефа нюрнбергской полиции, обергруппенфюрера СА Оберница. Он просил у суда дозволить Оберницу дать свидетельские показания касательно конфликта, происшедшего между ними в ноябре 1938 года, когда Штрейхер пытался отмежеваться от разрушения Нюрнбергской синагоги в ходе событий, последовавших за «Хрустальной ночью» (впоследствии ему удалось оправдать это требованиями архитектурного плана перестройки города). Но суд отклонил просьбу о вызове этого свидетеля.

Характерно, что прибывший в Нюрнберг 26 ноября 1945 года из Москвы кровавый прокурор сталинских «показательных процессов» Андрей «Ягуарьевич» Вышинский на торжественном ужине в «Гранд-отеле», данном в его честь западными союзниками, подняв бокал, во всеуслышание заявил: «За обвиняемых! Чтобы их путь из суда вел прямиком в могилу!».

В довершение ко всему, трибунал стремился подавить в зародыше любые попытки заключенных поднять вопрос об условиях их содержания в тюрьме. Когда Штрейхер однажды попытался выступить против практиковавшихся во время допросов таких «мер воздействия», как избиения допрашиваемых, что нередко приводило к физическим увечьям (у самого Штрейхера было, например, серьезно повреждено колено) и направил по этому поводу официальный протест на имя судьи Джексона, судья распорядился уничтожить эту бумагу и даже не вносить ее в реестр проходящих документов.

По воспоминаниям уцелевших после процесса обвиняемых, приговоренных к различным срокам тюремного заключения, царившее в те дни повсеместное настроение можно было охарактеризовать одним единственным словом — месть. Око за око, зуб за зуб, смерть за смерть! Атмосферу тех дней наглядно характеризовало письмо, полученное судьей Джексоном от богатого нью-йоркского предпринимателя Эрнеста Шенфельда и содержавшее, в частности, следующие строки: «Если это представится возможным, то моим страстным желанием было бы, в случае и после вынесения смертного приговора Юлиусу Штрейхеру, не только присутствовать при его казни, но и принять личное непосредственное участие в приведении приговора в исполнение». Автор письма выражал готовность взять на себя все транспортные расходы и даже — сверх того! — предлагал судье Джексону крупную денежную сумму в знак «персональной благодарности» от себя лично.

Штрейхер с самого начала неустанно повторял, что этот процесс олицетворяет собой «триумф мирового иудейства». Он был твердо убежден в том, что «умрет, как мученик» — именно потому, что «всегда вел непримиримую борьбу с иудеями». Но фактом по-прежнему оставалось то, что ему не было никакой нужды оправдываться в причастности к актам массового уничтожения евреев, ибо, начиная с 1939 года, он попросту уже не занимал никаких официальных должностей в Третьем рейхе.

Поэтому психоаналитик доктор Гильберт, обследовавший «умственно-психологическое состояние» каждого из обвиняемых, предрекал, что защита Штрайхера будет основываться на «причудливых» ссылках на некие «духовные прозрения», «мировой сионизм», «учение Талмуда», и что на эти доводы «вряд ли стоит отвечать серьезными контраргументами».

В то же время доктор Гильберт всерьез предлагал выдвинуть против Штрейхера, к примеру, обвинение в «предательстве германской молодежи» — не в последнюю очередь, потому, что один из обвиняемых, бывший глава молодежной организации НСДАП — «Гитлеровской молодежи» («Гитлерюгенд») и гауляйтер Вены Бальдур фон Ширах заявил на суде, что во всплеске антисемитизма в Германии, в котором обвинялся в первую очередь издаваемый Штрайхером еженедельник «Дер Штюрмер», в действительности была гораздо больше повинна книга американского «автомобильного короля» Генри Форда «Вечный жид» (известная также под названием «Иуда сквозь эпохи», а в русском переводе как «Международное еврейство»), издававшаяся многомиллионными тиражами по всему миру (кроме единственных в описываемое время «политкорректных» стран — СССР и Монгольской Народной Республики).

Между тем, Генри Форд на момент Нюрнбергского процесса был еще жив, вполне здоров, а скандальное судебное разбирательство по поводу его юдофобской книги было еще впереди. Судья Паркер подчеркивал, что «Штрейхер вообще не имеет никакого отношения ни к заговору (с целью захвата Европы и мира, как гласил один из главных пунктов обвинения — В.А.), «ни вообще к какому бы то ни было планированию».

Тем не менее, все судьи были едины в стремлении повесить Юлиуса Штрейхера во что бы то ни стало — причем все равно, за что. Лишь бы повесить. Но, поскольку для этого необходимо было все же вынести по пунктам конкретный приговор с указанием вины, за которую бывший гауляйтер Франконии будет отправлен на виселицу, между представителями обвинения постоянно возникали серьезные разногласия.

Предлагалось, например, признавать подсудимых виновными и определять тяжесть их вины и суровость приговора в соответствии с положением и должностями, занимаемыми теми в прошлом. Так, советский обвинитель Волчков заявил, что «Штрейхер был близко связан с Гитлером лично» — это представлялось ему достаточно веской причиной для отправки экс-гауляйтера на виселицу. На это судья Биддл возразил, что ему кажется нелепым считать какого-то «мелкого ненавистника евреев заговорщиком» на основании лишь того, что он был личным другом Гитлера, или гауляйтером, или нацистом.

Тем не менее, в конце концов, Штрейхер был признан виновным по пунктам 1 и 4 и приговорен к повешению вместе с Герингом, фон Риббентропом, Кейтелем, Кальтенбруннером, Борманом (приговоренным к смерти заочно), Розенбергом, Йодлем, Франком, Фриком, Заукелем и Зейс-Инквартом.

Совершенно спокойно выслушав вынесенный ему приговор, Юлийс Штрейхер твердо и наотрез отказался ходатайствовать перед судом о помиловании. Видимо, в наказание за очередное проявление «строптивости», выразившееся на этот раз в категорическом отказе от подачи апелляции, тюремщики отнеслись к нему наименее снисходительно, по сравнению со всеми другими приговоренными. Его старший сын, бывший офицер «Люфтваффе», и жена Штрейхера Адель были допущены на последнее свидание с приговоренным перед казнью всего лишь на сорок пять минут.

В одной из своих последних бесед Штрейхер, между прочим, упомянул о своем заклятом враге — шефе Нюрнбергской полиции Бенно Мартине, который пытался уйти от ответственности, утверждая, что в действительности являлся глубоко законспирированным участником антигитлеровского Сопротивления. «Да если бы я лишь раскрыл рот по поводу Мартина», — многозначительно намекнул Штрейхер, — ему тоже пришлось бы совершить «прыжок в высоту».

«Франкенфюрер» подчеркнул, что первоначально обдумывал возможность самоубийства, однако затем отказался от этой мысли, решив, что гораздо важнее заявить на суде о том, почему он так настойчиво боролся против иудеев. Он до самого конца так и не изменил своего мнения о них в лучшую сторону, и менее всего — здесь, во время Нюрнбергского процесса, который от начала до конца считал окончательным подтверждением всего того, что он всегда думал и говорил об иудеях.

При прощании с сыном, Штрейхер заверил его, что даже у подножия виселицы не преминет еще раз публично присягнуть на верность Адольфу Гитлеру, а напоследок убежденно произнес: «Геринг, Кейтель и Йодль — все они умрут также достойно, как и подобает мужчинам!».

Как известно, имперскому маршалу Герману Герингу удалось избежать позорной смерти в петле, приняв яд, тайно переданный ему в камеру неизвестно кем. Встревоженные самоубийством главного обвиняемого, генералы-члены Четырехсторонней комиссии по приведению казни в исполнение — приказали тюремщикам завернуть всем осужденным, остававшимся пока что в живых, руки за спину и сковать их в таком положении стальными наручниками. Наручники было приказано расстегнуть и снять их с осужденных лишь после прибытия на место казни, после чего немедленно заменить их прочными шелковыми шнурками, которые предполагалось развязать лишь за считанные секунды перед тем, как опора уйдет из-под ног стоящего под виселицей осужденного и веревочная петля затянется у него на шее.

Десятерых осужденных доставили из камеры смертников в помещение для казни по одному, неся их с четырех сторон за руки и за ноги лицом вниз. При этом американские палачи, по воспоминаниям очевидцев, проявили гораздо большую нервозность, чем те, кого они собирались казнить. Избежавший виселицы фельдмаршал Мильх записал в своем дневнике «по свежим следам», через несколько часов после казни: «Каждый из них принял свою смерть очень храбро. Один ами сказал о них: «У них в жилах лед вместо крови».

Последними словами осужденного Йоахима фон Риббентропа были: «Да хранит Господь Германию, и да будет Он милостив к моей душе. Мое последнее желание — объединенная Германия, взаимопонимание между Востоком и Западом и мир во всем мире».

Фельдмаршал Кейтель сказал перед смертью: «Более двух миллионов германских солдат умерли за свое Отечество. Теперь и я отправляюсь вслед за ними и за моими сыновьями, отдавшими все за Германию!».

Заукель произнес: «Я умираю невиновным. Да хранит господь Германию и да возвратит Он ей былое величие!».

Йодль был краток: «Приветствую тебя, моя Германия!».

Осужденные Фрик и Розенберг взошли на виселицу безропотно и встретили смерть в полном молчании.

Ганс Франк нашел в себе мужество для тонкой издевки, ограничившись выражением искренней благодарности за ту доброту, с которой с ним обращались тюремные надзиратели.

Зейс-Инкварт, как бывший юрист, был более многословен: «Надеюсь, эта казнь явится финальным актом в трагедии под названием «Вторая мировая война», и люди извлекут из этого примера должный урок для того, чтобы восстановить истинное взаимопонимание между всеми народами. Я верю в Германию!».

Фрик громко и отчетливо выкрикнул: «Да здравствует вечная Германия!».

Штрейхер, у которого было сильно повреждено колено, очень беспокоился, сможет ли он подняться по ступенькам лестницы к виселице такой же твердой поступью и без посторонней помощи, как обещал это при прощании с женой и сыном. В ту последнюю встречу он даже сказал им, что специально тренируется для этого случая ходить без трости. В последний раз «франкенфюрер» совершил эти свои ежедневные упражнения накануне казни.

Казнь состоялась (как пишет известный британский историк Дэвид Ирвинг, «по причудливой иронии судьбы») 16 октября (в тринадцатый день двенадцатого месяца Адара) 1946 года, в день «веселого праздника Пурим» — одного из главных священных дней по иудейскому календарю, напоминающий о расправе иудеев со своим главным недоброжелателем Аманом, а заодно — с его десятью сыновьями и с 75 000 «зложелателями», «мыслящими недоброе об иудеях» «во дни» правления древнеперсидского царя Артаксеркса. Как известно из Книги Есфири, Аман и его десять сыновей были именно повешены (по ветхозаветному слову: «Проклят всяк висящий на древе»).

«Хайль Гитлер!» выкрикнул «франкенфюрер», стоя под виселицей. — Нынче у нас тут веселый иудейский праздник! Но все же это мой Пурим, а не ваш! Настанет день, когда большевики перевешают многих из вас, очень многих! А я ухожу к Богу!».

Палачи поспешили надеть Штрейхеру на голову черный мешок, но прежде чем люк успел уйти у него из-под ног, гауляйтер успел выкрикнуть: «Адель, моя любимая жена!».

Об этом заключительном эпизоде жизни и карьеры «франкенфюрера» автору, тогда еще молодому студенту-выпускнику, рассказывала Татьяна Григорьевна Ступникова, участвовавшая в Нюрнбергском процессе в качестве переводчицы, ставшая, волей судьбы, свидетельницей последних минут земного существования осужденных, и описавшая свои впечатления от процесса в книге воспоминаний «Ничего кроме правды», вышедшей впервые только в начале нынешнего, XXI, века.

После казни трупы осужденных были сфотографированы сначала в одежде, а затем — раздетыми донага. Затем тела уложили в гробы и вывезли из Нюрнберга в бывший германский концентрационный лагерь Дахау, превращенный, после капитуляции Третьего рейха, в лагерь американский. Там трупы были кремированы, а пепел казненных высыпан в реку Изар.

Между прочим, один из предприимчивых американских офицеров поспешил сделать на этом «событии века» свой маленький бизнес. Он договорился с местной типографией об изготовлении серии сувенирных почтовых конвертов с напечатанной на них эмблемой Международного военного трибунала, наклеенной негашеной почтовой маркой с видом Нюрнберга и списком имен всех повешенных, причем имя Геринга было напечатано на этих конвертах (то ли по ошибке, то ли сознательно — с целью придать конвертам дополнительной ценности, как филателистическому раритету) не с пометкой «казнен», а с пометкой «совершил самоубийство».


Трагедия генерала Краснова | Крест и звезда генерала Краснова, или пером и шашкой | О «коллаборационизме» казаков