home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЭМИЛИ


Глава 2


1933-1935

Женский монастырь Святого Распятия под Абергелем славился своими воспитанницами-сиротами, уже к четырнадцати годам полностью пригодными для работы служанками. Они умели аккуратно зашить самую сложную прореху, превосходно готовить, убирать, стирать, даже ухаживать за садом. Девочки были вежливыми, здоровыми, благочестивыми, очень религиозными и идеально воспитанными.

Из них получались замечательные домработницы, сиделки, кухарки, швеи. Воспитывали их в атмосфере если не любви, то доброты (физические наказания в монастыре были строго-настрого запрещены), и было похоже, что они вполне довольны своей судьбой и не ждут от жизни ничего другого.

Их образование ограничивалось предметами, которые могли пригодиться девушке, общественная роль которой заключалась в служении другим, – до того как она выйдет замуж за человека одного с ней класса, как правило кого-нибудь из слуг. Помимо навыков, необходимых для работы по дому, девочек обучали чтению и письму, а также основам арифметики и кое-чему из истории и географии. Считалось, что преподавать им естественные науки, литературу, искусство и обществоведение было бы напрасной тратой усилий: маловероятно, что кого-то могло заинтересовать мнение служанки о политической ситуации в России или о пьесах Шекспира. Однако при этом девочки учили наизусть катехизис, знали имена десяти последних Пап Римских и несколько церковных гимнов на латыни и могли в точности описать двенадцать кальварий [1] – последнее вбивалось им в головы особенно тщательно.

Желающих взять воспитанниц монастыря в услужение всегда было достаточно, они приезжали даже из Лондона – хотя в основном девочек отправляли в зажиточные католические семьи на границе Англии и Уэльса, в графства Чешир, Шропшир, Ланкашир… Иногда девочки оставались в монастыре и становились послушницами.

До отъезда из монастыря воспитанницы проводили почти все время в его стенах. Здесь проходило их обучение, а на мессу они ходили в маленькую часовенку. Службу проводил священник из семинарии, расположенной милях в двадцати от монастыря. Если кто-то из девочек заболевал, лечили их обычно сами монахини – за исключением случаев, когда требовалась изоляция или хирургическая операция.

В воскресенье после полудня девочек водили на прогулку по тихим пустынным полям. Они неизменно шли строем, разбившись по парам. Лишь изредка по пути им встречались случайные автомобили или велосипеды.

Два раза в год, в погожий весенний или осенний день, когда курортников было мало, старших девочек водили на берег моря в Абергель. Если это был первый выход в городок, девочки с изумлением разглядывали магазины и с опаской – выпускающие густой черный дым большие автобусы. Скопления людей вызывали у них смущение, особенно девочки старались не смотреть на женщин с непокрытыми головами, голыми ногами и почему-то раскрашенными красной краской губами. Мужчины в жизни воспитанниц практически не появлялись – священники, проводившие мессу, как правило, были уже стариками, – и долгое время девочки считали, что мир состоит почти исключительно из женщин. Однако в Абергеле они видели молодых мужчин – странных созданий с низкими звучными голосами. У некоторых даже росли волосы на лице, что девочки считали каким-то недугом. Когда же на пути процессии встречались подростки в шортах и с ободранными коленками, скалившие зубы и выкрикивавшие девочкам ужасные вещи, это становилось для них настоящим испытанием. Монахини требовали, чтобы в таких случаях воспитанницы в старомодных коричневых платьях и длинных белых передниках степенно шли дальше, крепко держась за руки и глядя только на спину идущей впереди девочки.

Монастырь с его каменными стенами и полами, высокими потолками и напоминающими пещеры комнатами был довольно мрачным местом. Летом здесь было прохладно, зимой – попросту холодно, а обстановка, как и пища, была весьма скудной. Помимо икон, статуй и многочисленных распятий, висящих на беленых стенах, в монастыре не было никаких украшений. В тех помещениях, которые посещали воспитанницы, также не было никаких часов. Тем не менее каким-то образом за временем в монастыре следили, ведь сигнал о начале занятий, приеме пищи или молитве подавался с помощью колокола.

Однако присутствие такого большого количества детей, явно довольных своим существованием вопреки трагическим обстоятельствам в их жизни, развеивало то мрачное впечатление, которое мог произвести монастырь на посетителя, оказавшегося по другую сторону крепких дубовых ворот.

– Пушечное мясо. Ты производишь пушечное мясо, – как-то в ветреный мартовский день сказала Эмили Дангерфилд своей сестре Сесилии, настоятельнице монастыря. Из высоких окон всегда прохладной кельи настоятельницы – которую скорее следовало назвать кабинетом – можно было увидеть деревья, ветви которых мерно раскачивались на фоне ярко-голубого неба.

– Ты хочешь сказать, что когда-нибудь моих девочек расстреляют из пушек? – с улыбкой спросила мать настоятельница, сидевшая за своим полированным столом. Она уже не в первый раз слышала от Эмили эти слова.

– Ты знаешь, что я хочу сказать, – слегка раздраженно ответила та. – Девочек воспитывают с одной-единственной целью: прислуживать другим, обстирывать их, готовить, убирать – словом, выполнять черную работу. Этот монастырь похож на завод, только его продукция наделена человеческой душой.

Настоятельница редко выходила из себя, но замечание сестры задело ее. В конце концов, что ее сестре было известно об управлении сиротским приютом?

– А что ты предлагаешь с ними делать? – вновь улыбнулась она. – Ты хочешь, чтобы мы поощряли их становиться актрисами, врачами, писательницами, политиками? Как ты думаешь, многие ли из них преуспеют, если их без малейшей поддержки выбросить в большой мир? У наших девочек нет родных, а мы даем им возможность найти надежное пристанище в чужой семье, откуда их хотя бы не будут гнать и где они смогут стать полезными другим людям.

– Полезными! – хмыкнула Эмили. – Ты говоришь о них так, словно это какие-нибудь стулья. Несколько лет назад я видела картину под названием «Метрополис», там было изображено механизированное общество. Так вот, ваш монастырь напомнил мне о ней.

– Эмили, ты говоришь ерунду, – возразила мать Сесилия, из последних сил стараясь говорить спокойно. – Я вижу, прожитые годы так и не научили тебя уважать чувства других людей.

– И не научат.

Эмили встала и начала расхаживать по комнате. Это была высокая женщина пятидесяти семи лет, во внешности которой были заметны остатки былой красоты. На ней был костюм в мелкую клетку и шляпка с вуалью. На спинке стула, с которого она встала, висело небрежно брошенное лисье боа. Эмили гордилась своей все еще стройной, гибкой фигурой. Ее сестра была на два года старше ее, и у нее также было стройное телосложение, хотя разглядеть очертания ее тела под многослойной тканью черного монашеского одеяния было сложно. На лице Сесилии, в отличие от лица Эмили, не было ни одной морщинки.

– Сестра, из чистого интереса – зачем ты сюда приехала? – спросила настоятельница. – Неужели твоя машина преодолела путь от Ливерпуля лишь для того, чтобы ты могла прочесть мне мораль? Нам, монашкам, разрешено только одно посещение в год, и то о нем следует предупреждать заранее. Я не могла отказать тебе во встрече, но ты вынудила меня нарушить мною же установленное правило.

– У меня была на то причина, сестренка. Я приехала, потому что мне нужна девочка.

– Что-что?

– Мне нужна одна из твоих девочек.

– Гм… Скажи, а твоя позиция не кажется тебе самой чуточку лицемерной?

– Нет. Ядам ей образование, обучу всему тому, чему вы здесь не хотите учить своих воспитанниц, постараюсь расширить ее кругозор…

– Эмили, если ты задумала провести опыт, советую тебе лучше приобрести горелку фирмы «Бансен».

Эмили села на стул и достала из сумочки серебряный портсигар и зажигалку, но, увидев, как нахмурилась ее сестра, вернула все на место:

– Извини, я забыла, что ты не одобряешь курения. Позволь тебе напомнить, что в молодости ты дымила как паровоз.

– Существует немало вещей, которые я делала в молодости, но от которых отказалась еще много лет назад.

– Причем курение – одна из наиболее безобидных, – подмигнула Эмили.

Но мать настоятельница не поддалась на провокацию.

– Все это давно в прошлом, – сказала она, однако решила ничего не говорить о кающемся грешнике. Это лишь вызвало бы новые насмешки Эмили.

– Ладно, давай серьезно, – сказала Эмили. – Насчет девочки. После того как Эдвин умер, а наши дети разъехались, мне стало очень одиноко в Брэмблиз. Дом такой большой и стоит так далеко от соседей… После того как я овдовела, мои так называемые подруги совсем меня бросили. Меня не приглашают в гости вот уже несколько лет.

– А почему бы тебе не продать Брэмблиз и не переехать куда-нибудь?

– Не могу, – поморщилась Эмили. – Дом не принадлежит мне, поэтому продать его я не имею права. Эдвин оставил Брэмблиз мальчикам, но он перейдет в их распоряжение только в том случае, если я уеду – или умру. Наверное, моему мужу привиделось, что я вышла замуж за какого-нибудь молодого проходимца и завещала дом ему, лишив сыновей наследства.

– Я всегда считала Эдвина мудрым человеком.

Эмили сделала вид, что не услышала этих слов:

– Я сильно нервничаю, когда остаюсь одна. Естественно, у меня есть слуги, но они не живут в доме. По ночам мне чудится какой-то шум, и я не могу заснуть.

Настоятельница сардонически приподняла бровь:

– И ты надеешься, что четырнадцатилетняя девочка защитит тебя?

– Она все время будет рядом, под одной крышей со мной, и мои нервы успокоятся.

– Эмили, даже не знаю, могу ли я доверить тебе одну из наших девочек. Ты испортишь ее. Уже через неделю она начнет курить и пить.

– Сесилия, как, однако же, плохо они усваивают принципы, которые вы им вбиваете в головы, если их так просто сбить с пути истинного!

Сестры рассмеялись.

– А почему ты не хочешь взять наемную компаньонку? – спросила настоятельница.

– О нет! – содрогнулась Эмили. – Какая-нибудь бедная, жалкая девушка без собственного жилья? Она будет соглашаться с каждым моим словом из страха, что я ее уволю.

– А ты надеешься, что моя девочка будет с тобой спорить? Разве это не противоречит теории пушечного мяса?

– Я научу ее не только курить и пить, но и перечить мне.

Настоятельница открыла ящик и достала книгу, в которую она вносила заявки на девочек. Она всегда очень тщательно выбирала будущих работодателей, требуя, чтобы они заранее приезжали побеседовать с ней. Сделав вид, что изучает свою книгу, Сесилия задумалась над просьбой сестры. Если бы она поместила Эмили в самое начало списка претендентов, это было бы самой отъявленной семейственностью. Однако Эмили была ее единственным родным человеком на земле, и Сесилия, несмотря ни на что, любила сестру. Их брат был убит в последние дни англо-бурской войны, а родители давно умерли. Но если она отдаст девочку Эмили, а та набьет ее голову всевозможной чепухой, не будет ли это слишком большой уступкой сестре?

Но если посмотреть на проблему с другой стороны, то одной из умных девочек представился шанс избежать существования, в котором будет только тяжелая неблагодарная работа (что правда, то правда!), и чего-то добиться в жизни.

Сложив руки на груди, Эмили пристально смотрела на сестру.

– Ну так как? – спросила она. – Сесилия, я ведь хорошо тебя знаю, хватит притворяться, что ты читаешь. Что ты мне ответишь?

Внезапно настоятельнице пришло в голову, что у нее появился шанс одним махом помочь как сестре, так и себе самой.

– У нас есть одна девочка, – тщательно подбирая слова, проговорила Сесилия. – Четырнадцать лет ей исполняется через месяц. Но я должна предупредить тебя, что она дерзкая, строптивая, шумная, упрямая и абсолютно неуправляемая. Иногда у нас вырастают воспитанницы, которые плохо подходят для уготованной им роли. Эта девочка работящая, но характер у нее совсем не сахар.

Эмили скорчила гримаску:

– А в ней есть хоть что-то хорошее?

– Она добрая, отзывчивая, забавная, любознательная и совсем ничего не боится.

– Гм… А тебе что-нибудь известно о ее родителях?

– Немного, – покачала головой монахиня. – Четырнадцать лет назад ко мне приехал один мужчина, хорошо одетый и весьма напыщенный валлиец. Отказавшись назвать свое имя, он поведал мне, что одна из служанок его жены ждет ребенка, и попросил меня принять младенца, в случае если это окажется девочка. Разумеется, я согласилась.

– А ты ему поверила? – заинтересованно спросила Эмили.

– Нет, конечно. Обнаружив, что его служанка беременна, такой человек в ту же минуту уволил бы ее. Я подумала было, что этот ребенок – плод его собственного романчика на стороне, но потом решила, что люди такого сорта не заводят любовниц. Я пришла к выводу, что, скорее всего, родить должна какая-то его родственница, возможно, дочь.

– А у этой неуправляемой девочки есть имя?

– Разумеется, есть. Неужели ты думаешь, что она прожила без имени все эти годы?

– Я имела в виду, когда ее к вам принесли, у нее уже были имя и фамилия? Или вы сами их придумали?

– Нет, имя у нее было. Ее зовут Руби О'Хэган. Послать за ней?

– Да, конечно!


Десять минут спустя в дверь постучали.

– Войдите, – сказала настоятельница.

На пороге появились монашка и девочка, довольно высокая для своих неполных четырнадцати лет. Если бы Эмили не знала, что воспитанниц монастыря кормят весьма неплохо, она наверняка подумала бы, что девочка голодала несколько недель, – Руби была очень бледной и худой. В глаза сразу бросались великолепные темные очи на осунувшемся лице, кроме того, у девочки был острый носик и тонкие, причудливо изогнутые губы. Коричневое форменное платье было ей слишком коротко, а запястья и лодыжки были чрезвычайно худыми. Под кожей были хорошо различимы кости. У девочки была пышная копна черных волнистых волос, удерживаемая коричневой ленточкой. В целом Руби производила довольно необычное впечатление: в ней одновременно ощущались хрупкость и сила.

Не произнеся ни слова, монашка поклонилась и ушла. Держа руки за спиной, девочка подошла к столу настоятельницы и остановилась.

– Преподобная мать, я опять плохо себя вела? – спросила она громким, низким для ее возраста голосом, в котором слышался ирландский акцент. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: многие монашки были родом из Ирландии.

Похоже, если бы ответ на этот вопрос был утвердительным, это не слишком обеспокоило бы девочку.

– Руби, тебе это должно быть известно лучше, чем мне.

– Я считаю, что ничего плохого не делала, – убежденно заявила девочка. – Но иногда меня ругают и за то, в чем нет ничего плохого.

– Например? – тонкие брови настоятельницы взметнулись вверх.

– Например, когда мы шли сюда, сестра Алойзиус отчитала меня за то, что я прыгала. Она сказала, что настоящие леди так не поступают, но, когда я спросила почему, она ничего не ответила.

– Руби, молодые леди должны соблюдать определенные правила приличия, вот почему тебе сделали замечание.

Эмили уже собиралась оспорить это утверждение, но решила промолчать. Слово «приличия» всегда казалось ей таким скучным, таким ханжеским! Если ребенок хочет попрыгать, почему бы не позволить ему это?

– Руби, мне ничего не известно о твоем плохом поведении, непреднамеренном или умышленном, – сказала настоятельница. – Тебя привели сюда по другой причине. Я хочу, чтобы ты познакомилась с миссис Дангерфилд.

Девочка перевела большие глаза на гостью и непринужденно произнесла:

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Руби, – улыбнулась Эмили.

– Я должна буду работать на вас?

– А ты хочешь на меня работать?

– Нет, – откровенно заявила Руби, бросив короткий взгляд на мать настоятельницу, которая тут же возвела глаза к потолку, словно моля Бога о терпении.

– И почему же? – спросила озадаченная Эмили.

– Потому что я не хочу быть служанкой.

– А кем ты хочешь быть?

Руби вскинула голову и сморщила тонкий носик:

– Я бы хотела найти работу сама – например в магазине одежды или в одном из тех кафе, которые я видела в городе. А еще я хотела бы жить отдельно: мне не нравится, когда мной командуют.

На лице настоятельницы застыло мрачное выражение.

– Руби, тобой будут командовать и в магазине, и в кафе, – сказала она. – Тебе никогда это не приходило в голову?

– Да, но меня не будут считать своей собственностью, ведь так? – ответила девочка, блеснув темными глазами. – А прислугу все считают своей вещью. Я не хочу быть ничьей вещью!

Эмили незаметно для себя самой кивнула.

– Мне не нужна прислуга, – заявила она, – мне нужна подруга, которая будет жить в моем доме.

На этот раз удивилась Руби. Склонив голову набок, она несколько секунд помолчала, размышляя о чем-то, и наконец ответила:

– У меня и так уже полно подруг.

– Руби, а ты хочешь, чтобы мы с тобой были подругами?

Из-за стола донеслось что-то вроде фырканья, потом настоятельница встала и спокойно произнесла:

– Руби, выйди, пожалуйста. Мне надо поговорить с миссис Дангерфилд наедине.

Девочка с бунтарским видом заявила:

– Но я ведь хочу быть ее подругой!

– Руби, выйди.

Когда воспитанница скрылась за дверью, Эмили тихо сказала:

– Можно было и помягче.

– Да что ты себе позволяешь? – возмущенно проговорила ее сестра.

Впрочем, возмущение настоятельницы было направлено главным образом на саму себя: ей не надо было допускать такого развития событий. Эмили ни в коем случае нельзя было отдавать воспитанницу монастыря, и следовало сказать об этом с самого начала.

– Руби не игрушка и не украшение для твоего дома, – уже чуть спокойнее сказала Сесилия. – Она еще ребенок, и она существо, наделенное душой. И долго она будет оставаться твоей подругой? До тех пор, пока ты не решишь в очередной раз отправиться в кругосветное путешествие? А что с ней произойдет, если ты опять выйдешь замуж?

– Если я куда-нибудь поеду, то возьму Руби с собой, а мысль о новом замужестве повергает меня в ужас. Я буду относиться к ней как к дочери, честное слово! Сестрица, скажем честно – эта девочка не годится в служанки. Если ты отдашь ее в какой-нибудь дом, она не протянет там и недели. Отдай мне ее, и мы сделаем друг другу большое одолжение.

– Эмили, ты все утрируешь, как обычно.

– И тем не менее… Кстати, – подмигнула Эмили, – разве тебе можно терять терпение? Твой Бог будет недоволен. Полагаю, эту ночь тебе придется посвятить самобичеванию.

Вероятно, прочие обитатели монастыря, как монахини, так и воспитанницы, были бы поражены, если бы увидели, как лицо всегда спокойной и невозмутимой настоятельницы залилось краской.

– Ты невыносима! – воскликнула она. – Я прошу тебя уйти. Что же касается Руби, я подумаю.


Следующие несколько недель Руби усердно, как никогда ранее, молилась о возвращении миссис Дангерфилд. Не то чтобы ей очень хотелось иметь старую подругу, но от мысли о том, что она будет прислуживать каким-то незнакомцам, делая для них всю черную работу, ей становилось дурно. Руби решила, что, если ее все же отдадут куда-нибудь, она сразу сбежит. Сестра Финбар как-то заметила, что у Руби плохо получается быть хорошей, и разозлилась, когда девочка согласилась с ней. Руби действительно не хотела быть хорошей только потому, что от нее этого требовали.


Мать настоятельница также немало молилась в эти дни. Она просила Бога подсказать верное решение вставшей перед ней дилеммы.

«Ответив отказом на просьбу Эмили, не лишу ли я Руби шанса прожить жизнь лучше, чем другие девочки? Или, отказав, я лишь окажу услугу самой Руби? Ведь Эмили, скорее всего, испортит ее…»

Следовало учесть и то, что Руби О'Хэган было уже почти четырнадцать лет, и месяц спустя, когда должен был подойти срок отдавать ее в услужение, перед настоятельницей неизбежно стал бы не менее сложный выбор.

Сесилия, сколько ни пыталась, так и не смогла представить себе Руби, прислуживающую каким бы то ни было хозяевам, даже самым добрым и либеральным Девочка станет подвергать сомнению самые простые приказания, если их смысл будет для нее неясен. Монахини жаловались на ее с самых ранних лет. Руби хотела знать, почему она не может заправлять кровать так, как ей нравится. «Почему все кровати должны быть заправлены одинаково? – спрашивала она. – И почему мы должны одинаково завязывать шнурки? Почему я обязана стягивать волосы на затылке, когда они могут свисать свободно? Какая Богу разница, что с моими волосами? Почему я не могу надевать теплые зимние носки уже в сентябре, когда в монастыре становится холодно? Зачем ждать до октября лишь потому, что этого требует правило?»

В последнем случае настоятельница все же внесла изменения в правило: она и сама не видела в нем смысла.

«Возможно, мир нуждается в людях, которые всегда ставят под сомнение существующие правила, – подумала она. – Несомненно, Руби О'Хэган будет лучше у Эмили, чем в месте, где ей придется исполнять любые приказы, даже самые бессмысленные».

В конце концов Эмили было отправлено письмо, в котором Сесилия просила ее приехать в монастырь в середине апреля, после дня рождения Руби.

«Так у тебя будет достаточно времени на то, чтобы подготовить ее комнату», – приписала мать настоятельница в самом конце письма.


Эмили Дангерфилд не молилась – она попросту не верила, что молитва способна помочь. Она с тоской подумала, что теперь ей придется регулярно возить Руби на мессу в церковь Святого Кентигерна, небольшую католическую церквушку в Меллинге, в которой она не была со дня смерти Эдвина. Сестре она, разумеется, об этом не говорила: Сесилия считала, что ее вера столь же крепка, как была когда-то, и Эмили решила, что разочаровывать ее незачем. Они виделись очень редко, и, чтобы избежать упреков в отсутствии веры, Эмили сама упрекала сестру в строгих порядках, царящих в монастыре, – хотя в действительности ей не было до этого никакого дела.

Что ей дали молитвы? Она молилась о счастье, но получила мужа-сухаря, который, состругав двух сыновей, абсолютно утратил интерес к физической близости, – и Эмили просто вынуждена была искать утешение на стороне. А что сыновья? Эдриан уехал в Австралию и теперь, подумать только, разводил овец – вряд ли ей было суждено когда-нибудь увидеть его еще раз. Руперт жил в Лондоне, но Эмили встречалась с ним и его женой ненамного чаще, чем с Эдрианом, – даже своих внуков, Сару и Джеймса, она видела лишь дважды.

Если Сесилия отдаст ей Руби, Эмили будет относиться к девочке как к дочери. Она подарит всю свою нерастраченную любовь этой хрупкой сиротке. И, быть может, ей стоит вновь начать посещать богослужения?


Четыре недели спустя, в прохладный солнечный весенний день Руби вышла из ворот монастыря с коричневым бумажным пакетом, перевязанным шпагатом, в руках. За ней следовала заплаканная монахиня. Настоятельница так и не пришла, а Эмили внутрь не пригласили. Глаза девочки сияли. Она была готова к встрече с миром, а ее узкие плечи были воинственно расправлены.

Эмили открыла дверцу своего серого «ягуара» и похлопала по кожаному сиденью. Взявшись рукой за дверцу, Руби с любопытством заглянула в салон, затем спокойно улыбнулась и с видом человека, который всю жизнь ездил в дорогих машинах, уселась на сиденье. Бросив пакет назад, она помахала монахине рукой.

– Я никогда раньше не сидела в машине, – заявила Руби.

– Ни за что не догадалась бы, – сухо бросила Эмили, заводя мотор.

«Ягуар» тронулся с места.

– Тебе грустно? – спросила Эмили у девочки.

– Немножко, – ответила та, сдернув с волос коричневую ленту и расправляя их по плечам. – Но зачем грустить о том, чего уже не вернешь?

– Разумно, но буквально руководствоваться этим принципом во всех своих поступках вряд ли возможно.

– Что такое «принцип» и как это – «буквально»?

– Когда мы приедем домой, я дам тебе словарь, и ты сама посмотришь, что означают эти слова.

– А что такое словарь?

– Увидишь, когда приедем.


Сначала быстрая езда действовала на Руби возбуждающе и одновременно пугала ее. Девочка сжималась на своем сиденье каждый раз, когда навстречу им ехал другой автомобиль, но после того как они несколько раз благополучно разминулись, все страхи были забыты. Руби мало разговаривала, но ее глаза блестели от любопытства – хотя места, по которым они ехали, практически не отличались от окрестностей монастыря, в котором она провела всю свою жизнь. Вокруг тянулись бесконечные зеленые поля, волнистые холмы, неаккуратные живые изгороди, на которых сидели стаи птиц… Они подъехали к селению, скучному даже по сравнению с Абергелем.

– Руби, мы уже в Англии, в Чешире, – сказала Эмили. – Мы только что пересекли границу.

– Вы хотите сказать, что мы в другой стране?! – с изумлением проговорила Руби.

– Да. Пройдет несколько лет, и уже не нужно будет делать такой большой крюк, чтобы попасть в Ливерпуль. Под рекой Мерси проложили туннель, но машины по нему еще не ездят.

– Мать настоятельница сказала, что я буду жить в Ливерпуле. Сестра Фрэнсис когда-то жила там. Она сказала, что Ливерпуль больше Абергеля.

– Намного, намного больше, но ты будешь жить не совсем в Ливерпуле. Мой дом находится в пригороде, в месте под названием Киркби. Завтра мы поедем в город и купим тебе одежду. Я уверена, ты с удовольствием снимешь это ужасное платье.

– Мы купим одежду в магазине?

– Ну конечно, гдё же еще?

Наивность девочки Эмили находила поистине очаровательной.

– Я всегда хотела побывать в магазине! – восторженно выдохнула Руби.

– Дорогая моя, должна предупредить тебя, Ливерпуль – ужасно шумное место. Там полно машин и толпы народу. Не пугайся – в городах всегда так.

– Я никогда не пугаюсь, – заявила Руби, напрочь забыв о том, как лишь несколько минут назад вся сжималась при мысли, что машины могут столкнуться. – Мы скоро приедем?

– Придется еще немного подождать.

Руби хмыкнула. Видимо, поездка уже успела ей наскучить: Англия почти ничем не отличалась от Уэльса. Но когда они приблизились к городу, девочка заметно оживилась, а когда въехали в Ранкорн и заехали на паром, который повез их через поблескивающую Мерси, Руби уже буквально пищала от восторга – в отличие от Эмили, которую пересечение реки на пароме всегда повергало в уныние.

Несколько минут спустя они уже ехали через настоящий лес из высоких дымовых труб, выбрасывающих в небо клубы черного дыма.

– Они такие уродливые, – сказала Руби.

В знак согласия Эмили кивнула:

– Это место называется Виднесом.

– Уродливые, но интересные. Здесь все интересно. Еще далеко до Киркби?

– Уже не очень.

Местность стала более ровной, дома теперь встречались намного чаще. Руби подпрыгивала на сиденье, оживленным восклицанием встречая каждую незнакомую вещь и задавая так много вопросов, что у Эмили в конце концов закружилась голова.

– Что делает тот мальчик?

– Едет на самокате.

– Я никогда раньше не видела самоката. А что это за дом?

– Это церковь.

– Такая большая! Церковь в монастыре была намного меньше. Можно будет в воскресенье прийти сюда на мессу?

– Нет, Руби, это слишком далеко от нас, кроме того, эта церковь не католическая.

– А какая?

– Я не обратила внимания, – ответила Эмили. – Какая-то протестантская.

Тут Руби взвизгнула:

– Смотрите! Что у того человека с лицом?

– Ничего, просто у него борода.

– Он похож на какого-то зверя. Мы уже приехали?

– Почти.

Свернув на подъездную дорожку, ведущую к Брэмблиз, Эмили облегченно вздохнула. Дом принадлежал не ей, а ее сыновьям, и, если бы не это обстоятельство, она продала бы его сразу после смерти Эдвина и переехала бы в более оживленное место: Лондон, Брайтон, даже Париж или Берлин, в котором, как утверждали знающие люди, жить было весьма интересно, даже несмотря на приход к власти Гитлера. Эдвин оставил ей достаточно денег, но она не решалась отказаться от своего дома и снимать жилье, которое соответствовало бы ее запросам. Кроме того, она понимала, что аренда такого жилья будет съедать существенную часть ее дохода.

– Здесь?

– Да, Руби, здесь. – Эмили открыла дверцу и вышла из машины. Взяв свой пакет, Руби последовала за ней.

– Дом не такой большой, как монастырь, – заявила она, как показалось Эмили, с ноткой разочарования в голосе.

– Может, и так, – словно оправдываясь, ответила женщина. – Но он все равно больше, чем многие другие дома. В нем двенадцать комнат, по шесть на каждом этаже – это не считая кухни и двух ванных. Давай войдем внутрь, и тогда ты все увидишь своими глазами.

Войти в пустой дом в сопровождении живой души оказалось неожиданно приятно – прислуга уже успела разъехаться. Испуская громкие крики, Руби стала бегать по комнатам, но Эмили это совсем не раздражало, даже наоборот. Мебель и украшения приводили девочку в восторг, однако когда она добралась до холла, то замерла у большого зеркала и стала рассматривать свое отражение. Она поворачивалась боком и спиной, смотрела на себя через плечо…

– В монастыре зеркал не было, – сообщила Руби, на миг повернувшись к Эмили. – Нам приходилось с наступлением темноты рассматривать себя в оконных стеклах. Когда монашки замечали это, то сердились. «Тщеславие – это грех», – говорили нам. А я считаю, что Бог совсем не против того, чтобы люди следили за своей внешностью, – я так им и говорила.

– И что они на это отвечали? – заинтересованно спросила Эмили.

– Они отвечали, что следить за собой – это одно, но посвящать этому много времени – совсем другое. Я с ними не согласна, но, если я начинала спорить, они злились еще больше… А что это такое? – спросила Руби, указав рукой.

– Телефон. Когда-нибудь я покажу тебе, каким пользоваться.

– А я могу посмотреть свою комнату?

Они поднялись наверх, и Эмили распахнула дверь подготовленной для Руби симпатичной бело-желтой комнатки рядом с ее спальней.

– Смотри!

Руби с размаху упала на кровать, затем встала, выразила восхищение желтыми цветастыми шторами и такой же скатертью на столе, потом вновь некоторое время критически рассматривала себя в зеркале платяного шкафа.

– Ты же не против спать одна? – спросила ее Эмили. – Наверное, ты привыкла спать в одной комнате с другими девочками?

– Ненавижу общие спальни! – с чувством произнесла Руби. – Нас заставляли ложиться в постель ужасно рано и лежать тихо, даже если мы не могли заснуть. Летом в этом не было ничего страшного – можно было читать под простыней, – но зимой, когда рано темнеет, ничего нельзя рассмотреть. Монашки всегда забирали у нас керосиновую лампу. – Девочка вопросительно улыбнулась Эмили. – А вы разрешите мне зажигать лампу и читать в постели? Все-таки я ваша подруга!

Эмили рассмеялась:

– Руби, ты можешь читать хоть всю ночь напролет. Можно обойтись и без керосиновой лампы – просто включи в комнате свет, выключатель рядом с дверью.

– Святая дева Мария! – изумленно выдохнула Руби, когда и без того светлую комнату залил дополнительный свет из люстры под потолком. – А как это так?

– Это электричество, и, пожалуйста, не проси меня разъяснить тебе, что это такое. Если хочешь, можешь сама посмотреть в энциклопедии. Это такая книга, ты найдешь ее и словарь в комнате, которая раньше была кабинетом моего мужа, – быстро добавила Эмили, увидев, что Руби открыла рот, чтобы спросить, что такое энциклопедия. – Может, спустимся вниз и посмотрим, что миссис Аркрайт оставила нам к чаю?


Ночью, направляясь к двери своей спальни, Эмили остановилась у комнаты Руби и положила руку на дверную ручку. Она собиралась войти и проверить, все ли в порядке с девочкой, но так и не сделала этого. Руби могла грустить, возможно даже, она плакала. Эмили никогда не умела утешать других людей – даже своих собственных сыновей в детстве. За нее эту задачу выполняла няня, а уже в семь лет мальчиков отправили в школу-интернат. Если, приезжая домой, они и нуждались в сочувствии, то никогда этого не показывали. И даже когда Эдвин лежал при смерти, Эмили не знала, что ему сказать.

Убрав пальцы с дверной ручки, она пошла в свою комнату.


В эту же ночь настоятельница монастыря долго не могла заснуть, что вообще-то было для нее редкостью. Сесилии вспомнился эпизод из далекого прошлого, когда Эмили было восемь лет, а ей самой десять. Утром в Сочельник каждая из них обнаружила у своей кровати куклу. Это были огромные куклы, размером больше новорожденного младенца и одетые, как взрослые женщины, – в пышные шелковые платья, отороченные кружевами, вычурные шляпки и нижнее белье, а на шее у кукол даже были крошечные ожерелья. Кукла Эмили была блондинкой в розовой одежде, а кукла Сесилии была темноволосой и разодетой в синее.

Посмотрев на обеих кукол, Эмили плаксивым, жалобным голосом объявила, что она хочет куклу в синем. Сесилия сначала сопротивлялась, но в конце концов уступила, предпочтя мирное Рождество кукле, которая принадлежала ей по праву. В конце концов, кукла в розовом тоже была миленькой. Они обменялись подарками, Эмили успокоилась, и остаток дня они посвятили игре с куклами.

Когда няня уже укладывала девочек в постель, Эмили вдруг разразилась слезами и заявила, что кукла в розовом нравится ей больше. На этот раз Сесилия отказалась меняться: она уже привыкла к своей кукле и даже дала ей имя Виктория – в честь королевы Великобритании. Эмили начала визжать, и няня взмолилась:

– Ну пожалуйста, отдай ей куклу в розовом – в конце концов, ей подарили именно ее!

– Хорошо, пусть забирает обеих. Мне не нужна кукла в синем!

Весь следующий день Эмили играла куклой в розовом, а потом забросила ее ради какой-то другой игрушки. Кукол положили в шкаф, и с тех пор Сесилия их не видела – по крайней мере не помнила, чтобы видела.

Подобные случаи имели место много раз, но эпизоде куклами запомнился Сесилии особенно хорошо. Эмили всегда хотела получить вещи в свое нераздельное владение, но, поиграв с ними некоторое время, неизменно теряла к ним интерес.

Мать настоятельница сама не знала, в котором часу она наконец погрузилась в беспокойный сон. Когда в пять часов утра сестра Энджела постучала в дверь, Сесилия резко проснулась, прервав необычайно яркий и красочный сон – сон о двух куклах, в синем и в розовом. Ей снилось, что Эмили бросила кукол в рощице неподалеку от того места, где они жили, и она отправилась спасать их. Куклы лежали лицом вниз рядом с деревом, посреди кучи прошлогодних листьев, а когда Сесилия перевернула их, то увидела, что у обеих кукол было худое бледное лицо Руби О'Хэган.

Монахиня встала с постели, опустилась на колени на жесткий каменный пол и начала молиться.


ОЛИВИЯ Глава 1 1918-1919 | На краю Принцесс-парка | Глава 3