home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Прибалтика

Противный свист тяжёлой мины резал слух, заставляя прижиматься к земле, хотя по звуку Гюнтер уже определил, что она пролетит дальше. Усилием воли он заставил себя подняться и совершить очередной бросок к спасительным развалинам многоэтажки, за которой находился командный пункт его батальона. Приглушённый расстоянием взрыв оповестил округу, что мина наконец–таки нашла цель. Гюнтер оглянулся. Взрывом разнесло относительно целый, по сравнению с остальными постройками района, двухэтажный особняк в котором у русских находилась какая–то из их многочисленных контор, а в настоящее время держал оборону взвод соседнего батальона.

Гюнтер только что пробегал мимо них и услужливая память вывела перед мысленным взором усталые лица солдат. Особенно запомнился молоденький солдат с испуганным взглядом. Запомнился именно испугом. За десять дней непрерывных боёв всех пугливых уже успели похоронить, а у остальных страх прочно уступил место упрямой решимости и отрешённости. Большинство уже окончательно мысленно похоронила себя. После того как русские три дня назад прекратили бессмысленные атаки, появилась надежда, что скоро к ним пробьётся помощь. Но вместо этого начались бесконечные изматывающие обстрелы и налёты. Большевики не жалели снарядов и бомб, превращая красивый когда–то город в груду развалин. Тем более удивительно, что первые дни авиацию они не использовали вообще, а артиллерия вела огонь только из небольших калибров.

Видимо кто–то там наверху, в Москве, имеющий право решать судьбы не только отдельных людей, но и целых народов, вынес городу смертный приговор. И вот теперь этот приговор приводили в исполнение, не жалея смертоносного железа.

Шестнадцатисантиметровая русская мина была самым жутким подарком, падающим на головы его солдат из затянутого пылью и дымом неба. Если от настильной траектории снарядов можно было укрыться за тыловой стороной домов, впрочем, успешно превращаемых этими снарядами в груды битого кирпича. То от мин, с жутким свистом и воем влетающих в укрытия, а то и прямо в окопы, спасали только подвалы. Эти же посланцы ада, ибо только дьявол мог додуматься до мин такого калибра и мощи, с лёгкостью разносили любые перекрытия, заживо хороня отчаявшихся людей под обломками. Из двух взводов его батальона попавших в такие ловушки откопать удалось чуть более трети. И то половина была ранена осколками мины и разорванных страшной силой кирпичей.

Вот и сейчас соседний батальон лишился левофлангового взвода. Даже если кто–то и остался жив после взрыва, вряд ли он будет боеспособен. Чаще всего остаются в живых те, кого отшвырнуло страшной силой в сторону. В результате – контузии и переломы, которые уменьшают количество солдат не хуже классических ран.

Мелькнула мысль, что правый фланг батальона теперь нужно усилить ещё одним пулемётом, но тут же погасла. Отправлять солдат из относительно безопасных укрытий на верную смерть не хотелось. Вряд ли русские перейдут в наступление. Зачем им ложить головы под пулями, если можно смешать врага с землёй с безопасного расстояния.

Хлопнула где–то далеко четвёртая мина. Гюнтер облегчённо вздохнул. Обстрел закончился. Какое счастье, что у русских не так много боеприпасов для этих чудовищ, а то бы от солдат доблестного вермахта уже ничего не осталось. Если бы русские ещё умели соблюдать график ведения огня, потери немецких войск были бы намного меньше. Но эти азиаты никакого понятия не имеют о пунктуальности. Никогда неизвестно, на сколько именно начнут раньше или же, что более вероятно, опоздают начать обстрел артиллеристы противника. Вот и приходится быть всё время настороже.

Гюнтер сделал ещё один рывок и добрался до подбитого в один из первых дней панцера. Тогда они ещё наступали и какая–то русская батарея, подпустив их ближе, практически в упор расстреляла наступающие панцеры в подставленные борта. Часть повреждённых машин вскоре утащили ремонтники. А эти три так и остались молчаливым напоминанием о днях относительной удачи. Русские тогда сожгли семь машин, и только вмешательство литовцев, выступивших на стороне вермахта, помешало им перестрелять всю танковую роту. Хорошо замаскированные орудия удалось обнаружить только, когда в их расположении стали рваться гранаты. Это литовцы ударили в тыл советской батарее.

Остатки литовского отряда добровольцев держали оборону на его левом фланге. Правда, с каждым днём их становилось всё меньше и меньше. И не только из–за боевых потерь. Смело вступившие в бой в первые дни, когда победа вермахта казалась несомненной, теперь, когда танковая группа Гепнера сидела в котле, они быстро растеряли боевой пыл и начали разбегаться, страшась русского возмездия. Среди них, да и немецких солдат тоже, ходили жуткие слухи о расправах, утраиваемых русскими над добровольцами литовских отрядов и их семьями.

Сам Гюнтер этим россказням не верил. Как могли сведения об этом попасть в блокированный со всех сторон город. Сами литовцы при этом ссылались на каких–то знакомых своих дальних родственников, с риском для жизни пробравшихся через линию окружения. Зачем? Зачем здравомыслящему человеку спешить на верную смерть? Тем более, что обстоятельные неторопливые литовцы не производили впечатления сорвиголов. Они и в драку то ввязались только потому, что посчитали абсолютно безопасным для себя выступить на стороне победителя. Да ещё в надежде, что на этом их участие и закончиться. Не получилось!

Гюнтер переместился за третий панцер. Закопчённые останки некогда грозной боевой машины, распахнувшие от внутреннего взрыва многочисленные люки, являли собой жалкое зрелище. Красавец Pz–3, гордость танковых дивизий вермахта, несомненно, лучший танк Европы, оказался просто беспородной шавкой по сравнению с породистыми бульдогами Восточного фронта. Никогда он не забудет растерянные лица танкистов после первого столкновения с русскими Т–50, которые оказались ничуть не хуже их прекрасных машин. И дикий ужас в глазах уцелевших после столкновения с ротой тяжёлых КВ. Нет, танкистам вермахта приходилось нести потери и раньше. Чаще от артиллерии, реже при столкновениях с очень даже неплохими французскими танками. Но никогда эти столкновения не заканчивались с таким диким счётом: один – к десяти. Потеряв во встречном бою двадцать машин, большую часть безвозвратно, танковый батальон вермахта с трудом остановил продвижение пяти тяжелых русских танков, подбив всего лишь два! Причём эти монстры не горели. Они всего лишь остановились, а один из них даже продолжал стрелять.

Гюнтер выглянул из–за гусеницы. Предстоял самый опасный рывок через открытое пространство, простреливаемое русскими пулемётами. Шевельнулось сожаление о том, что не послушал приказа оберст-лейтенанта и не пошёл кружным путём через тылы. Правда, путь при этом был, по крайней мере, в три раза длиннее, а насчёт безопасности – мины со снарядами там падают даже чаще, чем на передке. Ну, а русская авиация, не трогающая траншеи переднего края из–за боязни накрыть своих, в тылах просто зверствует, расстреливая всё, что имеет глупость пошевелиться.

Гюнтер внимательно всматривался в линию русских позиций, без особой надежды что–либо заметить в этом нагромождении строительного мусора из битого кирпича, остатков дверных и оконных проёмов и искорёженного взрывами железа. Вчера утром на этом месте он потерял своего ординарца, убитого очередью из пулемёта, а ближе к вечеру снайпер подстрелил связного из соседнего батальона.

Время шло и пора было принимать решение. Если снайпер попрежнему на этом участке, то он давно присмотрел его и ждёт только, когда мишень покажет себя. Спасти может только скорость, да удача. Эх, если бы что–то отвлекло русских. Гюнтер уже не боялся смерти, но умереть именно сейчас был не готов. Одно дело, когда тебя рвёт пулями или осколками в горячке боя, когда и ты стреляешь в неприятеля, и совсем другое, когда невидимый тобой враг уподобляет тебя охотничьему трофею.

Раздался близкий гул. На относительно небольшой высоте показались русские бомбардировщики, очередной волной наплывающие на обречённый город. Вокруг них роились истребители прикрытия. Непонятно было зачем они летают, немецкой авиации над головами танковой группы Гепнера нет уже почти неделю. Хотя у русских хватает самолётов и горючего для совершения нелогичных поступков. Оставшиеся без противника истребители прикрытия развлекались расстрелом немногочисленных зениток, ещё оставшихся после трёхдневных налётов, да охотой на пулёметчиков, ведущих по ним огонь несмотря на смертельный риск.

Кажется удача его не покинула. Гюнтер терпеливо дождался когда волна бомбардировщиков наползёт на линию передовой и рванулся вперёд. Расчёт оказался правильным. Русские, конечно же, не отказали себе в удовольствии разглядеть свои самолеты, и пока они пялились на небо, он успел проскочить простреливаемое пространство и перевалится в окоп. Вдогонку засвистели пули, взмётывая фонтанчиками землю на бруствере – опомнился русский пулемётчик. Но Гюнтер уже пригнувшись бежал по неглубокому переходу в сторону ближайшего блиндажа.

Первым, что его встретило в блиндаже первого взвода, был осуждающий взгляд фельдфебеля Мюллера, принявшего командование взводом после гибели лейтенанта Замке.

– Господин гауптман, стоило ли так рисковать. – Мюллер не старался скрыть своего неодобрения поведением командира батальона. – Не лучше ли было обойти по тылам.

– Мюллер, вы уверены, что там безопаснее? – Насмешливо поинтересовался у него Гюнтер, кивая в сторону недалёких бомбовых взрывов, русские бомбардировщики начали свою работу.

Фельдфебель промолчал, но своего отношения к мальчишескому, с его точки зрения, поведению офицера не поменял. Гюнтер вдруг подумал, что из Мюллера вышел бы прекрасный офицер – серьёзный, исполнительный, старательный, а самое главное для фронтового командира взвода или роты, бесстрашный. Но поздно.

Дня через два, самое позднее три, русские перейдут в наступление и все они превратятся или в трупы, или в пленных. Третьего не дано. До сегодняшнего посещения штаба полка была у него надежда на другой исход. Но улетучилась, как только начальник штаба, исполняющий обязанности командира полка раненого день назад, холодным до безжизненности тоном прочитал обращение фюрера, окончательно переводя дивизии их группы, застрявшие в этом дурацком городе, из разряда попавших в сложное положение войсковых подразделений, в разряд ещё живых по нелепой случайности смертников. По мере прочтения этого документа менялось выражение лиц офицеров. От смутной надежды к полному безразличию. Затихали всякие разговоры, ещё имевшие место в тёмных углах подвала, служившего пристанищем штабу. Мертвели глаза, наливались тяжестью руки, опускаясь к кобуре, появилась мысль о том, что намного проще застрелиться, чем пересказывать всё это своим солдатам.

Фюрер решил принести их в жертву. Вместо ещё возможного прорыва на запад, при условии что им помогут ударом из Пруссии, Четвёртой танковой группе Гепнера было приказано вести бои, связывая как можно больше войск противника.

Гюнтеру стало плохо при этих словах. Все эти бесконечные дни он убеждал своих солдат, что они удерживают плацдарм, необходимый Германии для стремительного рывка в глубь варварской России. Что неудачи у них временные, что нужно дождаться помощи, которая вот–вот придёт из недалёкой Пруссии. А что говорить теперь?

Наверное, потому он и пошёл вдоль переднего края, что жизнь теперь не имела никакой ценности. Хотя помирать в двадцать восемь лет было страшно, но и смотреть в глаза боевых товарищей, которых ты, хоть и неосознанно, обманывал все эти дни, представлялось мерзким занятием.

Майор Хенне командир второго батальона их моторизованного полка, выйдя из штабного подвала, витиевато выругался. Хенне был родом из Гамбурга, в молодости ходил матросом на торговом пароходе, где и научился неподражаемо материться на нескольких языках. Даже за недолгое пребывание на Восточном фронте он умудрился пополнить свою коллекцию несколькими русскими выражениями. Гюнтер слышал его тирады и раньше, но никогда до этого майор не вплетал в них верховное командование вермахта и самого фюрера. Один из штабных офицеров попытался сделать ему замечание, но наткнувшись на злой взгляд, предпочёл за лучшее ретироваться. А из боевых офицеров полка никто не высказал недовольства его поведением.

Хотя упоминание фюрера в сексуальной компании с целым набором животных, свести которых вместе могло только чрезвычайно извращенное сознание, неприятно резануло слух, Гюнтер понимал майора. В 56 танковом корпусе у него в одной из панцердивизий воевал младший брат. Брат остался в сгоревшем панцере где–то севернее Ковно, когда русские армии таранными ударами загоняли их части в котёл. Не имевший детей Хенне любил своего намного, на пятнадцать или около этого лет, младшего брата отеческой любовью. И необычайно тяжело для боевого офицера прошедшего полЕвропы переживал его гибель. В тот день Гюнтер впервые видел его пьяным, и впервые услышал знаменитые словесные пассажи майора. Правда тогда в них ещё не упоминалось непосредственное начальство поимённо, а по большей части доставалось русским. Но сегодня майор, похоже, сломался окончательно.

Продолжение сексуальных похождений верховного командования вермахта в не менее экзотической компании, майор не повторялся, Гюнтеру удалось выслушать в штабном подвале второго батальона, его правофлангового соседа. Впрочем ему уже было всё равно. Трофейная русская водка прекрасно притупляла патриотические порывы, веселила, требовала совершения необдуманных и нелогичных поступков. Гюнтер впервые стал понимать русских, хлебнув этой огненной жидкости, можно было вести себя только так, как поступал противник.

– Вот чему нужно поучиться у русских, – бубнил уже изрядно пьяный майор Хенне, – так это изготовлению водки, с которой нашему шнапсу не сравниться.

– Если бы только этому. – Включился в разговор начальник штаба батальона обер–лейтенант Рейхельт, который не выходил из пьяного состояния с тех пор, как их батальон захватил склад с водкой. – А русские танки, а их штурмовики, а, наконец, эти проклятые миномёты с калибром в двенадцать и шестнадцать сантиметров.

Гюнтер согласно кивал. Сюда можно было добавить и крупнокалиберные пулемёты, под огонь которого на второй день войны попала его рота, и противотанковые ружья, которые жгли лёгкие панцеры как спичечные коробки, и даже подбивали Pz–3 и Pz–4 на малых дистанциях. Ходили слухи и о каком–то новом оружии, под огонь которого ему пока не приходилось попадать. Но слухи настолько ужасные, что становилось страшно заранее.

Только русская водка могла объяснить его желание прорываться в свой батальон вдоль передовой. Трезветь Гюнтер начал после первого обстрела, окончательно придя в норму, когда в относительной близости рванула тяжёлая мина шестнадцатисантиметрового калибра. Впрочем он прихватил с собой пару бутылок, опытный в деле потребления данного напитка Рейхельт настоятельно советовал принять пару рюмок после прорыва в свою часть. Если конечно повезёт остаться в живых.

Гюнтеру повезло. И даже бутылки с водкой остались целы. Возникло искушение выпить рюмку сразу, появилась мелкая дрожь в пальцах, организм избавлялся от избытка адреналина, впрыснутого в кровь при прорыве вдоль передовой. Но не хотелось разочаровывать фельдфебеля Мюллера.

Гюнтер торопливо извилистыми ходами сообщения, повторяющими изгибы разрушенных улиц, пошёл к своему командному пункту. Возникло искушение заглянуть в свою бывшую роту, но Гюнтер сразу отмёл его. Там придётся отвечать на вопросы, и отвечать правдиво. Врать старым боевым товарищам, с которыми прошёл Польшу и Францию, мерзко и противно. Пусть врёт им Курт, который сменил его на должности командира роты. Кстати, нужно вызвать его самым первым, не помешает посоветоваться.

В подвале командного пункта батальона его встретила тишина. Начальник штаба ушёл инспектировать свою бывшую роту. Не было и всех остальных офицеров. Гюнтеру вдруг стало понятно, что они так и не стали полноценным командованием. Каждого из них тянет в свою бывшую роту. Конечно, если бы повышение в должности происходило как обычно, многих проблем удалось бы избежать, попросту посоветовавшись с предыдущим командиром. Но предшествующий ему командир батальона, да и весь штаб тоже, сгорел в бронетранспортёре, попавшем под удар русской артиллерии.

Оставшись один, пришлось для этого выпроводить нового ординарца под предлогом сбора офицеров, Гюнтер последовал совету обер–лейтенанта Рейхельта и выпил рюмку огненного напитка, который русские вполне успешно выдавали за обычное спиртное. Подождал несколько минут и добавил ещё одну, ведь Рейхельт рекомендовал именно две рюмки. Чувствуя как потёк по жилам жидкий огонь, Гюнтер начал понемногу успокаиваться, и даже приказ фюрера перестал казаться предательством по отношению к нему и его солдатам. Тянуло добавить ещё, но Рейхельт предупреждал его, что нужно подождать и Гюнтер последовал совету более опытного в этом деле товарища.

Иван заметил немца, пробирающегося прикрываясь линией развалин, которые когда–то гордо назывались улицей, стоило тому только показаться в пределах досягаемости. Он не торопясь навёл пулемёт на место предполагаемого появления своей цели, но тот оказался очень умелым противником, ни разу не позволив полноценно прицелиться. Иван переводил ствол вслед чересчур прыткому «"гансу"», ожидая когда он приблизится к подбитым немецким танкам. За ними было сразу метров двадцать совершенно открытого пространства, на котором он и собирался остановить своего противника. Наконец немец переместился за крайний сожжённый танк и остановился. Иван нашёл прицелом край брони танка, ожидая появления немца. Выбрал слабину курка, успокоил дыхание.

Немец не спешил, понимая всю свою уязвимость на последнем участке. Иван тоже не торопился. Этот «"ганс"» уже был трупом, несколько секунд ожидания ничего не решали. Вдруг его плеча коснулась рука взводного.

– Пусть дальше бежит, Ковалёв, нам незачем тревожить немцев раньше времени. – Взводный посмотрел на часы, на Солнце неторопливо перемещающееся над горизонтом, и добавил. – Попугай, конечно, но отпусти живым.

Иван недовольно кивнул головой. Если начальство велит отпускать врага, то оно имеет на это какие–то причины. Впрочем причины уже были видимы невооружённым глазом, накапливавшаяся за его спиной пехота ясно говорила, что трёхдневная передышка закончилась, и скоро опять придётся идти в атаку.

Наплывающий со спины гул заставил повернуть голову. Из–за далёкой линии горизонта выплывал ровный строй бомбардировщиков. Последующий за артподготовкой налёт авиации должен был вызвать у немцев ощущение, что на сегодня всё уже закончилось. Все предыдущие дни командование обработку немецких позиций строило всегда по одному плану: артиллерийский обстрел из постепенно увеличивающихся калибров, накрытие минами большого калибра и, напоследок, бомбардировка несколькими волнами авиационных налётов. Такой шаблонный подход вызывал недоумение у бойцов, но теперь всем стало понятно. Привыкшие к порядку немцы непременно должны расслабиться.

Иван бросил короткий взгляд на танки. Немец пока не торопился, ожидал когда подползут бомбардировщики. Иван передвинул прицел на бруствер немецкого окопа. Вот уже первая линия самолётов проскочила линию передовой. Наконец и немец сделал рывок, проскочил открытое пространство и перевалился через бруствер. Как только он скрылся в окопе, Иван рубанул длинной очередью по брустверу, провожая своего врага. И мгновенно скрылся за стеной, ожидая ответной очереди. Но её не было, не то что в первые дни. Тогда немцы поливали огнём всё, что считали опасным. Но теперь экономили патроны. Да и непрерывные обстрелы трёх прошедших дней приучили немецкую пехоту сидеть в укрытиях.

Иван снял пулемёт с подоконника, отсоединил диск, стал неторопливо набивать расстрелянные патроны. Закончив работу защёлкнул диск на место, достал кисет и стал сворачивать самокрутку. Похлопал себя по карманам и недовольно сморщился, спички остались в подвале. Посмотрел по сторонам, увидел своего командира отделения.

– Сержант, спички есть?

Тот кинул ему коробок. Иван прикурил, вернул спички хозяину и привалившись спиной к стене с наслаждением втянул дым. В комнате, в которой обычно держали оборону он и ещё один боец, собралось всё его отделение. Заскочил в очередной раз взводный, переговорил с сержантом и побежал через пролом в соседнюю комнату. Та была побольше размерами и через развороченную противотанковой гранатой стену было видно, что в ней сидели бойцы второго и третьего отделения. Значит кто–то сменил их в соседнем здании. Подсел сержант, спросил:

– Куревом угостишь?

Иван протянул ему кисет, сержант свернул цигарку, прикурил от Ивановой самокрутки, по примеру своего пулемётчика откинулся к стене.

– Уплотнили нас? – Спросил Иван, кивая на соседнюю комнату.

– Прислали на наш участок ещё один батальон. – Ответил сержант, поёрзал устраиваясь поудобнее. – Спать охота. Я покемарю, ты толкни меня, если начальство покажется.

Сержант прикрыл глаза и мгновенно провалился в сон. Забытая им самокрутка дымилась в откинутой правой руке, левая же по привычке прижимала к себе приклад ППШ. Дремали и остальные бойцы отделения, иногда вскидываясь от громкого звука. Отделение вместе с сапёрами ходило ночью в разведку, изучать подходы к немецким позициям. Только Ивана отставили, и сейчас он отрабатывал свой ночной отдых, сторожа покой отделения.

Заскочил взводный, окинул взглядом спящих бойцов, подошёл к Ивану. Видя, что тот собирается толкнуть сержанта, сказал:

– Не надо, пусть спит. Успеет приготовиться когда концерт начнётся.

Иван понятно кивнул, подремать под артподготовку не получится. Тем более немецкие позиции в ста пятидесяти метрах.

– Вот, что Ковалёв, я вам в отделение ещё одного бойца привёл. Хочу тебе поручить за ним присматривать. – Лейтенант непонятно вздохнул. – Лучше бы его вообще взашей отсюда гнать, да нет у меня такой власти.

Иван с удивлением посмотрел на командира взвода. Что же это за боец, которого гнать надо?

В пролом бывшей двери проскользнула ещё одна фигура такого вида, что Иван поначалу чуть за пулемёт не схватился. Мешковатый комбинезон обшитый странного вида тряпочками в основном черного и коричневого цвета, попадались правда и серые, и зеленые и даже белые, полностью скрадывал фигуру, но даже он не мог скрыть, что боец вызвавший беспокойство взводного строен и хрупок, что длинная винтовка с прицелом ростом почти с него. Снайпер догадался Иван. Вот только непонятно зачем его гнать. Снайпер в бою ох как пригодится. Тем более этот какой–то особенный. Есть и у них во взводе свой снайпер, вообще–то по новому штату положено иметь его в каждом отделении, но то ли не успели их подготовить, то ли в другом месте они больше понадобились, но рота вместо девяти снайперов, получила только двух. Но даже два снайпера приучили немцев десять раз подумать прежде чем высовывать голову из–за укрытия.

Только за последние два дня Чумаков, снайпер их взвода, подстрелил двоих гансов. А сколько у него было удачных выстрелов за десять дней боёв, Иван просто не знал.

Вошедший снайпер повернул голову, отыскивая командира, качнулись короткие, по плечо, светлые волосы. Иван обомлел.

– Да это же девка! – Только и смог сказать он.

– Вот именно, – отозвался лейтенант.

– Товарищ лейтенант, да как же это? – Иван пытался подобрать слова, но в голову приходили только матерные. – Зачем это! Ведь девка же! Ну ладно санитарки или связистки. Но в снайперы зачем?

– Говорят, товарищ Сталин разрешил. Добровольцами. Тем кто стреляет хорошо.

– А она что стрелять умеет? – В очередной раз удивился Иван. – Да она же чуть больше винтовки?

– На чемпионате Союза три раза призовые места занимала. – Ответил взводный.

Окончательно определив, кто в комнате является командиром, снайперша подошла к ним. Иван с недоверием смотрел на неё, пытаясь выискать в лице что–то особенное, чтобы отличало её от других женщин. Но ничего не находил. Девчонка как девчонка. Самая обычная, не дурнушка и не красавица. У них в Сталинграде таких на каждом углу по десятку.

– Знакомьтесь. – Лейтенант, переводя взгляд с пулемётчика на снайпершу, сказал. – Красноармеец Ковалёв будет вам помогать. Он правда со спецификой вашей работы не знаком, но стреляет тоже метко.

– Товарищ лейтенант, а пулемёт кому? – Спросил Иван.

– Агафонову отдашь, а сам его винтовку возьмешь. – Сказал взводный. – Иди, меняйся, отделённому я сам скажу.

Иван согласно кивнул. Нашёл в дальнем углу ефрейтора Агафонова, растолковал ему приказ командира взвода, обменял оружие и заспешил к своей новой напарнице. Агафонов, зевая так, что возникала опасность вывихнуть челюсть, пристроил «"дегтярь"» рядом и снова заснул. Приказ взводного, переводивший его в пулемётчики, никаких эмоций у него не вызвал. Последние полгода учили их так, что каждый боец взвода с лёгкостью управлялся с любым оружием имеющимся у них в наличии.

– Меня Ольга зовут, Ольга Краснова. – Сказала снайперша подошедшему Ивану. – А тебя?

– Иваном мать называла. – Пробурчал тот в ответ, с высоты своего немалого роста, Ольга едва доставала макушкой ему до плеча, осматривая свою напарницу.

– Что не нравлюсь? – С вызовом протянула та.

– Не женское это дело с винтовкой бегать. Мужиков, слава богу, пока хватает. – Отпарировал Иван.

– Прикажешь нам ждать, пока мужиков перебьют? – Ольга откровенно нарывалась на ссору, наслушавшись таких высказываний от всех встреченных ранее мужчин, начиная с командарма, она не собиралась терпеть замечания от своего подчинённого.

Иван вдруг оробел, разглядев вблизи злые, и такие красивые, зелёные глаза. Забилось учащённо сердце, не подводившее его даже в самых жутких драках стенка на стенку на волжской пристани, случались в его прежней жизни такие ситуации. Он скользнул взглядом по её лицу, в вырезе комбинезона заметил петлицы старшего сержанта. Втянул воздух и, перебарывая вдруг возникшее желание прижать её к себе, отрапортовал:

– Какие будут приказания, товарищ старший сержант. Ольга отвернулась от него.

– Чердак ещё цел? – Спросила она.

– Не везде, но место для позиции найти можно. – Ответил Иван, ловя себя на том, что пытается смотреть в сторону. – Вот там можно забраться.

Он отвёл Ольгу к дальней стене, где в пробитой крыше проглядывало небо, но здесь же по грудам кирпича проще всего было подняться на чердак. Впрочем, вскоре стало ясно, что препятствие, не представлявшее для Ивана никакого труда, для его командирши было серьёзной проблемой, так как она с трудом доставала руками до полуразрушенного перекрытия чердака. Торопливо оглянувшись на бойцов своего отделения, но они все спали, навёрстывая бессонную ночь, Иван быстро подхватил Ольгу за талию и подкинул её вверх, чувствуя как от прикосновения к её телу по рукам пробежала жаркая волна. Ольга мгновенно, будто только этого от него и ждала, ухватилась за рваные доски перекрытия, перекинула своё тело наверх и скользнула в сторону, освобождая место своему напарнику. Иван подпрыгнул, вскочил на чердак и сразу откатился в противоположную от Ольги сторону. Но та уже через полуразрушенный скат крыши осматривала в прицел своей винтовки, расположенные перед ними, немецкие позиции. Иван пристроил свою СВТ на упавшей сверху черепице, бегло осмотрел немецкие позиции. Расстояние до них позволяло уверенно вести огонь даже без оптики, по крайней мере он сам на стрельбище с такой дистанции никогда не промахивался.

На позициях противника было тихо. Приученные к осторожности непрерывными десятидневными боями немцы сидели по укрытиям, лишь иногда постреливая в сторону их позиций. А за эти три дня обстрелов и бомбёжек они понесли большие потери и сейчас держали в передовых траншеях только наблюдателей, задачей которых было поднять тревогу, если противник всё–таки решится пойти в атаку.

Ольга старательно изучала лежащие перед ними развалины, определяя расположение возможных целей. Достала откуда–то блокнотик, что–то торопливо в нём писала, наконец оторвалась и повернулась к Ивану.

– Слушай, Ковалёв, ты расстояния здесь пристреливал?

Иван передвинулся к ней и, читая намеченные в её блокноте ориентиры, стал перечислять расстояния до них. Ольга проставляла напротив ориентиров сказанные им цифры, пару раз глянула в прицел, словно, проверяя его сведения. Иван видел совсем рядом её слегка курносый нос, прикушенную губу, колышущиеся от его дыхания волосы. Почувствовав снова желание притянуть её к себе, Иван торопливо вернулся на свою прежнюю позицию.

Израсходовав свой смертоносный груз, первая волна бомбардировщиков повернула назад. Но долгожданная передышка, которую так ждали немцы, завершилась, не успев толком начаться, протяжным свистом сотен снарядов. Вздымая новые тучи пыли и дыма, на немецкие позиции обрушились снаряды дивизионной и корпусной артиллерии, перемешивая с землёй развалины домов, подбрасывая вверх кирпичи, черепицу, остатки перекрытий и кровавые ошмётки человеческих тел. Огненный ад гулял по переднему краю, наконец после пятнадцати минут обработки двинулся в тыл. Раздались снизу крики «"ура"» и из пыльного хаоса, в котором, как казалось не осталось ничего живого, показались первые солдаты противника, спешащие занять огневые позиции. Везунчики, сумевшие уцелеть при обстреле, торопились выполнить свой долг, ещё не зная того, что долг их заключается в том, чтобы умереть посреди этих развалин.

Ударила винтовка Ольги и бегущий по траншее впереди всех пулемётчик схватился за голову и исчез в окопе. Иван опомнился и открыл огонь, стараясь не перекрывать сектор обстрела своей напарницы. Стреляла она великолепно. Иван умудрился зацепить двоих и один раз промахнуться. Ольга же за это время сделала пять выстрелов и Иван мог поспорить на что угодно, что промахов у неё не было.

Кто–то быстро навёл порядок среди солдат противника и теперь немцы старательно пригибались за бруствер, не позволяя снайперам прицелиться. Именно этого от них и добивались. Ибо в атаку никто не шёл, бойцы батальона старательно кричали «"ура"», оставаясь в укрытии. Хитрость, конечно, была примитивная, но противник поверил и теперь торопливо занимал свои огневые. Всё–таки, немцы заподозрили неладное, в нескольких местах из окопа одновременно выглянули головы в касках, обозревая окрестности. Для двоих из них это было последнее осмысленное действие в жизни. На этот раз Иван не сплоховал, всадив пулю своему точно в голову, краем глаза замечая как откидывается назад ещё один солдат противника. Немцы на мгновение замерли в нерешительности, но тут же попадали на дно траншеи. Самое главное они увидели – противник в атаку не пошёл. Что это значит, пока не понятно. Но командир у немцев был решительный и опытный. Солдаты попытались вернуться в укрытия, но было уже поздно.

На позициях немецкого батальона вновь стали подниматься султаны разрывов. Начался второй этап артподготовки. Ещё десять минут огненного ада и разрывы снарядов большого калибра рывком переместились в глубь немецких позиций. Из траншей, укрытий, ещё относительно целых зданий начали выскакивать бойцы их полка, на этот раз молча устремляясь в атаку. Они пробежали половину расстояния, когда перенесла огонь вглубь позиций противника и полковая артиллерия.

Иван видел как пытаются организовать оборону уцелевшие во время второго налёта немногочисленные защитники позиций противника, как отлетает назад немецкий пулемётчик, получивший в грудь очередь из Дегтяря, это Агафонов прорвался к самым окопам. Как в первой траншее немецких позиций вспыхивает скоротечная рукопашная схватка, мечутся фигурки бойцов его взвода и солдат противника. Как немцы пытаются отойти по траншее, но Агафонов выпускает длинную, на весь остаток диска, очередь вдоль траншеи и солдаты противника падают, устилая путь бойцов его взвода трупами. Но видно, как они успевают выдернуть за поворот траншеи чьё–то безвольно висящее тело. Не оставаясь сторонним наблюдателем, Иван успел выпустить оставшиеся шесть патронов, зафиксировав по крайней мере четыре попадания. Перевернулся на бок, меняя магазин СВТ, и увидел, как передёрнув затвор своей винтовки, откинулась вбок Ольга. Взгляды их встретились и Иван почувствовал, как забурлила в венах кровь, спеша выбросить напряжение боя. Сколько они не отрываясь смотрели друг на друга не смог бы сказать ни он сам, ни его напарница. Когда Иван, переборов наваждение, смог посмотреть в сторону немецких траншей – бой клубился выбросами пыли от разрывов гранат где–то далеко в глуби улиц, бывших совсем недавно тылом немецких позиций. Никаких целей в переделах видимости не было. Иван понял, что пора менять позицию. Он перекатился к пролому, который позволил им не так давно забраться наверх, скользнул вниз. Оказавшись на груде кирпича, раскинул руки и поймал свою напарницу, соскочившую с чердака. Ольга с размаху ударилась об его грудь, ткнулась губами ему в лоб, откинулась назад. Иван увидел в нескольких сантиметрах от себя зелёные глаза, в которых на этот раз не было злости, а только растерянность и смущение.

– Отпусти! – Сказала Ольга, и Иван торопливо разжал руки, впрочем не слишком широко, давая почувствовать себе, как скользят по его гимнастёрке, выставленные вперёд, руки напарницы.

Оказавшись внизу, Ольга остановилась, попыталась оттолкнуться от широкой груди своего подчинённого, но вдруг поняла, что не может этого сделать. Она подняла взгляд. На неё смотрели голубые глаза, в которых читалось такое, что с трудом верилось. Вдруг захотелось прижаться к этому громадному телу, затеряться лицом в гимнастёрке и даже поплакать, чего Ольга не позволяла себе с далёкого уже тринадцатилетнего возраста.

Сколько они так простояли, до того как Ольга сумела оторваться, переборов себя, Иван просто не помнил.

– Там бой идёт, а мы тут! – Сказала Ольга, отрезвляя не столько своего напарника, сколько себя. – Боец Ковалёв вперёд.

Иван разжал руки, перекинул за спину висящую на руке СВТ и, оттолкнув за свою спину Ольгу, метнулся к пролому. Перебрасывая своё громадное тело, два метра без малого, от одного укрытия к другому, Иван перемещался к бывшим позициям немцев. Осторожничая сверх меры, он злился на себя, но всякая попытка проскочить всё пространство одним махом, натыкалась на мысль, что Ольга останется позади без прикрытия. И Иван ежесекундно оглядываясь назад, понимая, что позади его передвигается нечто большее, чем просто ещё один командир, пусть и другого пола, в конце концов не выдержал, схватил свою командиршу под руки и одним броском проскочил бывшую нейтралку.

Дождаться Курта Гюнтеру не удалось. Рвануло за стеной подвала, посыпалась со стен и сводов штукатурка. Вслед первому разрыву жахнул второй и началось. Гудела под ногами земля, ходили ходуном стены, непрерывно дребезжала оставленная на столе ложка. Гюнтер вжался в стену, радуясь тому, что никого нет рядом из подчинённых и не нужно прятать свой страх. Губы шептали что–то бессвязное, то ли молитву, то ли проклятья, а может и то, и другое одновременно. Гюнтеру ещё никогда не приходилось быть под артобстрелом такой мощности. Бесконечный, как казалось, грохот внезапно стих и Гюнтер каким–то краешком сознания начал осознавать, что удалось остаться живым и на этот раз. Внезапно огненной вспышкой голову разорвала мысль, что сейчас противник перейдёт в атаку.

Выскочив из подвала Гюнтер не узнал позиции своего батальона. Перепаханная снарядами улица и раньше представляла собой нагромождение строительного мусора. Теперь же даже привычные за долгие дни обороны развалины превратились по большей части в равнину битого кирпича, разбавленного кусками досок, балок, дверей и оконных рам. Но даже из этого безжизненного пейзажа коегде появлялись головы его солдат. Из–за поворота траншеи вывернулся Курт.

– Господин гауптман, вы не ранены?

Гюнтер только мотнул головой, пытаясь пересчитать своих солдат. Живых оказалось довольно много, по крайней мере он ожидал, что уцелеет намного меньше. Русские допустили ошибку, давая возможность окружённым приобрести опыт ведения боёв в таких условиях. Растерянность отходила куда–то на задворки сознания, вытесняясь мрачной решимостью умереть, но не пропустить врага. Гюнтер начал отдавать торопливые приказания. Большинство солдат торопливо побежали занимать передовые позиции. Парочку впавших в ступор пришлось подтолкнуть в спину стволом парабеллума. Рядом ругался Курт, помогая ему организовать оборону. Наконец всё пришло в движение, и Гюнтер занял своё место в цепочке солдат, спешащей по траншее к своим позициям.

Им почти удалось это сделать. Русские явственно показали, что у них другие планы на сегодняшний бой. Схватился за прострелянную голову, бежавший впереди всех пулемётчик Оттенхайм, начал неторопливо заваливаться вбок, скользя по стене траншеи. Замешательством в траншее мгновенно воспользовались русские снайперы, прореживая и без того довольно редкую цепь его солдат. Пока охрипшему Гюнтеру удалось уложить уцелевших на дно неглубокой траншеи, он потерял двоих убитыми и ещё пятеро получили разной степени тяжести ранения. От прострелянного уха у ефрейтора Шварцмана до пробитого пулей лёгкого у солдата из четвёртого взвода, фамилия которого вылетела у Гюнтера из головы, как он ни пытался её вспомнить.

Гюнтер тяжело дыша привалился к стенке траншеи, насыщенный дымом и пылью воздух рвал лёгкие, драл как наждаком горло. Кто–то из солдат кашлял. Гюнтер повернул голову и увидел, что кашляет, выбрасывая из горла куски уже свернувшейся крови, раненый в грудь Хендель, вспомнилось наконец–то имя солдата. «"Скоро умрёт"», – отметило сознание и Гюнтер торопливо отвернулся в сторону. Не хотелось утешать раненого, Гюнтер вообще не любил врать, даже в такой ситуации. Эта его привычка сыскала ему уважение подчинённых, но одновременно создала множество проблем в общении с начальством. Никакое начальство не любит правду, чтобы оно не говорило по этому поводу.

– Господин гауптман, русские кричат, но крик не приближается. – Оторвал его от раздумий Курт.

Гюнтер прислушался в доносящийся с той стороны шум. А Курт прав. Чёртовы снайперы. Так нужно посмотреть, что там происходит, но поднимать голову над бруствером просто страшно. В одинокую цель снайпер не промахнётся. Вот если бы… Да действительно это выход. Гюнтер отдал команду и все солдаты одновременно выглянули из окопа.

Этот манёвр стоил им ещё двоих, убитых в голову, снайперы у русских были выше всяких похвал. Но самое главное он увидел. В атаку никто не шёл! А это могло значить лишь то, что их выманили из укрытий, заставив поверить в атаку, и что сейчас русские нанесут ещё один налёт по его позициям. Гюнтер стал выкрикивать торопливые команды, спеша вернуть солдат обратно, но было поздно. Рванул рядом снаряд большого калибра и сознание Гюнтера медленно погасло.

В бывшей немецкой траншее сиротливо торчал задранным вверх стволом пулемёт. Иван, больше по привычке к такому оружию, чем необходимости, взял MG в руки и, обнаружив пропоротую осколком ствольную коробку, отбросил его в сторону. Ольга, выскользнув из–за его спины, поспешила вдоль траншеи, торопясь настигнуть передовую цепь батальона. Иван широкими шагами шёл за ней, внимательно оглядывая прилежащую местность, иногда реагируя на громкие звуки. Но каждый раз это были рушившиеся стены, каким–то чудом державшиеся до сих пор. Встречавшиеся на пути солдаты противника по большей части представляли собой, выглядывающие из под завалов кирпича руки и ноги. Пару раз попались не засыпанные тела, но в первых трупах Иван опознал результаты их собственной работы, а следующая группа осталась от очереди пулемёта Агафонова.

Догнать взвод удалось только через сотню метров, где траншея делала резкий поворот, давая возможность вражескому пулемётчику остановить противника. Ругался раненый в руку командир второго отделения сержант Иванов, хрипел что–то сорванным горлом взводный, но каждая попытка высунуться за поворот траншеи заканчивалась новой очередью. Желающих поймать в грудь порцию свинца не находилось. Иван осмотрел окрестности, но никакой возможности урезонить вражеский пулемёт не находилось. Не было и возможности докинуть гранату. Нужно было отходить и искать возможность обойти эту позицию. Лейтенант повернулся к своим бойцам, чтобы отдать команду на отход, когда из–за предыдущего поворота вывернулся боец с непонятной трубой в руках. Вслед ему показались ещё несколько человек, в том числе командир с петлицами старшего лейтенанта.

– Чего стоим лейтенант, – голосом неисправимого оптимиста поинтересовался командир пришедшей группы.

– Пулемётчик, зараза, не даёт голову высунуть. – Ответил взводный. – Надо искать обход, а то всех здесь положим.

– А гранатой? – Продолжал старший лейтенант.

– Да тут расстояние не меньше ста метров! – Возмутился взводный, слегка преувеличивая расстояние.

– Эх пехота, учитесь у разведки как надо работать. – Старлей махнул рукой, вперёд выскочил боец с петлицами сержанта, высунулся из–за бруствера и резко выбросил руку с гранатой. В окопе рвануло, взвизгнули уходя вверх осколки, поднялась пыль. За сержантом в проход, прикрываясь взметнувшейся пылью, выскочил боец с непонятной трубой, мгновенно вскинул её на плечо. Ударило из обращенного к взводу обреза трубы пламенем и вперёд умчалась ромбическая насадка, которой заканчивался ствол.

«"Какое–то новое оружие"», – подумал Иван. В последние предвоенные месяцы на полигоны часто привозили такое, что командиры немедленно выводили свои подразделения, уже приготовившееся к стрельбе, как можно дальше в лес. Бойцам приходилось довольствоваться гулкими ударами с огневого рубежа, да слухами, один другого удивительнее, расползавшимися по дивизии как тараканы. Был среди них и разговор об устройстве, способном гранату на пару сотен метров забросить. И вот пришлось увидеть его в действии.

В дальнем конце траншеи, где находился немецкий пулемёт, возникла вспышка пламени, ударил по ушам гулкий удар взрыва, тотчас сменившийся воплем боли, накрыло немецких пулемётчиков. Впереди в окопе мелькнули спины разведчиков, вслед за ними поспешил Агафонов со своим пулемётом, рванулся вперёд взводный подбадривая своих бойцов собственным примером. Затрещали впереди автоматы разведчиков, хлопнула лимонка, бойцы прошли опасный поворот и устремились вглубь немецких позиций.

Уловив желание Ольги выскочить в траншею, Иван слегка сместился в сторону и та с размаху стукнулась о его спину. Раздраженно зашипев, она вскинула взгляд на своего напарника. «"Ну чисто кошка"», – мысленно усмехнулся Иван, выдвигаясь вперёд. Он торопливым шагом перемещался по траншее, преграждая своей напарнице путь каждый раз, когда она пыталась вырваться вперёд. Ольга уже начала ругаться, но Иван старался не обращать внимания на проклятия, доносившиеся из–за спины.

– Боец Ковалёв, я приказывая вам пропустить меня! – Напарница попыталась перейти на официальный тон, но Иван в ответ только неуклюже раскинул руки, мешая ей проскочить мимо.

– Ковалёв, но ведь это смешно. – В голосе Ольги послышались всхлипывания. – Мне сам командарм разрешил.

– А я не хочу чтобы тебя убило! – Иван решился повернуться к ней. – Ты можешь понять, я не хочу тебя терять!

Ольга растерянно посмотрела по сторонам, но благодаря стараниям Ивана все остальные давно были далеко впереди.

– Ваня, ты чего? – Удивлённые глаза напарницы упёрлись ему в лицо.

Иван, чувствуя как горячая кровь бросилась в голову, притянул Ольгу к себе, зашептал в прикрывающий голову капюшон маскхалата:

– Я не хочу, чтобы тебя убило, или ранило, или просто зацепило. Пусть уж лучше меня на куски разорвёт, лишь бы не видеть это.

– Ваня, но ведь война? – Ольга непроизвольно стала гладить его руки. По телу разливалась приятная истома, вытесняя из сознания мысль, что знает она бойца Ковалёва всего лишь неполный час. – А вдруг нас кто увидит?

Противный свист мины прервал возражения Ивана, он толкнул свою напарницу в нишу окопа, понимая что уже не успевает, раскинул руки, прикрывая её от разрыва. Рвануло где–то за спиной, взвизгнули над головой осколки, Иван сжался, ожидая резкого удара в спину. Но время шло, а боль не приходила, Иван расслабился, понимая, что пронесло, когда уха коснулся приглушенный стон. Откинувшись назад он увидел как на ноге Ольги расплывается кровавое пятно, как бледнеет её лицо, пряча муку боли за прикушенной губой. Иван рванул клапан кармана, вытаскивая индивидуальный пакет, наклонился над раной, торопливыми руками накладывал повязку, останавливал кровь, что–то шептал, успокаивая не столько Ольгу, сколько самого себя. Остановил пробегающего мимо санитара, заставил того поверх своих неумело намотанных бинтов наложить ещё одну повязку, и только тогда стал понимать смысл, обращённых к нему слов.

– Да успокойся ты! – Почти кричал ему санитар. – Ничего страшного нет! Легкая рана. Осколок вскользь рубанул! Ходить сейчас, конечно, не сможет, но за пару недель затянет! Уж поверь мне, я такие раны не один раз видел.

Иван пришёл в себя, когда санитар скрылся за очередным поворотом траншеи. Окинул взглядом окрестности. Где–то в глубине немецких позиций гремели взрывы, трещали очереди автоматов и пулемётов, хлопали выстрелы винтовок – бой смещался в глубину квартала. Кажется атака удалась и батальоны их полка прогрызали оборону противника, устремляясь навстречу звукам боя, доносящимся с противоположной стороны кольца окружения. Иван легонько, как пушинку, поднял Ольгу на руки, двинулся в тыл позиций своего батальона, стараясь обходить завалы кирпича и торчащие из него куски дерева и железа. Ольга доверчиво прижалась головой к его плечу, закинула руку ему за шею, не обращая внимания на толчки двух винтовок, висящих за спиной напарника.

– Тебе не тяжело? – Прошептала она.

– Да что ты! – Ответил ей Иван. – Я тебя всю жизнь на руках носить буду.

Ольга притянула его к себе, впилась губами в его губы, чувствуя как разливается по жилам жар, дурманит голову.

– И что здесь происходит? – Раздался неподалёку от них насмешливый голос.

Оторвавшись от Ольги Иван с изумлением увидел в паре метров от себя генерала в сопровождении довольно многочисленной свиты. Все они с улыбками рассматривали их. Не было гнева и в генеральском лице.

– Товарищ генерал, разрешите доложить. – Иван поторопился ответить, так как Ольга вжалась лицом в его грудь, стесняясь посмотреть на командира дивизии, вопреки желанию которого она с таким трудом прорывалась на передовую. – Боец Ковалёв из снайперской пары, выношу с поля боя раненого напарника.

– Напарника значит? – Комдив откровенно веселился. – Ну ладно, боец Ковалёв, неси напарника дальше. Не забудь только на свадьбу пригласить!

Свита жизнерадостно грохнула смехом. Обтекая застывшего столбом снайпера, генерал со свитой заспешил вперёд, где звуки боя всё дальше отдалялись в глубину немецких позиций.

– Ваня, что теперь будет? – Прошептала Ольга, когда комдив скрылся за развалинами ближайшего дома.

– Что, что? – Пробурчал Иван. – Сама слышала, что генерал сказал. Свадьба будет. Считай это приказом командования.

Ольга молча уткнулась лицом в его плечо. Иван передвинул руки так, чтобы они были как можно дальше от раны и двинулся в тыл, отдаляясь от гремящего вдалеке боя.

Гюнтер судорожно боролся с накатывающей тошнотой, голова пульсировала острой болью, отдаваясь на каждый удар сердца по привычке гнавшего тяжелую как ртуть кровь в мозг. Пересохшее горло хрипело что–то нечленораздельное, хотя остатки сознания пытались протолкнуть через него просьбу о глотке воды. Наконец кто–то намочил ему спекшиеся губы, помогая им раскрыться и в горло потекла живительная струя. Гюнтер судорожно глотнул, вода заскользила внутрь, возвращая тело к жизни. Гюнтер глотал воду, боясь что не успеет утолить жажду до того как она закончится. Напившись он попытался открыть глаза, с третьей попытки ему удалось это сделать. «"Почему небо зелёное?"» – сверлила гудящую голову непрошенная мысль, пока мутный взгляд скользил по нависшему над ним пологу палатки. Гюнтер попытался сосредоточиться – что же с ним произошло. Память вдруг вернула искаженное лицо Курта, пытавшегося что–то ему крикнуть, грохот снаряда и острую боль в затылке.

Перед глазами появилось чьё–то лицо, Гюнтер попытался сосредоточиться, но лицо всё время ускользало, то расплываясь белесым пятном, то затягиваясь кровавым туманом.

– Господин гауптманн, вы меня слышите? – Раздался из этого тумана голос фельдфебеля Мюллера.

– Где я? – Прохрипел Гюнтер.

– В плену мы у русских, господин гауптанн, в госпитале для раненых. – Мюллер торопился высказать ему все новости, пока Гюнтер был в состоянии понимать его. – Операцию вам уже сделали, вытащили из головы осколок. Теперь вот сюда положили. А я в палатке за дежурного назначен, так как у меня ранение самое лёгкое. Перелом руки у меня. – Перед лицом Гюнтера проплыло что–то белое, кажется фельдфебель попытался продемонстрировать ему свой гипс.

– А Курт где? – Собрался с силами для второго вопроса Гюнтер.

– Обер–лейтенант жив. – Донеслось до него из тумана, который никак не желал рассеиваться. – Он вас и притащил сюда. А самого его вместе с остальными солдатами дальше увели…

Фельдфебель рассказывал что–то ещё, но Гюнтер уже проваливался в спасительную темноту, отгораживающую его от терзающей затылок боли.


Северная Африка | Гроза 1940 | Прибалтика