home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лес Клэре и мануарий Суарси-ан-Перш,

июнь 1304 года

След зверя

Ежевику и высокие травы еще окутывал утренний туман. Можно было подумать, что земля, завидовавшая небу, источала собственные облака. Сначала Жильбер боялся тумана. Все говорили, что это дыхание привидений и что некоторые из них были так недовольны своей участью, что могли схватить путника и затащить его в преисподнюю. Но добрая фея объяснила Жильберу, что все это домыслы и сказки, придуманные для того, чтобы заставить детей слушаться старших. Туман спускался, когда земля насыщалась водой, а жара заставляла ее испаряться. Только и всего. Это объяснение успокоило Жильбера. Он вдруг почувствовал свое превосходство над всеми этими дурачками, введенными в заблуждение баснями, шитыми белами нитками. Ведь его добрая фея всегда была права.

Жильбер смеялся от удовольствия. Его торба была полна сморчков. Осенние дожди и несколько прошлогодних лесных пожаров создали для них благоприятные условия. Он оставит себе целую горсть сморчков и испечет их в горячей золе, так, как он любит. Остальное, все остальное предназначалось его доброй фее. Да, она была феей, одной из тех фей, которые приспособились к человеческой жизни, делая ее более красивой и легкой. Он в этом не сомневался.

Жильбер рукавом вытер слюну, стекавшую по подбородку. Он ликовал.

Она так любила сморчки, которые он каждой весной собирал для нее! Он уже даже мысленно представлял, как она, взвешивая их в своих прекрасных бледных руках, восклицает:

— Ах, Жильбер! Ну разве они не крупнее тех, что ты собрал в прошлом году? И где ты находишь такое чудо?

Он не скажет ей. Впрочем, он был готов на все, лишь бы понравиться ей. Но он не сумасшедший: если он расскажет ей о своих укромных местах, где растут сморчки, белые грибы и лисички, он больше не сможет преподносить ей прекрасные подарки. Это было бы слишком большим несчастьем, поскольку тогда она не будет улыбаться ему. А эта роскошная форель, которую он ловил руками в холодных водах Юисны! Жильбер выпятил грудь колесом: только ему одному были известны маленькие бухточки, где отдыхали прекрасные рыбы. Впрочем, отправляясь на рыбную ловлю, он предпринимал все меры предосторожности, чтобы за ним не увязался какой-нибудь любопытный, постоянно оборачиваясь и держа ухо востро. Стоя неподвижно посредине тихо несущего свои воды потока, можно было собирать рыбу почти как фрукты. Каждую пятницу он приносил по две форели своей доброй фее, чтобы постный день стал для нее приятным.

Вдруг настроение Жильбера изменилось. Он посуровел. Разумеется, он отдаст жизнь за свою добрую фею. И все же тогда два дня и три ночи подряд он боялся смерти, хотя и спал с ней в одной кровати. Даже во сне на него смотрела смерть с открытыми глазами, он мог бы в этом поклясться. Она источала не слишком зловонный запах, ведь было так холодно. Стояла зима… Он забыл год. Столь безжалостная зима, что многие умерли, даже в мануарии, даже старый каноник и горничная доброй феи, та, которая была толстой. Дама де Суарси разрешила охотиться на своих землях. Он хорошо помнил об этом, потому что поймал несколько зайцев. Сначала он прижался к смерти с открытыми глазами в надежде немного согреться. Но тщетно. В то время он был совсем маленьким и не знал, что смерть забирает тепло. Когда они — те, другие — наконец наткнулись на них обоих, на смерть и на него, они вытащили смерть с открытыми глазами на улицу и бросили ее в телегу, нагруженную другими трупами. Один из них сказал:

— Что мы будем делать с дурачком теперь, когда его старуха померла? Это лишний рот. Я говорю, надо отвести его на опушку леса, а там пусть сам выкручивается.

Женщина, стоявшая в стороне, слабо запротестовала:

— Это не по-христиански! Он слишком маленький. Пройдет совсем немного времени, и он помрет.

— Да он еще не может отличить свою голову от задницы, это не так страшно, как если бы это был один из нас.

— А я говорю, что это не по-христиански, — повторила женщина прежде, чем уйти.

Он рассматривал их, он, девятилетний Жильбер, с трудом понимавший, что они замышляли, но нутром чувствуя, что вместе с матерью, валявшейся на других трупах, на самом верху телеги, которую мерно раскачивали запряженные в нее быки, исчезали его шансы на спасение.

Бланш, жена сыромятника[59], о набожности и здравом смысле которой всем было хорошо известно, твердо сказала:

— Мариетта права. Это не по-христиански. Он еще ребенок.

— Он подлый живодер, спускающий шкуру с кошек, — возразил мужчина, хотевший как можно быстрее спровадить Жильбера в лучший мир и, главное, в мир, где нет необходимости его кормить.

Да, он убил нескольких кошек, живших по соседству. Но это не такое серьезное преступление, как убийство собак, а потом он содрал с них шкуру, чтобы положить ее внутрь своих сабо. Разумеется, он поступил скверно. Нельзя плохо обращаться с этими животными, истребляющими лесных мышей, которые поедали запасы зерна. Со всеми, кроме черных. Черных кошек охотно убивали из предосторожности, поскольку в них могли превратиться демоны.

Бланш бросила на мужчину взгляд, который хлестнул его сильнее, чем пощечина. Тоном, не допускающим возражений, она сказала:

— Я намерена рассказать о возникшем споре нашей даме. Она встанет на мою сторону, я в этом уверена.

Мужчина потупил глаза. Он тоже был в этом уверен. Действительно, Аньес велела привести к ней слабоумного и предупредила, что в будущем тот, кто ударит или несправедливо накажет ребенка, навлечет на себя ее гнев.

Жильбер Простодушный вырос и окреп под сенью мануария, но его разум остался детским. Словно ребенок, он искал знаки внимания своей доброй феи, становился нежным и беззащитным, когда она гладила его по волосам или обращалась к нему с ласковым словом. Словно ребенок, он мог впасть в неконтролируемый гнев, когда проникался страхом за свою добрую фею или за самого себя. Его недюжинная сила, а также покровительство дамы де Суарси отбили у всех обитателей деревни желание унизить его или грубо обращаться с ним.

Некоторое время назад странный инстинкт подсказал тому, кого многие называли простофилей, что близилось время Зверя. Зверь шел к ним. Когда наступал вечер, Жильбер порой начинал метаться, будучи не в состоянии понять, какое обличье примет Зверь. И все же он его чуял, чувствовал, что тот приближается. Жильбера не оставлял страх, что заставило его сблизиться с Клеманом, которого он, впрочем, не любил, поскольку ревновал его к Аньес, отводившей мальчику особое место в своем сердце. Но Клеман тоже любил добрую фею бескорыстной и чистой любовью, и Простодушный знал об этом. Клеман обладал умом, которого ему недоставало, а вот мышц и всесокрушающей силы Жильбера у мальчика не было. Вдвоем они могут стать храбрыми защитниками своей дамы. Вдвоем они могут отвести множество угроз, а возможно, даже справиться со Зверем.

Ощущение страха, несколько минут назад владевшее им, сразу же исчезло, унесенное приливом уверенности. Еще немного сморчков, и он примется искать лечебные травы, собрать которые его просила добрая фея. Он знал столько трав и растений, способных творить удивительные чудеса! Некоторые из них излечивали от ожогов, другие могли убить быка. К сожалению, он не знал, как они назывались. Он распознавал их по приятному запаху или по тошнотворному душку, по цветам или по форме листьев. Прошлой зимой он, приготовив несколько отваров, избавил свою даму от сильного кашля. Как только он все соберет, сразу же вернется домой. Его уже начинал мучить голод.

Да, он сумеет собрать хороший урожай, как раз за этой лесной порослью, которая так манила его к себе с прошлого года. Он лег на живот возле побегов ежевики, спутанных вьюнком, и просунул руку между грозными колючками. Что это? Ему показалось, что его пальцы дотронулись до какой-то ткани. Как она оказалась здесь, среди сморчков его доброй феи? Дикие побеги переплелись так плотно, что он различил лишь какую-то неясную тень величиной с оленя, но олени не носят одежду. Натянув рукава на кисти рук, чтобы защитить их от колючек, Жильбер стал вырывать разросшуюся ежевику, прокладывая узкий проход, намереваясь добраться до тени.

Смерть с закрытыми глазами. Эта смерть не смотрела на него, вместо глаз у нее зияли провалы. От ужаса у Жильбера Простодушного перехватило дыхание, ведь он находился так близко от месива, которое прежде было лицом. Он пополз назад, извиваясь как змея, стеная, плотно сжав губы. От страха его и без того слабый рассудок помутился еще больше. Он попытался встать. Колючки ежевики, впившиеся в плоть плеч, рук и ног, лишь подгоняли его. Он как сумасшедший помчался к деревне, задыхаясь, прижимая к животу торбу со сморчками. В его мозгу постоянно вертелась одна и та же мысль: Зверь уже пришел, Зверь был готов напасть на них.

Труп, вернее, то, что от него осталось, лежал на доске, установленной на козлах в сенном сарае мануария Суарси. Аньес послала за ним трех батраков, которые привезли его на двуколке. Клеман воспользовался царившей суматохой и подошел к трупу, чтобы внимательно рассмотреть его. Правда, почти разложившийся труп мало у кого вызывал любопытство. Это был мужчина лет тридцати, хорошо сложенный, довольно высокий. От бывшей тонзуры не осталось и следа, поэтому ничто не позволяло предполагать, что это монах. Клеман не стал обшаривать его карманы, уверенный, что батраки опередили его, забрав все ценные вещи — если таковые имелись, — которые покойный мог нести с собой, и разбросав все остальное, чтобы создать впечатление, будто это дело рук грабителя.

Мужчина умер не очень давно, несомненно, три-четыре недели назад, как об этом свидетельствовала относительная сохранность мышечной ткани, почти не подвергшейся гниению. Впрочем, запах, исходивший от трупа, был довольно сносным. Однако можно было подумать, что зверь набросился на него, остервенело вцепившись когтями в лицо, обезобразив его до неузнаваемости, превратив в живую рану, в истерзанную плоть. Но было непонятно, почему хищник выместил свою злобу только на одном месте. Лицо не было самой мясистой частью тела, отнюдь нет. Кровопийцы и стервятники бросаются на ягодицы, бедра, живот, руки, оставляя насекомым и мелким животным кости, покрытые кожей и тонким слоем плоти.

Было ли это следствием его первой встречи с покойником в том же лесу Клэре или того, что он жадно впитывал науки в течение нескольких недель? Несомненно, и того и другого. Как бы то ни было, этот труп взбудоражил воображение Клемана, и он решительно подошел к нему.

Кончиком указательного пальца Клеман приподнял лохмотья рубашки, прилипшие к телу мужчины, и наклонился, чтобы осмотреть его живот. Зеленое пятно не залило весь живот, но гнойники, заполненные тошнотворным газом, уже начали появляться на коже, что убедило Клемана в правильности его первоначальной оценки момента смерти. Он обогнул импровизированный верстак, чтобы осмотреть череп мужчины. Можно было подумать, что кровожадные когти вцепились в его лицо, разорвав щеки, лоб и шею в клочья, так что ни один знакомый не сумел бы опознать жертву подобной жестокости. Одна деталь его заинтриговала. Черт возьми! Как зверю удалось растерзать жертву таким образом? Глубокие следы когтей, оставленные на правой щеке, шли от носа к уху, как об этом свидетельствовали четкие края раны в исходной точке и клоки кожи и тканей, вырванные в конечной точке. Когда Клеман рассмотрел левую щеку, он увидел, что рисунок ран был прямо противоположным. Следовательно, оставалось предположить, что зверь, если он существовал, в первом случае вцепился когтями в ухо и провел ими до носа, а во втором случае сделал все наоборот. В самом деле, это не было одним движением лапы, обезобразившим лицо с обеих сторон, поскольку нос остался нетронутым. Внимание Клемана привлекла еще одна особенность. В одном из переведенных трудов Авиценны, знаменитого персидского врача XI века, он прочитал, что можно легко распознать раны, нанесенные после смерти. Такие раны не кровоточат и не воспаляются. У мужчины были точно такие же раны. Бледные края длинных рубцов, испещрявших лицо покойного, кричали о своем происхождении тем, кто знал, как их услышать. Мужчину изуродовали после смерти.

Эхо тяжелых шагов, шагов мужчины, сопровождаемых легкими шагами, которые Клеман тут же определил как походку Аньес, вывело его из раздумий. Он поспешил укрыться за тяжелыми вязанками соломы, сложенными в глубине сарая. Этот мужчина не был растерзан зверем. После смерти ему специально нанесли эти раны, чтобы сделать лицо неузнаваемым или отвести от себя подозрение. Что касается виновного в убийстве, мальчик мог бы поспорить, что тот ходил на двух лапах и пил из кувшинчика.

Приближавшиеся шаги замерли. Воцарилось молчание, нарушаемое тяжелым дыханием, становившимся все более беспокойным. Из этого Клеман сделал вывод, что мужчина осматривал труп. Наконец грубый голос заявил:

— Черт возьми! Да зверь должен быть бешеным, чтобы так растерзать парня. Хорошо… Хорошо, я предупрежу своего хозяина, надо, чтобы он сам взглянул.

Значит, это был один из людей Монжа де Брине, бальи графа Артюса д’Отона. Мальчик услышал, как тяжело вздохнула дама де Суарси. Когда она заговорила, он почувствовал в ее голосе напряжение. Делая ставку на тупость и взволнованность мужчины, она решила предпринять последнюю попытку. Если ей удастся его убедить, есть много шансов, что расследование этим и ограничится.

— Поскольку речь идет о звере, излишне беспокоить мсье де Брине и заставлять его преодолевать такое расстояние. Но вы правы, я велю своим людям выследить этого зверя. Надо его убить как можно скорее. Следуйте за мной на кухню. Добрый кувшинчик вина придаст вам бодрости.

— Хорошо… Зверь, зверь… При всем моем уважении к вам, мадам, я не столь в этом уверен. Зверь сожрал бы и остальное.

У Клемана появилось тяжелое предчувствие: их неприятности начали более четко вырисовываться. Теперь Клеман корил себя за свое легкомыслие.


Каркассон, июнь 1304 года | След зверя | Мануарий Суарси-ан-Перш, июнь 1304 года