home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эми и Барни


«… Яркий свет вокруг тебя, — голосила Эми, — Дева, Мать и дитя…» Ее собственный голос что-то делал с ее ушами, вызывая в них звон. Это означало, что чем громче она пела, тем успешнее ей удавалось заглушать звуки бомб, рвущихся над Ливерпулем. Дом беспрерывно дрожал, его фундамент стонал, и Эми казалось, что он вот-вот обрушится прямо на них. На этой неделе все ночи были такими. Даже сегодня, в канун Рождества, бомбежка была ничем не легче предыдущих.

«С любовью смотрят на меня…» — вопила она. Это был немецкий рождественский гимн, и кто знает, быть может, Барни тоже его сейчас поет. Собравшиеся в подвале жильцы вкладывали в пение всю свою душу. Эми, Клайв и Вероника Стаффорд, мистер и миссис Портер и, конечно же, капитан изо всех сил пытались заглушить страшную реальность того, что происходило снаружи.

Эми вспомнила, как, когда она, Чарли и их сестры были маленькими, они пели «Носки стирают, теребя, пастушки только для себя». Мама с папой очень на них за это сердились, особенно если они были в это время в церкви. Эми не часто думала об отце, и это воспоминание заставило ее улыбнуться.

Это было второе Рождество с тех пор, как они с Барни поженились, и оба Рождества они провели порознь. Как там ему живется в лагере для военнопленных? Этот лагерь располагался не в поле, и жили заключенные не в палатках. Так она раньше представляла себе лагерь. Этот лагерь находился в настоящей и очень холодной крепости. Барни писал, что он никогда не снимает шинель. Это была вовсе не та шинель, которую ему выдали в начале службы, потому что он потерял почти все свое имущество во Франции. Это была чужая шинель, и в кармане он нашел носовой платок с вышитой в уголке буквой «У». «Должно быть, раньше она принадлежала Уильяму, — писал Барни, — или Уолтеру, или Уилфреду».

Капитан Кирби-Грин руководил импровизированным хором с помощью деревянной линейки. Он уморительно гримасничал, подергивая носом и поднимая брови, как если бы дирижировал настоящим профессиональным хором. Эми разбирал смех, но она боялась задеть его самолюбие.

«Спи в божественном покое, — выводил хор. — Спи-и в боже-ественном поко-ое».

Последовавшая за этим тишина, хотя и вполне ожидаемая, застала их врасплох, и они растерянно моргали, глядя друг на друга, пока новая бомба не упала совсем близко, на клочки разорвав тишину. Дом зашатался, певцы ахнули, Эми перекрестилась. Капитан Кирби-Грин лишь презрительно скривился. Он запретил себе реагировать на воздушные налеты, какими бы тяжелыми они ни были. Он считал себя лидером, а значит, должен был демонстрировать силу духа.

— Может быть, сделаем перерыв и перекусим? — предложил он. — Уже почти полночь.

— Неплохая идея, — отозвалась миссис Портер. Поскольку она была единственной среди них неработающей женщиной, на нее была возложена обязанность делать бутерброды.

В честь Рождества она приготовила сладкие пирожки.

— В Ливерпуле совершенно невозможно раздобыть начинку для пирожков note 29 , — извиняющимся тоном произнесла она. — Поэтому я начинила пирожки изюмом, смешанным с джемом из черной смородины. Зато, — тут в ее голосе зазвенело торжество, — у нас есть настоящие яичные бутерброды. У зятя Эми родители живут в селе. Они передали ей на Рождество яиц.

— Ух ты! — Клайв Стаффорд облизал губы. Он был ужасно прожорливым, и за ним приходилось постоянно следить, чтобы он не съел больше, чем ему полагается. Вероника скорчила гримасу у него за спиной.

Капитан смотрел на часы.

— Полночь! — объявил он. — Поздравляю всех с Рождеством!

— С Рождеством!

Все поцеловались. Клайв Стаффорд поцеловал Эми с ничем не оправданным энтузиазмом.

Какая странная штука жизнь, думала Эми. У нее не было ничего общего с Портерами, Стаффордами или капитаном Кирби-Грином. Соседи ей нравились, но они были из разных слоев общества. Тем не менее она проводила ночи напролет с этой пятеркой незнакомцев, и все они в любую секунду могли погибнуть. И быть может, в свое последнее мгновение на земле она увидит одно из этих лиц, а не лицо Барни или кого-нибудь из тех, кто ей действительно дорог.

Какие ужасные мысли лезут ей в голову в первые минуты Рождества!

В это же самое время в Китли Кэти Бернс была абсолютно счастлива. Счастлива настолько, насколько это возможно в военное время. Как и в прошлом году, в финансовой части была организована вечеринка. Сделали бутерброды, и кто-то принес выигранный в лотерею торт. У них была дюжина бутылок «Гиннесса» и много вина.

Для женщин это было в тысячу раз лучше, чем идти на танцы в столовую, где солдаты лапали их и вообще вели себя так, как будто уже много лет не видели женщин. Что касается мужчин, их это избавляло от необходимости сражаться за партнершу по танцам. Более того, они все работали бок о бок и поэтому чувствовали себя непринужденно.

Реджи Шорт, хозяин проигрывателя, купил по этому случаю новые пластинки — «Загадай желание» из «Пиноккио», «За радугой» в исполнении Джуди Гарланд и «К востоку от солнца и к западу от луны» Фрэнка Синатры.

Реджи пригласил Кэти на танец. Это был необыкновенно красивый молодой человек с вьющимися белокурыми волосами и чертами греческого бога. Он едва успел окончить университет и стать дантистом, когда началась война. Реджи немедленно оставил стоматологию и пришел на призывной пункт. К его немалому разочарованию, он так и остался дантистом. Армия наотрез отказалась делать бойца из высококвалифицированного специалиста, который был намного ценнее для нее как профессионал. Кабинет Реджи находился рядом с кабинетом врача, который, в свою очередь, был расположен рядом с финансовой частью.

Чуть больше года назад Кэти и Реджи переспали. Кэти стремилась сбросить оковы условностей, которыми она была опутана в Ливерпуле. Поэтому она, не задумываясь, прыгнула к нему в постель, когда он ей это предложил. Несколько недель спустя девушка изменила свое мнение. Реджи, совершенно очевидно, воспринимал их отношения слишком серьезно, а Кэти поняла, что ей не следовало так разбрасываться своей добродетелью. Что сделано, то сделано, но для себя она решила, что для того, чтобы спать с мужчиной, ей нужны более серьезные основания.

Какое-то время ей казалось, что эти более серьезные основания ей может предоставить Хэрри Паттерсон. Он ей всегда нравился, и Кэти казалось, что он отвечает ей взаимностью. Она еще больше укрепилась в своем мнении, когда он неожиданно приехал к ней на прошлое Рождество. Они чудесно провели время. Позже он прислал ей письмо, которое было таким нежным, что она заподозрила, что он всерьез увлекся ею. Но больше писем не было. Она сама удивилась тому, как мало ее это обеспокоило.

Затем, вскоре после Дюнкерка, на сцене появился Джек Уилкинсон. Он был худым, как скелет, и его внешность при всем желании нельзя было назвать приятной. Но озорной огонек, мелькавший в его темно-серых глазах, показался Кэти таким притягательным, что уже через несколько минут она мечтала о том, чтобы Джек поцеловал ее своими тонкими изогнутыми губами.

— Мой приятель, Хэрри Паттерсон, сказал, что вы не будете против, если я к вам загляну, — сообщил он ей при знакомстве. Стоял июнь. На сегодня работа Кэти была окончена, и она сидела, греясь на солнышке, на траве за зданием финансовой части. Джек говорил на кокни, а от его обаятельной улыбки ее сердце учащенно билось.

— Я приехал на грузовике из Лидса. Все мои приятели пошли в столовую на танцы. Проблема в том, что я не могу танцевать. Я подвернул ногу, видите? — он захромал по двору, чтобы показать, какая серьезная у него травма, хотя оба знали, что он притворяется, — а Хэрри сказал, что вы хороший собеседник. И в данный момент я страшно нуждаюсь в приятной беседе с хорошенькой молодой женщиной.

Они проговорили весь вечер, обсудив вопросы жизни и смерти, религии и политики, погоды, брака, а также другие темы, которые Кэти потом и припомнить не могла. Они говорили, пока не стемнело. Джеку пора было возвращаться в Лидс, но к тому времени они уже были влюблены друг в друга. Он был самым умным из всех мужчин, которых Кэти приходилось встречать, хотя бросил школу в четырнадцать лет, так же, как и она. Она и представить себе не могла, что любовь может так захватить человека, что все ее существо каждую минуту будет устремлено к предмету обожания.

С этого дня они встречались, когда только могли. Джек пользовался любым транспортом, чтобы добраться до Китли. Дважды он приезжал в качестве пассажира на мотоцикле.

Кэти труднее было улизнуть в Лидс. Все же она несколько раз приезжала к Джеку, и они снимали комнату в отеле, даже не пытаясь сделать вид, что женаты. То же самое они делали и в Китли, но ни в одном из отелей никто и не думал возражать. В конце концов, шла война и мораль вместе со многими другими излишествами полетела ко всем чертям. Через шесть недель лодыжка Джека зажила, и его отправили к Хэрри Паттерсону в Египет. Влюбленные часто писали друг другу. Письма Джека были длинными и вдумчивыми. Письма Кэти, аккуратно напечатанные на машинке, изобиловали шутками и описаниями смешных случаев, происшедших в части.

И сейчас, танцуя с Реджи, она думала о Джеке, мечтая, чтобы случилось чудо и Реджи превратился в Джека. Она была совсем не похожа на свою подругу Эми. Кэти не считала, что ее отношения с Джеком освящены небесами или что она умрет, если потеряет его, или что она тоскует по нему в сотни раз сильнее, чем другие женщины тоскуют по своим мужчинам. Но она твердо знала, что любит его всем сердцем и хочет всю свою жизнь быть рядом с ним.

В соседней комнате зазвонил телефон, кто-то снял трубку.

— Кэти, это тебя, — крикнул этот кто-то.

Единственным человеком, который мог позвонить ей поздно вечером в канун Рождества, была Эми. Кэти отстранилась от Реджи, вышла в другую комнату и взяла трубку.

— Привет, родная, — произнес самый родной в мире голос.

— Джек! — взвизгнула она, затем понизила голос: — Джек, где ты?

— В Египте. Я зашел в английский паб, и тут оказался телефон, ну такой, в который надо все время совать деньги. Я пытался дозвониться целый вечер, и у меня в кармане около сотни фунтов мелочью.

— Сто фунтов! — ахнула Кэти. Она даже не заметила, как опустела комната и тихо притворилась дверь.

— Ну, скорее пять, — сознался он. — Как твои дела? Я так и думал, что ты будешь у себя в офисе на вечеринке.

— Все хорошо. А теперь, когда я говорю с тобой, даже лучше. — Ее голос понизился до надрывного шепота. — Но, Джек, как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь!

— Мне тоже, милая. — Она услышала, как он опустил в аппарат монету. Там, в Египте, наверное, очень жарко. Кэти выглянула в окно и увидела на земле иней. Небо было темно-синим, а звезды, казалось, висели очень низко и светили неестественно ярко.

— У вас там, наверное, холодно, — произнес Джек.

— Очень холодно. Кажется, скоро пойдет снег.

— Я люблю тебя, Кэт. — Еще одна монета звякнула, упав в аппарат.

— А я люблю тебя. Почему мы говорим о погоде? — Кэти знала, что, положив трубку, вспомнит тысячу вещей, которые должна была ему сказать.

— Я люблю тебя и скучаю по тебе. И еще, Кэт, я очень тебя хочу. — Он на мгновение замолчал. — Прямо сейчас, прямо сию секунду. Я хочу тебя так, как никогда ничего не хотел в этой жизни.

Прежде чем Кэти успела что-то ответить, звонок оборвался. Она смотрела на трубку, пытаясь взглядом вернуть голос Джека и представляя, как он сейчас делает то же самое в Египте.

— Где ты, Джек? — на всякий случай спросила она, но трубка молчала.

Через некоторое время раздался стук в дверь и Реджи просунул голову.

— Ты уже закончила?

Кэти кивнула, но продолжала молчать.

— Сегодня Рождество, и мы только что разрезали торт. Хочешь кусочек?

— Да, конечно. Я уже иду. — Ей все-таки удалось поговорить с Джеком. Женихи и мужья многих тысяч других женщин сейчас находятся вдалеке от них, в другой части земного шара, и у них нет ни малейшей возможности позвонить своим любимым. Ей страшно повезло.


Барни писал Эми письмо. Он сидел у стола в своей комнате, в шинели и накинутом на плечи стеганом одеяле. Оно накрывало его почти полностью, но Барни все равно было холодно. За маленьким окошком без штор валил густой снег. Метель не прекращалась уже несколько дней.

По случаю Рождества пленным разрешили лечь спать в час ночи. Охранники только недавно угомонились во дворе. Несмотря на завывающий ветер и температуру ниже нуля, заключенные долго играли в снежки. Теперь Барни слышал лишь пение, доносящееся из столовой. Он тоже должен находиться внизу и вместе с товарищами петь рождественские гимны, а не сидеть, закрывшись в комнате.

Барни уже написал Эми, как сильно он ее любит, и поблагодарил за рождественскую посылку, прибывшую через Красный Крест. Она прислала шоколад, печенье, книги, блокнот, конверты, набор карандашей и точилку вместо пузырька с чернилами (которые могли бы разлиться и все испортить), поздравительные открытки и маленькие подарки от всех Карранов, а также от всех соседей по дому у Ньюсхэм-парка. Эми связала ему шарф, и сейчас Барни сидел и писал ей письмо, обмотав его вокруг шеи. На шарфе было много спущенных петель и узелков, но от этого Барни только больше любил жену и представлял себе, как она вязала, склонившись над спицами и прикусив нижнюю губу, как она делала всегда, когда пыталась сосредоточиться.

«И еще одна потрясающая новость, милая. Никогда не догадаешься какая. Эдди Фэрфакс уже не живет со мной в одной комнате. Он думает, что я не знаю, но мне известно, что он договорился с польским офицером поменяться местами. С тех пор сюда подселили еще двух французов, и теперь нам тут тесно, как сельдям в бочке. Наверное, Эдди просто не выдержал. Я все время был в плохом настроении и не хотел с ним разговаривать. Это верно. Но причиной моего плохого настроения было именно то, что я совершил для Эдди. Я не могу об этом забыть. Мне кажется, что все вокруг читают мои мысли и знают, что я сделал, и презирают меня за это. Что, если Франц Джегер проболтался и теперь эта новость расползается по Улью?»

Барни поднял голову от письма.

— Люди знают. Я вижу по глазам, — вслух произнес он, прежде чем закурить одну из сигарет, которые передавал ему Франц Джегер, когда ему это удавалось. Он был порядочным парнем, и подозревать его в болтливости было несправедливо. Барни вдохнул дым и почувствовал, как согреваются его внутренности.

Снизу донесся смех, и Барни вспомнил, что заключенные организовали концерт. Одним из лучших номеров было выступление двух парней, имитировавших Грету Гарбо и Марлен Дитрих, поющих попурри из песен, в основном смешных. Но заканчивалось это попурри очень трогательной песней «Пусть светят огни родного дома». Этот смех и тот факт, что он к нему непричастен, заставили Барни еще острее почувствовать свое одиночество. Это ощущение было для него чем-то непривычным. Он всегда и везде был очень популярен. Но сейчас он был чужаком, наблюдающим за чужим весельем.

Барни вернулся к письму.

«Мне очень нравятся мои новые соседи по комнате, — написал он. — Поскольку я не говорю ни по-польски, ни по-французски, а они не говорят по-английски, нам нечего сказать друг другу, что меня устраивает как нельзя лучше». — Очень удачным было также и то, что никто из них не курил, так как это избавляло Барни от необходимости делиться сигаретами.

Он закончил письмо тем, что еще раз напомнил жене, как сильно ее любит.

«Тут некоторые люди, лучше меня во всем разбирающиеся, утверждают, что новый, тысяча девятьсот сорок второй год станет последним годом этой проклятой войны. Будем надеяться на то, что следующее Рождество мы встретим вместе».

Барни не стал подписывать письмо. Он вырвал листки из блокнота и разорвал их пополам. Затем то же самое он проделал с половинками. Он рвал страницы до тех пор, пока они не превратились в кучку конфетти на столе.

Барни открыл окно, выбросил порванное письмо наружу и долго наблюдал, как обрывки бумаги кружатся в воздухе, пока ледяной ветер не унес их прочь.

Затем сел к столу и начал писать другое письмо, намного короче. Как будто он мог рассказать ей все это. Как будто он мог рассказать об этом хотя бы кому-нибудь.

Воздушные налеты не прекращались до начала мая, унося множество человеческих жизней и уродуя город. В мае последовала неделя таких тяжелых бомбежек, что в Ливерпуле все задавались вопросом: уж не решил ли Гитлер стереть их город с лица земли.

Бомбы падали непрерывно, час за часом, ночь за ночью. Покидая утром дома, люди обнаруживали огромные воронки там, где накануне были целые улицы, и узнавали, что навсегда потеряли своих лучших друзей. Церкви, школы, театры, памятники архитектуры, не говоря уже о тысячах жилых домов, систематически уничтожались.

Эми с матерью и сестрами уезжали ночевать к Чарли в Эйнтри, где взрывы было видно и слышно, но бомбы падали редко. Мистер и миссис Портер перебрались к дочери в Саутпорт, а Стаффорды — к сестре Вероники, жившей в Формби.

Все соседи приглашали капитана Кирби-Грина погостить у них, пока не прекратятся эти ужасные налеты, но он отказался покинуть дом у Ньюсхэм-парка.

— Должен же кто-то присматривать за домом, — храбро заявлял он.

Однажды утром его обнаружили в подвале. Капитан, ссутулившись, сидел в кресле. Ночью его настиг сердечный приступ. Но на лице Кирби-Грина была улыбка, а в руке он держал все ту же деревянную линейку, как будто продолжал руководить невидимым хором.

Наступило еще одно Рождество, а война все не заканчивалась. Воздушные налеты постепенно прекратились, но обстановка оставалась безрадостной. Англичан вытеснили из Греции. В Северной Африке они также терпели неудачу за неудачей. На Рождество японцы захватили Гонконг, что произошло всего несколько дней спустя после потери Англией Сингапура. По крайней мере, после того, как Япония уничтожила американский флот в Перл Харбор и Германия объявила войну Соединенным Штатам, у Британии появился в этой войне еще один союзник. Через несколько недель на британские берега начали прибывать янки, вызывая трепет в женских сердцах.

Несколькими месяцами ранее Германия вторглась в Россию, что стало самой крупной ошибкой Гитлера, так как его армия не была готова к столь свирепым зимам. Это также означало, что с Великобритании его внимание переключилось на восточный фронт. Сложилась патовая ситуация. Шли месяцы, но прогресса не было ни с одной из сторон.

Внутри страны еще более ужесточилась карточная система. Ощущалась нехватка практически всего. Эми больше огорчало введение карточек на одежду, чем на продукты питания. Она гораздо внимательнее относилась к тому, что она носила, чем к еде.

Это уже превратилось в ритуал. Хэрри утверждал, что это приносит им удачу. Он был убежден, что погибнет, если перед боем не сможет пожать Джеку руку.

Сейчас каждый из них крепко сжимал руку друга обеими руками, чтобы сделать рукопожатие как можно более сердечным. В четыре часа утра в Эль-Аламейне, неподалеку от Александрии, было тихо и тепло. Темное небо светилось зловещим пурпурным блеском, а песок рассыпался, как пыль. Чтобы не проваливаться по самую щиколотку, приходилось ступать как можно осторожнее. Пехотинцы неровными цепями молча шли за танками, из-под гусениц которых похожими на дым клубами вылетал песок, поэтому солдаты не видели перед собой ничего, кроме смутных очертаний ревущих машин.

Впереди был враг. Предположительно, он отступал, хотя время от времени мимо свистели пули и где-то неподалеку падали снаряды.

Джек с улыбкой на лице шел немного впереди Хэрри, сжимая в руках винтовку. Он потерял носки, и теперь ботинки болтались на его тощих ступнях. Он был неспособен относиться к происходящему серьезно. Джек искренне считал, что мир сошел с ума и что находящиеся у власти люди безумнее всех остальных, но, тем не менее, беззлобно и безропотно принимал участие во всеобщем сумасшествии.

За два года знакомства Джек стал для Хэрри ближе, чем когда-либо был его родной брат. В этом не было вины Барни, просто они с Барни не ходили вместе в бой и не подвергали вместе опасности свою жизнь. Если и существовал в этом мире человек, которому Хэрри с радостью отдал бы Кэти Бернс, то это был Джек Уилкинсон. Хэрри уже согласился быть шафером на их свадьбе, когда бы она ни состоялась.

На горизонте появилась красная полоса, вот-вот должно было взойти солнце. Хэрри надеялся, что бой закончится до того, как станет жарко. Он опять участвовал в сражениях и ужасно страдал от жары. Даже если бы он остался в Египте до конца своих дней, он не смог бы к ней привыкнуть.

Ему казалось, что он воюет в какой-то призрачной армии, почти беззвучно продвигающейся вперед; Снаряд разорвался позади одного из танков, другой упал перед ним. Затем раздался еще один взрыв, с силой швырнувший Хэрри на землю. Он около минуты лежал, оглушенный, а когда поднял голову, увидел, что вместе с ним на песке оказались еще с полдюжины человек. Он с трудом поднялся на ноги, с облегчением отметив, что, если не считать сильного шока, он цел и невредим. Остальные солдаты тоже встали с земли и пытались прийти в себя. Все, за исключением одного, который остался лежать на спине, потому что в его животе была дыра размером с футбольный мяч и из нее на песок, уже окрашенный в алый цвет, хлестала кровь, вместе с которой вытекала и его жизнь.

Джек ! — Хэрри упал на колени возле друга и начал его трясти, хотя и видел, что нет ни единого шанса, что он каким-то чудом остался в живых. — Джек!

— Паттерсон, вперед! — раздался откуда-то крик.

— Но, сержант, это же Джек! — завопил Хэрри. Он чувствовал, что по его щекам катятся слезы.

— Я знаю, кто это, Паттерсон. Какого хрена ты тут застрял, быстро догоняй остальных. Об Уилкинсоне позаботятся медики, они идут за нами.

Это должен был быть я, в отчаянии думал Хэрри, в последний раз глядя в безжизненные серые глаза своего друга, прежде чем накрыть его лицо поношенной панамой. Это должен был быть я.

Полтора года спустя, когда союзные войска будут высаживаться на Атлантическое побережье Европы note 30 , Хэрри Паттерсон в числе первых ворвется на Золотой Пляж во Франции. Он так и не получит повышения по службе, не будет награжден медалью или упомянут в донесениях. Он всегда был всего лишь рядовым солдатом, который упорно сражался, никогда не жаловался и не огрызался и исполнял приказы, какими бы бестолковыми он их ни считал. Солдаты вроде него составляли хребет британской армии, и без них победа над Германией была бы невозможна.

После высадки союзников в Европе все вздохнули с облегчением, потому что стало похоже на то, что конфликт может быть вскоре исчерпан, хотя на самом деле пройдет еще одиннадцать месяцев, прежде чем война в Европе подойдет к концу.

За это время Эми из квартиры у Ньюсхэм-парка переехала в маленький одноэтажный домик в Вултоне, старинной части Ливерпуля, неподалеку от очаровательной башни с часами. Домик находился на тихой улочке в пяти минутах ходьбы от центра поселка, но Эми казалось, что она живет далеко за городом.

Все устроил Лео Паттерсон.

— Барни должен приехать в местечко получше, чем эта ваша каморка, — заявил он.

Эми в этом сомневалась. В той каморке они были очень счастливы, но на этот раз она позволила Лео настоять на своем. Возможно, он и прав, решила она. Только благодаря Лео им удалось обставить этот домик, что в военное время было делом не из легких. У фабрик имелись дела поважнее, чем производство стульев, столов и кроватей.

Лео рассмеялся, когда Эми назвала привезенную им мебель подержанной.

— Это антикварная мебель, — сообщил он ей.

— От этого она не перестает быть подержанной, — возразила Эми.

— Этот письменный стол обошелся мне в небольшое состояние, — сказал Лео. Стол действительно был очень милый, довольно миниатюрный, белый, овальный, слегка изогнутый внутрь с одной стороны, на изящных резных ножках.

— Я думала, это туалетный столик, — удивилась Эми. — А зачем нам письменный стол?

— Ты сможешь писать за ним письма.

— Я всегда пишу письма на коленках.

Лео улыбнулся. Она понятия не имела, почему многое из того, что она говорит, кажется ему забавным.

— Ну, теперь ты сможешь делать это за столом. Ах да, — непринужденно продолжал он, — Элизабет приглашает тебя к обеду.

— Ха! — фыркнула Эми. — Передайте Элизабет, пусть идет к черту. Я с ней встречалась всего один раз, но мне этого хватило.

— С тех пор прошло более пяти лет. — Он нахмурился, как будто столкнулся с проявлением детского упрямства. — Мне кажется, когда Барни вернется домой, между нами должны установиться нормальные отношения. Разве ты не согласна?

— Все зависит от того, чего хочет Барни, а не вы, я или Элизабет. — Должно быть, она очень злопамятная, потому что ее естественным желанием было больше никогда не встречаться со своей свекровью. Эми сменила тему. — Правда, здорово говорить «когда Барни вернется домой» и знать, что это будет уже скоро? — Приближалось Рождество, и на этот раз все были уверены, что это уж точно будет последнее военное Рождество. Эми обняла себя за плечи. — Мне так хочется поскорее его увидеть, и в то же время мне страшно. — Она закусила губу. — Прошло столько времени…

— Поначалу ты неизбежно будешь испытывать некоторую неловкость, но это нормально.

— Правда?

— Правда. — Лео похлопал ее по плечу. С ним было очень легко разговаривать.

— Спасибо, — сказала Эми.

Он посмотрел на нее, подняв брови.

— За что? — поинтересовался Лео.

— За то, что приехали в тот день, когда я потеряла ребенка, за то, что купили нам этот дом, за все остальное в промежутке между этими событиями. — Он был для нее настоящей опорой. Без него она чувствовала бы себя бесконечно одинокой.

— Пожалуйста. — Его лицо смягчилось. — Ты когда-нибудь думаешь о потерянном ребенке?

— Не проходит дня, чтобы я о нем не думала. — Ее губы дрогнули. — Жаль, что я не знаю, был это мальчик или девочка. Я могла бы дать ребенку имя, и тогда он казался бы мне более реальным. Представляете, Барни вернулся бы домой, а его ждал маленький сын или дочка.

— Представляю, — откликнулся Лео. — Это было бы замечательно.


Кэти Бернс повысили в звании. Теперь она была капралом и у нее на рукаве красовалось две нашивки. Миссис Бернс сообщала об этом всем, кого бы ни встретила.

— Я всегда знала, что наша Кэти особенная, — без устали повторяла она мужу.

В марте, когда союзники уже подходили к Берлину и до конца войны оставалось всего несколько недель, Кэти встретилась с Реджи Шортом в отеле в центре Лондона. Кэти провела два года в Колчестере и год в Портсмуте, в то время, как Реджи всю войну прослужил в Китли. Раз в несколько месяцев они встречались и обедали в отеле «Боннингтон» в Холборне.

— Что ты будешь делать, когда все это закончится, Кэт? — поинтересовался Реджи, пока они ожидали первое блюдо. Она знала, что он всегда будет жалеть о том, что сообщил на призывном пункте, что он дантист. Если бы он заявил, что бросил школу в четырнадцать лет и с тех пор работал в магазине, военные годы стали бы для него гораздо более интересными.

— Поступлю в колледж и стану учителем, — быстро ответила Кэти. Эта возможность предоставлялась всем увольняющимся в запас, как мужчинам, так и женщинам, достаточно было сдать вступительный экзамен. — А ты?

— А ты как думаешь? — скривился Реджи. — И дальше буду работать дантистом. Мне хотелось бы основать практику в какой-нибудь симпатичной деревушке, жениться и обзавестись полудюжиной детишек.

— Удачи! — Кэти подняла бокал.

— Тебе тоже. Ты это серьезно насчет того, чтобы стать учителем? — Реджи умоляюще посмотрел на нее. — Или тебя можно уговорить выйти замуж за дантиста, который хочет иметь полдюжины детишек? Если хочешь, я сокращу количество детишек до двух.

Кэти представила себе симпатичную деревушку, детей, благополучное существование. Ее это не прельщало.

— Я настроена весьма серьезно, Редж, хотя очень тронута тем, что ты хочешь на мне жениться. — Она любила его, но этой любви было совершенно недостаточно для того, чтобы выйти замуж. — Ты знаешь, почему я не могу принять твое предложение.

— Из-за Джека? — Кэти кивнула, и Реджи принялся ее убеждать: — Ты же не можешь провести всю жизнь, оплакивая его, Кэт.

— Я его не оплакиваю, — отрезала Кэти. — Он умер, и я смирилась с этим. Просто дело в том, что, если я не могу выйти замуж за него, я вообще не хочу выходить замуж.

— Но ты подумаешь о моем предложении?

Кэти пообещала подумать, хотя знала, что ее ответ не изменится никогда.

— Лимонада не осталось? — спросила Мойра Карран, обращаясь ко всем сразу. Она вошла в дом на Агейт-стрит в сопровождении своей подруги Нелли Тайлер.

— Не знаю, мам, — ответила Джеки, ее средняя дочь.

— Хочешь, мы сходим и купим? — спросила Бидди.

— Нет, спасибо, милая. Может быть, он еще не закончился.

— Лимонада нет, Мойра, — прокричала из кухни Нелли.

— Может, вы с Нелли выпьете по стакану хереса, мам? — предложила Эми.

— Не откажусь, милая. А ты, Нелли?

Нелли ухмыльнулась.

— Я тоже не откажусь, — слегка заплетающимся языком ответила она.

Вся улица отмечала окончание войны, а сегодня, восьмого мая, к тому же был выходной день. Сестры собрались за столом в родительском доме, чтобы поболтать. Они уже очень давно так не собирались. Джеки почти все свои выходные проводила с семьей Питера в Понд-Вуд, а жених Бидди, Дерек О'Рурк, который учился на пожарного, жил за рекой, в Биркенхэде. Они собирались пожениться в конце июня.

— Мы хотим как можно скорее завести ребенка, — сказала Джеки после того, как ее мать и Нелли опять вышли на улицу, пошатываясь еще сильнее, чем когда они вошли. — Мы попробуем сделать его, как только Питера демобилизуют. — С тех пор как Питера призвали на флот, им удавалось встречаться только раз в несколько месяцев.

— Я тоже хочу ребенка. — Как бы сильно Эми ни старалась, ей не удавалось представить Барни дома. Она могла говорить об этом, слова легко срывались с ее языка, но это не имело никакого отношения к реальному возвращению Барни домой.

В доме царила мирная и радостная атмосфера. «Малхолланд» перестал производить автомобили для армии, и Эми разрешили уволиться. Она хотела быть дома, а не ходить на работу, когда Барни вернется. Джеки заметила, что война закончилась, налеты прекратились, никто больше не будет топить корабли или сбивать самолеты, не будут больше гибнуть люди.

— Это не так, — напомнила ей Эми. — Война закончилась только в Европе. Война с Японией пока продолжается.

— Я забыла, — мрачно согласилась Джеки. Сквозь открытую входную дверь до них с улицы доносились обрывки песен. Сейчас там пели «Когда огни зажгутся снова». Стояла изумительная, солнечная и теплая погода. Такая же погода была, отметила Эми, в тот день, когда объявили войну, почти шесть долгих лет назад.

— Хотите чаю? — предложила Бидди.

— Я бы с удовольствием, — сказала Эми. — Но достаточно ли у мамы чая? И как насчет молока?

— У нас много и того, и другого. Я принесла чай, а наша Джеки принесла молоко.

— Это свежее молоко, прямо из-под коровы. Я взяла его сегодня утром на ферме.

— А я всегда забываю что-нибудь принести, — сконфуженно поморщилась Эми.

— Мы это заметили. Правда, Джеки? — сурово произнесла Бидди.

— Ничего страшного, сестричка, — улыбнулась Джеки. — Твои рождественские подарки с лихвой компенсируют молоко и чай и все остальное. Брошкой, которую ты подарила мне в прошлом году, восхищаются все без исключения, как и сумкой, которую ты тогда привезла из Лондона.

— Так что можешь со спокойной совестью выпить чашечку чая, — кивнула Бидди.

Эми встала из-за стола.

— Хорошо, но раз уж я ничего не принесла с собой, пойду и приготовлю чай.

Она была в кухне, тихонько подпевая шумной толпе на улице, когда в дверях появились ее сестры.

— К тебе гость, — сказала Джеки.

— Мы усадили его в гостиной. Там вам никто не будет мешать, — добавила Бидди.

Когда Эми открыла дверь гостиной, она все еще ничего не понимала. Она подумала, что они говорят о Лео. С другой стороны, обе ее сестры отлично с ним знакомы, и с чего бы это вдруг им вздумалось приглашать его в гостиную? Эми оказалась совершенно не готова к встрече с человеком, которого она там увидела.

Барни ! — ее возглас больше походил на стон.

Когда Эми воображала это невозможное событие, возвращение Барни домой, она представляла его в военной форме, быть может, даже в шинели, принадлежавшей человеку, чье имя начиналось на «У». Но на Барни был элегантный темно-серый костюм, кремового цвета рубашка и красновато-коричневый галстук. Она во все глаза глядела на этого незнакомца, а его ввалившиеся глаза смотрели на нее с бледного, осунувшегося лица. Барни поднял руки. Это был вялый жест, и руки не поднялись выше талии, но для Эми этого было достаточно, и она бросилась к нему.

— О, Барни! — она, рыдая, прильнула к нему, уткнулась лицом в его шею, заливая слезами красно-коричневый галстук и воротник рубашки. Его руки скользнули по ее телу, и он обнял ее так крепко, что она едва могла дышать. Потом Барни тоже заплакал.

Эми понятия не имела, сколько времени они провели в гостиной, обнявшись и почти не разговаривая. Люди входили в дом и опять выходили, пение на улице становилось все громче, радость все безудержнее. Двое мужчин подрались, потом в стену дома добрых десять минут стучали футбольным мячом, после чего гуляки принялись танцевать ирландскую жигу, громко топая ногами по тротуару.

Эми и Барни продолжали сидеть, обнявшись и не веря, что война действительно закончилась и они наконец вместе. Им предстояло заново узнать друг друга, и у Эми было чувство, что на этот раз это будет намного труднее, чем прежде.

Приближался июнь. Первого числа был день рождения Эми, ей должно было исполниться двадцать четыре года. Барни предложил отпраздновать это событие в каком-нибудь особенном месте.

— Мне ничего особенного не приходит в голову, — сказала Эми, — если только мы не отправимся в Лондон на наш запоздалый медовый месяц. — Он обещал опять повезти ее в Лондон, когда их первую (и последнюю) поездку туда пришлось прервать раньше времени.

— Когда-нибудь мы поедем в Лондон, — ответил Барни, — но не сейчас. Папа все еще вводит меня в курс дела. — Он пошел на работу к отцу, забыв о том, что после войны мечтал заняться чем-нибудь более интересным. А может быть, он просто передумал. — На этой неделе я работаю в стеклодувном цехе. Это так увлекательно.

— Ты учишься выдувать стекло? — Эми надеялась, что это не дурацкий вопрос.

— Нет, просто смотрю, как это делается. — В его голосе звучало раздражение, как будто вопрос был действительно дурацким. — Выдувание стекла — это ремесло, которому надо очень долго учиться. Вот что я тебе скажу. Давай поедем в Саутпорт, на пирс, где мы тогда познакомились на Пасху. Кажется, это было в прошлой жизни.

— С удовольствием. — Эми готова была сделать все, что угодно, лишь бы их отношения опять стали нормальными, а Барни перестал быть таким отчужденным и холодным. Только в постели, в темноте и под одеялом он становился прежним Барни. И даже тогда это длилось, только пока они занимались любовью. Ни до, ни после он не произносил ни слова. Просто молча хватал ее, а потом отпускал. Барни много курил и никогда не рассказывал о времени, проведенном в лагере для военнопленных.

Все разговоры начинала Эми. По крайней мере, до тех пор, пока Барни не предложил отпраздновать ее день рождения в каком-нибудь особенном месте.

— Жаль, что Хэрри здесь не будет, — сказала она. — Кэти на несколько дней приехала домой. Было бы чудесно, если бы мы смогли отправиться туда вчетвером. Мы можем поехать на поезде. — Пройдет, наверное, еще много месяцев, если не лет, пока бензин перестанут выдавать по карточкам и люди наконец смогут пользоваться своими машинами.

— Хм-м-м, — безразлично протянул Барни.

Так случилось, что Хэрри вернулся в Англию за несколько дней до дня ее рождения, впервые со времени отправки во Францию, и ему дали отпуск на пять дней.

Стояла необыкновенно холодная для июня погода. По песчаным пляжам Саутпорта гулял ледяной ветер, насквозь пронизывая одежду немногочисленных храбрецов, прогуливавшихся по пирсу. На этот раз уединиться стремились Кэти и Хэрри, в то время как Эми и Барни молча плелись за ними. Им нечего было сказать друг другу.

Кэти и Хэрри не встречались со времени вечеринки в финансовой части в Китли на первое военное Рождество. С тех пор произошло очень много событий, самым важным из которых была встреча Кэти и Джека, вскоре погибшего в Египте на глазах у Хэрри. Им не терпелось обменяться воспоминаниями о человеке, который для Кэти был возлюбленным, а Хэрри — лучшим другом.

Эми жалела, что они пригласили Кэти и Хэрри. Их присутствие только подчеркивало, как плохо складываются ее отношения с Барни. Она обрадовалась, когда он схватил ее за руку и сказал:

— Давай прогуляемся до конца пирса. Пошли.

Расстилавшийся перед ними вид был бесцветным и безрадостным. Вдали поблескивала тусклая, как свинец, вода Ирландского моря, а сразу перед ними расстилался мокрый и неприветливый пляж. Нигде не было ни души. Барни удовлетворенно вздохнул, медленно вдохнув и выдохнув воздух через рот. Он обвел взглядом горизонт.

— Красиво, — сказал Барни. — Я бы хотел поселиться здесь до конца своих дней. Зря ты выехала из квартиры, Эми, — капризно добавил он.

Он ненавидел их новый дом. Комнаты были слишком тесными, окна слишком темными из-за густой живой изгороди, окружавшей дворик. А из окон их квартиры открывался бескрайний вид: крыши близлежащих домов, а дальше — безбрежное небо. В новом доме Барни казалось, что он все еще находится в тюрьме.

«Давай подыщем другое жилье». Эми и сама была не в восторге от этого дома. Она бы с удовольствием переехала куда-нибудь еще, но с Барни невозможно было договориться. «Это не имеет значения, — угрюмо отвечал он. — Мне кажется, я постепенно привыкну к этому дому».

Стоя у конца пирса, он неожиданно обнял ее за плечи.

— Прости, родная. Я так мечтал поскорее вернуться домой. И вот я вернулся и никак не могу привыкнуть. Я не могу привыкнуть к четырем стенам. Я чувствую, что мне хочется жить на открытом воздухе, например, на вершине горы, откуда я мог бы отправиться в любом направлении, и мне бы ничто не могло помешать.

Эми поцеловала его подбородок. Она слишком много от него хочет. Он пробыл в заключении пять долгих лет, и ему потребуется много времени, чтобы приспособиться к жизни на свободе. А пока этого не произойдет, ей просто нужно проявить терпение.

— Вы решили подхватить воспаление легких? — Кэти и Хэрри вслед за ними подошли к концу пирса. Оба были в гражданской одежде. В их внешности не было ничего, что указывало бы на то, что последние шесть лет они носили военную форму. Аккуратно причесанные каштановые волосы Кэти были повязаны шарфом, она подняла воротник теплого твидового пальто, а руки спрятала в карманы.

— Жаль, что я не надела свою норковую шубу, — засмеялась она. — Может, зайдем в кафе и выпьем чего-нибудь горячего?

На пирсе уже было много народу. Несколько мальчишек гонялись друг за Другом от скамейки до скамейки, двое мужчин ловили рыбу, пожилые супруги, одетые в похожие кардиганы, бросали чайкам хлеб.

Барни оживился и принялся командовать.

— Давайте выпьем чаю в том же кафе, где мы были в прошлый раз, потом прогуляемся по Лорд-стрит и пообедаем. Кто-нибудь знает, что идет в кинотеатрах на этой неделе?

— «Двойная страховка» с Барбарой Стэнвик и Фредом МакМюрреем и «Потерянный уик-энд» с Рэем Милландом, — быстро ответила Кэти, добавив: — Я вчера смотрела в «Эко».

Барни перевел взгляд на Хэрри и Эми.

— Что мы выберем?

— Давайте проголосуем, — предложил Хэрри.

— Что, если каждый фильм получит по два голоса? — поинтересовался Барни.

— Тогда мы попросим Эми бросить монетку, и она выберет проигравший фильм, — сказала Кэти. — У нее есть такая привычка, — пояснила она в ответ на удивленные взгляды мужчин. — Раньше, по крайней мере, она всегда делала именно так.

Эми вспомнила, что в последний раз они подбрасывали монетку в Саутпорте, в кафе на Лорд-стрит, где они с Кэти пили чай. Эми забыла названия фильмов, но в одном из них играл Чарльз Бойер, а в другом Хамфри Богарт. Они бросили монетку, и выиграл Чарльз Бойер, но она хотела пойти на Хамфри Богарта, и Кэти уступила. Эми и не догадывалась тогда, что, когда она через несколько часов пойдет смотреть этот фильм, рядом с ней уже будет Барни. В тот день ее жизнь изменилась навсегда.

Жизнь продолжала меняться. Быть может, всем четверым стоит приехать сюда еще через шесть лет? Интересно, что произойдет с ними к тому времени?


ГЛАВА 16 | Цепи судьбы | Июнь 1971 года