home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эми и Барни


Когда родилась Маргарита, Барни почти пришел в себя. Он привык к их домику и много времени проводил, вскапывая раскинувшийся за домом сад. Он никогда ничего не сажал, просто часами переворачивал пласты земли. Когда Барни доходил до конца сада, он принимался вскапывать все заново.

Маргарита с самого начала была просто идеальным ребенком. Эми укладывала ее в кроватку, стоявшую в детской, садилась рядом на белый мягкий стул и наблюдала за тем, как ее красивая малышка моргает глазками, постепенно засыпая. Наконец веки девчушки опускались, и лишь длинные темные ресницы продолжали подрагивать на кремового цвета щечках.

Когда Барни возвращался с работы, он сидел на этом белом стуле, пока Эми готовила чай.

— Все готово, любимый, — шептала она, входя в комнату. Она пользовалась этой возможностью еще раз взглянуть на Маргариту перед тем, как они отправятся в столовую обедать.

Эми видела, что Барни втайне радуется тому, что Маргарита так на него похожа. Он ожидал, что их ребенок будет белокурым и голубоглазым, как его жена, но синие глаза Маргариты постепенно приобрели такой же насыщенный коричневый оттенок, как и у него, и у нее были такие же гладкие каштановые волосы. Фотография Барни в младенчестве выявила тот факт, что у него тоже когда-то был маленький остренький подбородок и курносый нос.

Именно Барни случайно выбрал имя дочери, и Эми не преминула воспользоваться этим. Она готова была сделать все, что угодно, чтобы порадовать его и рассеять горечь, с которой он взирал на мир, вернувшись из Германии. Эми молилась, чтобы это никогда больше не повторилось.

Имени «Маргарита» не было в списке мужских и женских имен, мысленно составленном ею. Но, появившись в родильной палате частной больницы возле Принцесс-парка, Барни заметил, что блестящие кремовые щечки новорожденной напоминают ему жемчуг.

— Так мы ее и назовем note 33 , — быстро произнесла Эми. Ей самой очень понравилось это имя. Оно было необычным, но не настолько, чтобы постоянно привлекать внимание. Одна женщина, которая родила дочь одновременно с Эми, назвала свою девочку Скарлетт, в честь Скарлетт О'Хара из «Унесенных ветром».

— Бедный ребенок, — говорили все вокруг. — Все сразу будут понимать, откуда это имя.

Имя «Маргарита» было просто идеальным.

В течение полутора лет после рождения Маргариты жизнь была настолько спокойной, насколько это вообще возможно. Эми и ее свекровь заключили перемирие. Со стороны Эми это было сделано с большой неохотой, возможно, что и со стороны миссис Паттерсон тоже, они никогда не обсуждали этот вопрос. Эми всегда избегала оставаться с ней наедине, не будучи уверенной, что одна из них не даст волю языку. Лео, отдавая себе отчет в шаткости ситуации, прилагал все усилия к тому, чтобы обстановка оставалась спокойной.

Не было ничего удивительного в том, что Элизабет Паттерсон отказалась прийти на крестины Маргариты. Стать свидетелем того, как ее единственную внучку крестят по католическому обряду, было выше сил такой убежденной протестантки, как она.

Зато эти крестины порадовали Мойру Карран, вторую бабушку Маргариты, став доказательством того, что после ужасов войны ее жизнь наконец-то возвращается в нормальное русло. За время войны Мойра стала на шесть лет старше, а трое ее детей не только вступили в брак, но и обзавелись собственными домами. Бидди тоже была замужем, но они с мужем пока жили в доме Мойры и подыскивали себе жилье.

Вскоре Мойра останется одна в доме на Агейт-стрит, и к этой ситуации она была полностью готова. За время войны ей трижды предлагали выйти замуж, и все трое претендентов получили отказ. За всю свою жизнь она любила только одного мужчину, и он умер, когда ее дети были совсем маленькими. Теперь у нее была очень хорошая работа в выставочном зале на Стэнли-роуд, и остаток жизни Мойра собиралась провести, вспоминая о любимом мужчине, в окружении внуков, которые не преминут появиться.

Барни работал в компании отца в Скелмерсдейле, но беспокоился из-за того, что отец оттесняет Хэрри на второй план.

— Папа в него не верит, — однажды вечером пожаловался Барни Эми. — Он обращается с ним, как с идиотом.

К своему удивлению, Эми обнаружила, что она — единственный человек, к мнению которого Лео Паттерсон готов прислушаться.

— Если это заметил Барни, это заметят и другие люди, — выговаривала она свекру, — и это подорвет веру Хэрри в себя.

— Я хочу, чтобы Хэрри и Барни стали директорами компании, — ворчал Лео, — но Хэрри не проявляет инициативу, он очень медленно учится.

— Хэрри, — разгневанно вскинулась Эми, — принимал участие в войне с начала до конца, пока его не демобилизовали! Он был в Дюнкерке и участвовал в высадке союзников в сорок четвертом. Он воевал в пустыне и сражался с немцами в Европе, пока они не сдались. Вы должны гордиться им, а не жаловаться на него. Ваш старший сын очень упрямый. Он всегда добивается поставленной цели. Если он медленно учится, это не имеет значения, потому что он все равно все усвоит.

Лео рассмеялся.

— Вы, миссис Паттерсон, классический пример старой головы на юных плечах. Я запомню, что вы сказали, и отныне буду обращаться с Хэрри с большим уважением.

Она метнула на него сердитый взгляд, заподозрив его в том, что он над ней подшучивает.

— Надеюсь, так и будет, — угрожающе произнесла Эми, и Лео опять засмеялся.


Все шло гладко, пока однажды вечером к Барни не явился какой-то незнакомец. К этому времени их жизнь вошла в спокойное русло — обеды с семьей Барни и чай с семьей Эми через выходной. Бензин все еще выдавали по карточкам, но теперь водители получали необходимый минимум топлива. Машины извлекались из гаражей и из садов, в которых они пережидали войну, и приводились в рабочее состояние. Раз в несколько недель Барни возил Эми в Понд-Вуд, где в маленьком домике жили Джеки, Питер и их новорожденный сын. Они брали с собой и Мойру. Иногда они навещали Чарли и Марион в Эйнтри, хотя Марион ни разу не дала им понять, что рада их появлению.

Когда пришел незнакомец, стоял сентябрь. Это был один из тех странных осенних дней, когда Ливерпуль оказывается в тисках ядовитого желтого тумана. Казалось, что где-то поблизости жгут огромные костры, только огня не видно, один лишь дым. Когда Эми открыла гостю дверь, уже подошло время чая. Он был очень хорошо одет — верблюжье пальто и мягкая фетровая шляпа орехового цвета. На вид ему было лет тридцать, и у него была весьма привлекательная, хотя и несколько женоподобная наружность.

— Это дом Барни Паттерсона? — вежливо поинтересовался мужчина, снимая шляпу. Он говорил с едва различимым иностранным акцентом.

Эми подтвердила, что это именно так. Она пригласила его в гостиную, извинившись за то, что в комнате довольно прохладно, и пояснив, что она кормит маленькую дочь в соседней комнате. Маргарита любила устраивать настоящую игру из процесса кормления, и гость мог испачкаться толченой морковкой или яблочным пюре.

Когда Эми вернулась в комнату, Барни уже приступил к кормлению, заткнув за ворот рубашки край посудного полотенца. Он делал вид, что ложка — это самолет, а может быть, и оса, с жужжанием разрезающая воздух и приближающаяся к ротику Маргариты. Тут перед Маргаритой возникал выбор — либо съесть прилетевшую еду, либо выплюнуть.

— К тебе пришел какой-то человек, — сказала Эми. — Он в гостиной.

— Как его зовут?

— Извини, я не спросила. Давай я займусь Маргаритой, а ты выйдешь к нему. — Она забрала ложку, сняла с Барни посудное полотенце и принялась скармливать Маргарите остатки полдника, даже не подозревая, что то, что происходит в это время в гостиной, навсегда изменит ее жизнь.


Мужчина сидел на краю обтянутой льняной тканью кушетки, положив шляпу рядом с собой и облокотившись о гобеленовые подушки, подарок матери Барни на предыдущее Рождество. Когда Барни вошел, гость вскочил на ноги и с широкой улыбкой на лице направился к нему. Приблизившись, он протянул руку и произнес:

— Привет, старина. Теперь, когда эта проклятая война окончена, мы можем поприветствовать друг друга более цивилизованным образом.

Это был Франц Джегер, переводчик из крепости в Баварии. Барни моргнул, в полной уверенности, что у него галлюцинация или же все это ему просто снится. Но гость был вполне реален. Барни закрыл за собой дверь, чтобы Эми не слышала их разговора.

— Что вы здесь делаете? — прохрипел он, не обращая внимания на протянутую ему руку.

— Я решил вас разыскать. Это визит вежливости. — Похоже, Джегер был рассержен тем, что Барни не подал ему руки. — Если не ошибаюсь, я рассказывал вам, что до войны работал в представительстве «мерседес-бенц» в Мэйфэр. — Он посмотрел на Барни, как будто ожидая подтверждения этого факта, но не дождался. — Когда война окончилась, я с радостью вернулся в Лондон, хотя и на другую работу.

— Я спросил, что вы здесь делаете, — голос Барни был хриплым от ярости.

— Я уже сказал — решил вас разыскать. Мы с друзьями едем в Ирландию, наш путь пролегает через Ливерпуль. Я вспомнил, что вы здесь живете, и нашел ваш адрес в телефонном справочнике. — Джегер обиженно нахмурился. — Я думал, мы с вами были друзьями. Я снабжал вас сигаретами все время, пока мы оба имели несчастье находиться в одном и том же месте. Я ненавидел войну не меньше вашего.

Барни рухнул в одно из обитых синим льном кресел. Сейчас он не отказался бы от сигареты, но, как назло, он резко сократил количество выкуриваемых сигарет и их сейчас в доме просто не было.

— После всего, что произошло, вы — последний человек в мире, которого я хотел бы видеть.

— А что произошло? Вы имеете в виду тот случай с комендантом? Почему это вас так огорчает? Он мне позже рассказал, что вы были вовсе не против, что вам это даже понравилось.

Барни показалось, что вся кровь внезапно покинула его тело.

— Как нелепо! — Это было очень слабое слово, но от неожиданности он не смог придумать что-нибудь покрепче. «Возмутительно» было бы намного точнее.

— Послушайте, — рассудительно произнес гость. — Меня на улице ждет такси. Мои друзья сидят в баре в отеле «Аделфи». Почему бы вам не поехать со мной? Мы бы могли вместе выпить.

— Ваши друзья — гомосексуалисты?

Глаза Франца Джегера сузились, и он, похоже, задумался.

— Вообще-то да. Так же, как и я. Так же, как вы. Только вы отказываетесь это признать. Именно поэтому вас так огорчило мое появление, не правда ли?

— У меня есть жена и ребенок, — резко ответил Барни. — И я совсем не такой, как вы и ваши друзья.

— Можно любить мужчин и женщин одновременно. У полковника Хофакера была жена. — Гость поднялся с кушетки. На его лице было написано сожаление. — Простите, ради Бога. Я бы не пришел, если бы знал о ваших чувствах. Я искренне сожалею и надеюсь, что вы и ваша семья будете счастливы. — Он взял шляпу. — Aufwiedersehennote 34 , лейтенант. Я оставлю свою визитку, на тот случай, если вам когда-нибудь захочется со мной связаться. — Он замахал на Барни руками, когда тот предпринял попытку подняться. — Не беспокойтесь. Я сам найду выход.

Джегер вышел из комнаты, а через несколько секунд за ним захлопнулась входная дверь. Барни дотянулся до маленького белого кусочка картона, лежавшего на каминной полке, и разорвал его на мелкие клочки, которые затем швырнул в камин, где были аккуратно сложены дрова. Это делала миссис МакКей, которая приходила убирать у них в доме. Оставалось лишь поднести зажженную спичку.

Затем Барни вернулся к Эми и Маргарите.

Молчание было предпочтительнее, мрачное молчание, которое могло тянуться несколько дней или даже недель. Эми говорила слишком много, пытаясь заполнить затянувшиеся периоды тишины, во время которых она отчетливо слышала тиканье часов, свое дыхание и попискивание, доносившееся снаружи и означавшее, что на улице темнеет и птицы устраиваются на ночлег.

Приступы ярости тоже могли длиться неделями. Все, что говорила или делала Эми, было невпопад. Еда была слишком горячей или слишком холодной, пережаренной или полусырой. Пытаясь успокоить мужа, она использовала неправильные слова. Она вздыхала с облегчением, когда Барни иногда уезжал вечером в город и обедал в одиночестве. Эми всегда старалась лечь в постель до его возвращения и делала вид, что спит, когда он присоединялся к ней. Они почти не занимались любовью, а когда это все же случалось, держались скованно, как будто были едва знакомы.

Потом бывали периоды, когда Барни очень жалел о том, что позволил себе так распуститься, что он сказал то или это. Он не знал, что на него нашло. Он просил прощения и обещал больше никогда-никогда себя так не вести. Она простит его?

Эми всегда прощала, но это не мешало Барни проходить весь этот круг снова и снова: молчание, ярость, мольбы о прощении. Еще он начал очень много курить. Как минимум шестьдесят сигарет в день.

Он наотрез отказывался обращаться к врачу. Лео проконсультировался со своим другом, доктором Шиардом, а тот, в свою очередь, посоветовался с психиатром. Психиатр заявил, что он не может ничего сказать наверняка; не побеседовав с Барни. Он может только выдвинуть предположение, что годы, проведенные в заключении, как-то повлияли на его рассудок, привели к какому-то сдвигу в психике.

— Он выразил мнение, что у Барни более уязвимая нервная система, чем мы предполагали, — сообщил доктор Шиард.

— Ни за что бы не подумал, — Лео ошеломленно покачал головой.

Эми никогда не задумывалась над психологическим состоянием Барни. Да и вообще кого бы то ни было, если уж на то пошло. Ей он всегда казался очень сильным во всех отношениях. Она вспомнила, как он, крадучись, покинул дом глубокой ночью, чтобы не говорить ей «до свидания». Было ли это признаком уязвимости его нервной системы?

Барни вынырнул из очередного периода молчания и обвинил Эми в том, что она спит с другими мужчинами. Такое заявление прозвучало впервые.

— Барни! — воскликнула она. — Как ты можешь такое говорить?

— Но ведь это правда, не так ли? — Он впился горящим взглядом в ее глаза. — Ты шлюха.

— Как ты смеешь? — Именно этим словом назвала ее его мать, когда они впервые встретились. — Я никогда не изменяла тебе и никогда не буду изменять.

Барни с полминуты раздумывал над ее ответом. Она знала, что он пытается придумать основание для выдвинутого обвинения.

— Я не могу поверить, что ты не спала с другими мужчинами все то время, пока меня здесь не было, — угрюмо пробормотал он.

— Ты можешь не верить, Барни, но я знаю, что я этого не делала. — Обычно Эми мирилась с его дурным настроением, но на этот раз по-настоящему разозлилась. — Если ты еще когда-нибудь скажешь что-либо подобное, я заберу Маргариту и уйду жить к маме.

Он мгновенно принялся извиняться.

— Но я не могу без тебя жить, — простонал Барни. — Я умру, если тебя здесь не будет. Ты мне нужна, любимая. Ты мне нужна больше, чем когда-либо.

— Конечно же, я тебя не брошу, — заверила его Эми. Она обняла мужа и почувствовала, что он весь дрожит. Он был болен, очень болен, а она поклялась быть с ним в болезни и здравии. Она никогда не сможет покинуть своего возлюбленного Барни.


Кэти Бернс закончила обучение в колледже в Киркби и стала учительницей. Она купила машину и сняла квартирку на Аппер-Парлимент-стрит. Ее первым местом работы стала школа в Токстете, и теперь она часто заезжала к Эми после работы.

Никогда прежде Эми не радовалась так появлению подруги. Чаще всего ей удавалось вырваться из дому хоть на несколько часов, но иногда простужалась Маргарита, или она сама не очень хорошо себя чувствовала, или шел дождь. Это было таким счастьем, — видеть Кэти после многочасового заточения в доме наедине с маленьким ребенком. Разумеется, подрастая, Маргарита становилась все интереснее, но Эми не могла обсуждать с ней обвинения, которые ее отец швырнул в лицо ее матери накануне вечером, как и поделиться подозрениями, что у него появилась другая женщина.

— О Господи! — ахнула Кэти, когда Эми высказала ей свои опасения. — С чего это вдруг тебе такое пришло в голову? — Она выглядела очень элегантно в черном костюме поверх кремового джемпера и с короткой стильной стрижкой.

Эми рассказывала ей все до последней мелочи о том, что Барни сказал или сделал. Ей становилось легче оттого, что она может поговорить с кем-то, кто ее понимает. Вторым человеком, которому она доверяла, был Лео, но мужчине всего не скажешь. Он звонил невестке почти каждый день, чтобы узнать, как она поживает, и внушал ей, что в случае необходимости мгновенно примчится на помощь, но виделась она теперь с ним намного реже, чем во время войны.

— На этой неделе Барни три раза пришел с работы в полдевятого или в девять, — сообщила Эми подруге, — но Лео говорит, что он всегда уходит в полшестого. Когда он все же являлся домой, от него пахло дешевыми духами.

— А как он это объясняет? Где он был?

— Выпивал в пабе, и это от него пахнет виски или бренди, — Эми устало пожала плечами. Честно говоря, она и сама не верила в то, что Барни с кем-то встречается. Запах дешевых духов, скорее всего, объясняется тем, что в пабе рядом с ним сидела какая-нибудь женщина. Эми не знала, что ей сделать или сказать, чтобы вернуть прежнего Барни.


Однажды субботним утром он проснулся в дурном настроении. Эми была в кухне, накрывала стол к завтраку, когда услышала, как он хлопает дверцами шкафа и с грохотом задвигает ящики.

— Доброе утро, — весело сказала она, когда он вошел.

Барни не ответил, молча взял чашку с чаем, которую она перед ним поставила. Потом он опустил чашку на блюдце и как будто увял у нее на глазах. Его голова и плечи поникли, а руки безжизненно повисли.

— Барни, любимый, что случилось? — Эми легко положила руку ему на затылок. Он по-прежнему оставался ее Барни, мужчиной, в которого она влюбилась на пирсе в Саутпорте почти десять лет назад. Она вспомнила чудесное время, проведенное ими в квартире у Ньюсхэм-парка и их «медовый месяц» в Лондоне. Как могли их отношения свестись к этому?

В кухню вбежала Маргарита и остановилась как вкопанная, увидев отца, который обычно уходил на работу раньше, чем она завтракала. Девочка бочком протиснулась к другому краю стола и ухватилась за юбку матери. Она никогда раньше этого не делала. Барни и пальцем не трогал свою малышку, но было совершенно очевидно, что она его боится.

Он резко выпрямился, сбросив руку Эми.

— Ничего не случилось. Оставь меня в покое. — Он резко встал и вышел из кухни. Через несколько минут хлопнула входная дверь. Он не мог уехать на работу, потому что фабрика по субботам не работала.

Эми покормила дочь и поела сама, помыла посуду и вызвала по телефону такси. Миссис МакКей, которая выполняла грязную работу, по выходным не приходила.

— Мне все это надоело, — сообщила Эми дочери. — Давай устроим себе выходной.


Незадолго до этого в Париже Кристиан Диор торжественно представил публике стиль под названием нью лукnote 35 . Женщины, которые могли себе это позволить, с восторгом встретили длинные расклешенные юбки, платья с облегающими лифами и пышные нижние юбки. Простые прагматичные фасоны военного времени уходили в прошлое.

Но сейчас Эми почти не прикасалась к деньгам, выделенным ей на одежду. Она не любила ходить по магазинам в одиночестве. Ее мать всегда охотно оставалась с Маргаритой, но она работала полный день и бывала свободна только по субботам, когда Барни тоже не ходил на работу и Эми считала себя обязанной оставаться дома. У нее было несколько нарядов в стиле нью лук , но этого явно было недостаточно!

Сегодня ее не беспокоило то, что ей придется взять в поход по магазинам Маргариту. Ее дочери тоже необходимо было купить несколько нарядов. Но хотя Барни рядом не было, его поведение все равно омрачило весь день.

Для девочки, которой не исполнилось еще и четырех лет, Маргарита очень серьезно относилась к моде. Она настаивала на том, чтобы примерить все платья и пальто, прежде чем они будут куплены, и разглядывала себя в зеркало, поворачиваясь и так, и этак, чтобы убедиться, что она выглядит хорошо со всех сторон.

— Не правда ли, она прелесть! — прошептала продавщица в «Джордж Генри Ли», вместе с Эми наблюдая за тем, как малышка надевает шоколадно-коричневое теплое платье с кружевным воротником и манжетами. Маргарита изучила свое отражение в зеркале.

— Мы купим новые туфли, мамочка?

— Если хочешь, купим, родная. Может быть, кремовые, чтобы сочетались с кружевами?

Маргарита посмотрела в зеркало на свои маленькие ножки.

— Кремовые — это красиво.

— Мы купим их в обувном отделе. Хочешь такое платье?

— Да, мамочка. — Она осторожно стянула платье через голову и осталась в белой шелковой нижней юбке и белых носочках. Ее темно-каштановые волосы были завязаны белыми бантами в хвостики. — Я люблю, когда ты покупаешь мне одежду, мамочка.

— А я люблю покупать ее для тебя, Маргарита. — Они с полным взаимопониманием улыбнулись друг другу. Эми как никогда раньше почувствовала, насколько они с дочерью близки. — Покупка одежды действует на меня лучше любого тоника. Никогда не забывай, маленькая: новое платье — это лучшее лекарство для женщины, если у нее на душе тяжело.

— Правильно! Правильно! — поддержала юная продавщица. — Хотя лично я могу позволить себе только наряды из «Си-энд-Эй», но никак не из «Джордж Генри Ли».


— Какая прелесть! — ахнула Мойра Карран, когда Эми показала ей твидовый костюм кремового цвета с одноцветной вышивкой на воротнике пиджака и подоле расклешенной юбки.

— Я купила к нему бледно-голубую блузку. — Эми подняла блузку за плечики. — Тебе нравится? — Блузка была сшита из тяжелого крепа, у нее были атласные манжеты и воротник.

— Тоже очень красивая, — восхищенно произнесла Мойра.

— Я надеялась, что тебе понравится, потому что я и тебе такую же купила. Только твоя розовая.

— Можно, я подарю ее бабушке? — вмешалась Маргарита.

— Конечно, родная. — Эми вручила дочери пакет из «Джордж Генри Ли». Маргарита соскользнула со стула и торжественно вручила пакет Мойре, которая заявила, что это самая красивая блузка из всех, какие она только видела за всю свою жизнь. — Еще я купила новое платье, а к нему туфли и сумку. — Эми подняла за плечики серо-белое клетчатое платье. Его черный кожаный пояс идеально подходил к туфлям-лодочкам и сумке.

— С чего это ты вдруг, малышка? — спросила Мойра.

— С чего это я вдруг что?

— Все эти покупки. Ты уже давно не покупала себе никакой одежды.

Эми аккуратно сложила платье, прежде чем спрятать его в пакет.

— Наверное, причина именно в этом: я давно не покупала себе никакой одежды.

— Почему Барни не поехал с вами? Раньше он всегда ездил с тобой по магазинам. Я помню, он как-то сказал, что очень любит выбирать тебе одежду.

— Барни куда-то уехал, — небрежно ответила Эми.

— Что случилось, Эми, девочка моя?

Эми обернулась и, широко раскрыв глаза, посмотрела на мать.

— Все хорошо, мам.

— Пойдем на кухню, поможешь мне заварить чай. Маргарита не будет здесь скучать, ведь у нее есть новая книжка-раскраска. Правда, маленькая?

— Да, бабушка. — Маргарита увлеченно раскрашивала красным карандашом клубнику.

— Конечно же, что-то случилось, — зашептала Мойра, когда они с дочерью оказались в кухне. — И случилось уже давно. Это ясно как божий день. Когда ты складывала платье, у тебя дрожали руки. Ты влюбилась в другого парня? Я угадала?

— Нет, мама, — возмущенно ответила Эми. — Я не влюбилась в другого парня. Если тебе так хочется знать, — смягчилась она, — мы с Барни уже не ладим так хорошо, как когда-то, вот и все. — Не было никакого смысла продолжать делать вид, что с ее браком ничего не происходит. — Этот лагерь сильно на него подействовал. Все постепенно образуется. — Она произнесла эти слова с уверенностью, которой не чувствовала. — В подобных случаях всегда так бывает.

— Будем на это надеяться, дорогая. Я уже давно не видела тебя счастливой, а Маргарита выглядит страшно усталой. Она хорошо спит?

— Я тоже заметила, что у нее усталый вид, но когда я заглядываю к ней ночью, она всегда крепко спит. — Эми подошла к кухонной двери и посмотрела на дочь, которая уже держала зеленый карандаш и закрашивала яблоко. В этот самый момент девочка потерла глаза тыльной стороной руки и зевнула. Эми всегда следила, чтобы дверь детской была плотно закрыта и Маргарита не могла слышать, как ее отец обвиняет мать в том, что она спит с другими мужчинами, и в других преступлениях, которые она якобы совершила.


В доме Мойры было так тихо и спокойно. Эми была по-настоящему рада, что ей не нужно выслушивать Барни, изливающего на нее свое дурное настроение, или пережидать один из его периодов молчания, пытаясь придумать, что бы ей такое сказать, и сомневаясь, стоит ли вообще что-либо говорить.

Было уже десять часов. Весь последний час Маргарита крепко спала наверху в постели своей бабушки, а Эми пыталась собраться с силами, чтобы дойти до Марш-лейн и вызвать по телефону такси. Барни почти наверняка уже дома и должен был догадаться, что она поехала к маме. Следовало оставить ему записку. Вот только она сегодня утром, выходя из дому, вовсе не собиралась заезжать на Агейт-стрит, а кроме того, Барни никогда не считал необходимым сообщать ей , что поздно вернется с работы.

— Можно, мы у тебя переночуем? — спросила Эми у матери. Все равно ей придется звонить Барни, чтобы сказать, что она сегодня не приедет.

— Конечно, моя хорошая. Хочешь какао?

— С удовольствием. Спасибо, мама. — Она позвонит Барни после того, как выпьет какао.

Мойра только успела принести какао, когда раздался стук в дверь. Но это был не простой стук. Кто-то громко колотил по двери кулаком. Мойра поставила чашки на стол и поспешила к двери.

— Привет, тещенька, — бодро произнес Барни. — Я приехал за женой и дочерью. Насколько я понимаю, они здесь?

— Да, но мы тебя не ожидали, милый. — Голос ее матери едва заметно дрогнул. Наверное, она, как и Эми, увидела, что это оживление было напускным. — Входи. Маргарита уже давно спит наверху.

— Тогда Маргарита пусть остается, я приеду за ней завтра. Но, с вашего позволения, я хотел бы забрать домой Эми.

— Это не мое дело — позволять или запрещать, милый, так ведь?

— Вы правы, Мойра, не ваше.

Барни прошел в гостиную, принеся с собой поток холодного воздуха. Полы его пальто, подобно накидке, летели вслед за ним. За ним по пятам спешила обеспокоенная Мойра, спрашивая зятя, не хочет ли он какао.

— Спасибо, не хочу, — демонстрируя отличные манеры, ответил он. — Эми, ты готова?

— Да. — Она начала собирать пакеты с покупками, но Барни сгреб все в охапку и понес в машину.

Он умчался прежде, чем Мойра успела выйти, чтобы попрощаться с дочерью.

По пути домой супруги не обменялись ни единым словом. Возле дома Эми вышла из машины, предоставив Барни самому ставить автомобиль в гараж. У нее было предчувствие, что сейчас произойдет что-то ужасное, что назревает грандиозный скандал, и она была рада, что Маргарита осталась у мамы.

Эми оказалась не готова к тому, что произошло. Барни ворвался в дом, остановился перед ней, процедил сквозь зубы: «Не смей больше так делать. Никогда!» и ударил ее по лицу с такой силой, что она упала на бок, стукнувшись головой о деревянный подлокотник кресла. Эми вскрикнула, и Барни упал рядом с ней на колени и разрыдался.

Он пришел в ужас, вернувшись домой и обнаружив, что там никого нет. Он думал, что Эми ушла от него, и знал, что не сможет без нее жить. Он ей уже об этом говорил. Без жены и дочери он сойдет с ума.

Голова у Эми раскалывалась от боли, из ее распухшего левого уха сочилась кровь, и ей казалось, что оно увеличилось в размерах как минимум вдвое. Она спрашивала себя: а что, если он уже сошел с ума. И, возможно, она тоже сошла с ума, ведь что бы Барни ни делал, как бы отвратительно себя ни вел, ничто в этом мире не могло помешать ей его любить, во всяком случае, пока он, беспомощный, как ребенок, рыдал в ее объятиях.

— Тихо, тихо, — нежно сказала она. — Будет тебе, не плачь.


В сентябре, когда Маргарите было уже четыре с половиной года, она начала посещать монастырскую школу в Браунлоу-Хилл. Каждое утро она надевала форму: крошечное темно-синее платье-сарафан, белую блузку и галстук, форменный пиджак и велюровую шляпку с полосатой лентой.

— Ты очаровательна ! — воскликнула Эми, когда Маргарита впервые надела форму и собралась идти в школу. Перед ней стояла идеальная школьница в миниатюре, хотя Маргарита была достаточно высокой для своего возраста и на удивление сильной. Эми чуть не расплакалась при мысли, что она не увидит свою дочь до половины четвертого.

Она недавно получила права и сегодня сама отвезла Маргариту в Браунлоу-Хилл на новеньком «моррисе минор». Стоял прохладный солнечный день, и листья на деревьях уже кое-где были золотыми.

Вернувшись домой, Эми почувствовала, что пройден определенный этап. То, что Маргарита теперь школьница, означает начало нового периода в их с Барни жизни. Последнее время Барни был в относительно нормальном состоянии, и Эми казалось, что он постоянно о чем-то думает. Будучи неисправимой оптимисткой, Эми начала надеяться, что отныне все будет хорошо. Убедившись в этом окончательно, она хотела бы родить еще одного ребенка.

Некоторое время все было спокойно. Но как-то раз Маргарита пришла из школы с высокой температурой и пожаловалась, что ее тошнит. Эми уложила ее в постель, и девочка тут же уснула. Эми позвонила доктору Шиарду, и он пообещал приехать через полчаса.

Вернувшись домой, Барни присел на кровать дочери и начал обтирать смоченной в прохладной воде фланелевой тканью ее горящий лоб. Ожидая, когда придет врач, Эми сидела с другой стороны. Маргарита всегда была очень крепкой девочкой и впервые заболела так серьезно.

— Ветрянка! — провозгласил доктор Шиард, быстро осмотрев пациентку. — Сейчас многие ею болеют. Когда появятся папулы, время от времени промакивайте их каламиновым лосьоном, давайте побольше питья и не позволяйте вставать с постели. Через несколько дней ей станет лучше. Ах да, наденьте на нее какие-нибудь перчатки. Если она будет расчесывать высыпания, у нее останутся шрамы на всю жизнь.

Эми поблагодарила его и провела в ванную, чтобы он мог помыть руки.

— У вас тут очень уютно, — сказал доктор, стоя в холле и оглядываясь вокруг. — Я здесь впервые. Если не считать сегодняшнего дня, единственный раз, когда я видел тебя не на приеме, это в вашей старой квартире, когда у тебя случился выкидыш.

— Какой выкидыш? — поинтересовался Барни, когда врач ушел. Они вернулись в спальню Маргариты и опять сидели на противоположных сторонах ее кровати. Эми надеялась, что он не расслышал слов старого врача. Она так и не написала мужу ни о выкидыше, ни о поведении его матери, потому что не хотела его расстраивать, когда он находился так далеко от дома. А когда Барни вернулся, она не видела смысла в том, чтобы столько лет спустя ворошить прошлое.

— Это случилось в ноябре, после того, как тебя призвали, — объяснила Эми. — Срок был десять недель, но я потеряла ребенка.

— Как? Где? Почему ты мне об этом не сообщила? — Барни устроил ей настоящий допрос, стремясь выяснить все до мельчайших подробностей. Знал ли о ее беременности доктор Шиард?

— Нет. — Она рассказала мужу, как познакомилась с его матерью. — Да, ты говорил, что я ей не понравлюсь из-за того, что я католичка, но я подумала, она будет рада узнать о том, что я жду ребенка.

— Что она сказала? — спросил Барни.

— Она не очень обрадовалась, увидев меня. — Элизабет Паттерсон назвала ее католической шлюхой, но Эми не думала, что настроение Барни улучшится, если она расскажет ему и об этом.

— Как ты смогла позвонить доктору Шиарду? Ты же его никогда не видела. — Ей не понравился тон, которым Барни задавал вопросы, как будто пытаясь ее в чем-то уличить. От этого Эми чувствовала себя так, как будто совершила какую-то ужасную ошибку.

— Я ему не звонила, это сделал твой отец. Служанка из твоего дома позвонила Лео и рассказала, что я приходила поговорить с твоей матерью, и он приехал к нам домой. И хорошо, что он это сделал, потому что к этому времени у меня уже случился выкидыш.

Они оба некоторое время молчали, пока Барни не спросил, кивая в сторону Маргариты:

— Она поправится?

— Я уверена, что поправится. У меня в детстве была ветрянка, Джеки и Бидди тоже ею переболели.

Он встал так резко, что это потревожило Маргариту, которая закашлялась и повернула голову на подушке.

— Я ненадолго выйду, скоро вернусь.

— Но куда ты идешь?

Он не ответил, просто открыл дверь и вышел из дому.

Перл проснулась оттого, что захотела в туалет. Она отказалась от горшка и настояла на том, чтобы в сопровождении встревоженной Эми, на нетвердых ногах добрести до ванной комнаты.

— У меня кружится голова, — жаловалась девочка.

После Эми опять уложила ее в постель, подоткнула одеяло, и малышка мгновенно уснула.

Эми заварила чай и вспомнила, что они сегодня вечером ничего не ели. Она почистила несколько картофелин и поставила их вариться. Когда Барни вернется, она приготовит рагу из солонины. Он впервые попробовал это блюдо только после того, как они поженились, а теперь это рагу, политое густым соевым соусом, было его любимым блюдом.

Куда же он пошел? Скорее всего, поговорить с матерью. Эми молилась о том, чтобы Барни не устроил скандал. Выкидыш произошел десять лет назад, нет, уже одиннадцать, и было бы глупо ворошить прошлое. Ее отношения с Элизабет Паттерсон были очень хрупкими, их легко было разрушить.

Барни вернулся домой три часа спустя. Часы показывали половину десятого, и на улице было темно, хоть глаз выколи. Эми предложила ему рагу, но он отказался. Она приготовила чай, но он отказался и от чая. Она достала из шкафчика масло и банку клубничного джема и отрезала два ломтя хлеба, решив воспользоваться ситуацией как предлогом полакомиться своим любимым блюдом — бутербродами с джемом. Но тут Барни безжизненным и каким-то отчужденным голосом произнес:

— Я хочу тебе кое-что сказать, Эми. Присядь, пожалуйста.

У нее упало сердце, и она прошла за ним в гостиную, где за медной каминной решеткой горел небольшой огонь. Эми отодвинула решетку и уже собиралась подбросить угля из стоявшего тут же ведерка, когда Барни все тем же безжизненным голосом сказал:

— Оставь это.

— Но камин потухнет, — запротестовала она.

— Я сказал, оставь это!

Ей захотелось ударить его угольным совком.

— Что это с тобой? — возмущенно спросила Эми, швырнув совок в выложенный керамической плиткой очаг и немедленно пожалев об этом. Раздавшийся грохот вполне мог разбудить Маргариту. Должно быть, это как-то связано со срывом беременности и его матерью. Что ему сказала Элизабет? Маргарита была больна, и нервы у Эми были на пределе. Она уселась в одно из кресел и отметила, что это то самое кресло, о которое она ударилась, когда Барни сбил ее с ног.

— Я ездил к матери, — сообщил он. — И она утверждает, что во время войны у тебя был роман с моим отцом. И что сейчас вы, по всей вероятности, продолжаете поддерживать эти отношения. — Он смотрел на нее, хитро прищурившись. В прошлом все его обвинения были вымышленными, но теперь у него было что-то реальное. Во всяком случае, Барни так считал. Ведь он узнал обо всем от собственной матери. Почему он этому так радуется?

Эми закрыла глаза и не ответила.

— Она считает, что мой отец в тебя влюблен.

Эми и теперь не издала ни звука.

— Тебе нечего сказать в свое оправдание? — холодно спросил Барни.

— Мне нечего сказать в ответ на этот вздор. — Она встала. — Я хочу чая. Я не собираюсь сидеть и слушать тебя здесь всю ночь. Ты безумен, и твоя мать такая же. — Как она может любить мужчину, который так с ней разговаривает? Завтра она заберет Маргариту и переедет к матери на Агейт-стрит. На этот раз Барни зашел слишком далеко.

Он толкнул ее назад в кресло.

— Это правда?

— Нет, Барни, это неправда. У меня не было романа с твоим отцом. Почему твоя мать столько времени молчала? Она просто хочет нас поссорить. Барни! — Эми попыталась встать, но он удерживал ее рукой, прижатой к ее груди. — Мне больно.

— Сколько раз ты спала с моим отцом? Десятки? Сотни? — шептал он, прижавшись губами к ее уху. — Это его ребенок?

Неужели это тоже идея его матери?

— Я не желаю ничего тебе доказывать или объяснять, Барни. Это слишком нелепо. — Эми отвернулась от него, твердо решив не отвечать больше ни на один из его дурацких вопросов.

Его рука переместилась к ее горлу и с силой его сдавила. Эми ударила мужа ногой по голени. Ей стало страшно. За единственным исключением, он никогда не делал ей больно. Давление на ее горло ослабло.

— Мать сказала, что мой отец проводил в нашей квартире все свое свободное время, что он приглашал тебя в рестораны. Это правда? — Барни опять сел в кресло, но пододвинул его вперед, так что их колени почти соприкасались.

— Он приезжал в гости, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, — ответила Эми. — Я не считала, сколько раз он у меня побывал, и да, он приглашал меня в ресторан. Но это не означает, что у нас был роман. — Как долго он собирается держать ее в этом кресле? Она не задернула шторы и в окно видела деревья, растущие в саду за домом. Они, подобно привидениям, раскачивались на фоне темного неба. Наверное, поднялся сильный ветер. Из комнаты Маргариты послышался скрип кровати, девочка повернулась на другой бок и хрипло закашлялась. Эми пробрала дрожь, ей было холодно. Огонь в камине уже еле теплился. Скоро он совсем потухнет.

Барни с задумчивым видом потянулся к стоящей за каминной решеткой кочерге с медной ручкой. Положив кочергу на колено, он опять заговорил:

— Я на днях прочитал в газете об одном парне, вернувшемся с войны и обнаружившем, что, пока он сражался за свою страну, его жена крутила роман с соседом. Этот парень забил ее насмерть, но получил за это всего пять лет. Судья сказал, что его спровоцировали. Интересно, что бы он сказал о жене, спящей со своим свекром?

— Ничего, потому что это неправда, — тихо ответила Эми. Она не верила, что Барни может убить ее кочергой. Он играет в какую-то игру, очень мерзкую игру, и ей хотелось, чтобы он ее поскорее прекратил.

Барни посмотрел на нее, в его глазах стояли слезы.

— Ты знаешь, дорогая, мне очень хочется тебя убить. Тогда мне не надо было бы с тобой спать.

— Барни, тебя никто не заставляет со мной спать. — Что за бред он несет? — Мы могли бы купить две отдельные кровати или превратить гостевую комнату в спальню, и один из нас мог бы спать там.

— Возможно, это выход. Ах, Эми, милая, я так устал. — Его голова упала на плечо, и сначала она подумала, что он потерял сознание, но на самом деле он уснул. Эми наклонилась вперед и нежно погладила его лоб. Ее чувства к нему резко качнулись от ненависти к чистой, ничем не замутненной любви.

Эми встала, взяла кочергу, все еще лежавшую у него на коленях, и спрятала ее в один из шкафчиков у камина. Затем она заглянула к Маргарите. Девочка спала очень беспокойным сном. Из шкафа Эми извлекла постельное белье и подушку и бросила это все на диван в соседней комнате. Сегодня она ляжет здесь, пусть Барни спит один. Быть может, завтра он придет в себя и сможет объяснить, почему он больше не хочет с ней спать.

Через минуту она разденется, но пока Эми села на диван, положила голову на подлокотник и натянула на себя одеяло. Здесь было холоднее, чем в гостиной. В то же время, отделавшись от Барни, она испытывала облегчение: ее сердце все еще колотилось. Завтра она потребует, чтобы он обратился к какому-нибудь психиатру, и пригрозит уйти от него, если он откажется. Так дальше продолжаться не может. Она должна позвонить Лео и сообщить ему, что сказала Барни Элизабет.

Лео Паттерсон быстро вел машину по тускло освещенным ливерпульским улицам. Он не мог поверить в то, что ему только что сказала Эми.

— Я скоро буду у тебя, — пообещал он.

— Куда ты едешь? — спросила Элизабет, когда муж взял ключи от машины и направился к двери.

— Мне надо кое с кем встретиться, — бросил он. Лео не знал, что его сын приезжал сюда сегодня вечером.

— Но уже половина одиннадцатого! — запротестовала Элизабет. — Ты только что вернулся.

— Непредвиденные обстоятельства.

— Это одна из твоих женщин? Вот ты куда едешь — к женщине! — она была способна потерять самообладание в одно мгновение. Элизабет подошла к нему и положила длинные белые пальцы на его рукав. Ухоженные ногти были покрыты блестящим белым лаком. Ее руки напомнили ему руки трупа. Лео ничего не говорил Эми, но психическое состояние Барни в точности повторяло состояние его матери. После смерти матери и брата, погибших от взрыва брошенной террористом бомбы, рассудок Элизабет пошатнулся. То же самое произошло с Барни в лагере для военнопленных.

— Я же сказал тебе, случилось непредвиденное, — терпеливо повторил Лео, отнимая от себя вцепившиеся в него руки.

У него были другие женщины. Десятки женщин. Если бы он время от времени не сбегал от Элизабет в мягкие и податливые объятия любовницы, он бы давно и сам сошел с ума. Но ничто в мире не заставило бы Лео коснуться Эми хоть пальцем, хотя он был влюблен в нее со дня их первой встречи. Она принадлежала его сыну, и этим было все сказано.

Лео затормозил у их дома. Подняв голову, он увидел, что Эми ждет его в проеме открытой двери. Ураганный ветер свирепо раскачивал деревья вокруг дома.

Лео быстро пошел по ведущей к порогу дорожке. Когда он подошел к крыльцу, Эми взяла его за руку и провела внутрь.

— Лео! — низким взволнованным голосом произнесла она. — Иди сюда.

Она впереди него вошла в комнату, где на диване сидел его сын. Из живота Барни торчал хлебный нож. Красное пятно на его рубашке прямо на глазах Лео расплывалось и становилось все больше и больше. Глаза Барни были приоткрыты, и он казался очень спокойным. Обе руки лежали на коленях ладонями вверх, как будто он что-то держал там в момент смерти. В присутствии врача или приезде «скорой» не было необходимости. Было совершенно ясно, что Барни мертв.

— Господи, Боже мой! — простонал Лео. Он боролся одновременно с подступающими рыданиями и с приступом тошноты. — Как это произошло?

Эми покачала головой и быстро вышла из комнаты. Ее лицо было белым как мел и она состарилась лет на десять. Лео вышел за ней.

— Почему ты его убила? — Он почти кричал. — Что он такого сделал, что заставило тебя убить его?

— Это не я. — Эми покачнулась, и он успел поймать ее прежде, чем она упала. — Это сделала Маргарита.


— Я уснула на диване… — начала Эми рассказывать Лео, пока они в кухне ожидали приезда полиции. От бренди, который он заставил ее выпить, у нее шла кругом голова. Она пыталась понять, что же все-таки произошло. Нет, это она уже сделала. Теперь необходимо было это принять и научиться жить, зная, что она никогда уже не увидит Барни.

— У Маргариты ветрянка, — произнесла Эми чужим голосом, ничуть не напоминающим ее собственный. — Я вызвала доктора Шиарда. Он упомянул о выкидыше, а Барни об этом ничего не знал. Его это почему-то очень расстроило. Он умчался к матери, и вот тут она ему рассказала, что между нами (вами и мной) еще с начала войны существует роман.

У Лео вырвалось ругательство, причем очень грязное, но Эми этого даже не заметила.

— Эта женщина — психопатка, — пробормотал он.

— Барни вернулся в жутком состоянии, — продолжала Эми. — Он угрожал меня убить. Потом он заснул. Я вышла в соседнюю комнату и села на диван. Там было так тихо и спокойно, что я тоже заснула. Я проснулась оттого, что Барни начал меня трясти. Он опять был взбешен. Я закричала. Я просто уже не могла этого выдержать. Тут в комнату вбежала Маргарита… Она взобралась на диван между нами. Маргарита кричала: «Папа, не обижай мамочку! Не смей ее убивать!» К этому времени Барни уже перестал меня трясти. Я точно не знаю, что произошло после этого. Барни как будто был шокирован появлением Маргариты и бросился к ней, чтобы обнять ее и привлечь к себе. Наверное, она заставила его понять, как ужасно он себя ведет. Вероятно, он не заметил хлебного ножа у нее в руке. Затем он откинулся назад, и я увидела, что у него из живота торчит нож. Должно быть, она взяла его здесь. — Эми положила руку на стол, рядом с маслом, клубничным джемом и хлебом, который она нарезала вечером. — Это был несчастный случай, чистой воды несчастный случай. Маргарита не хотела его убивать. Она любила своего папочку.

— Что было потом, милая? — мягко спросил Лео.

— Маргарита с плачем выбежала из комнаты. Она не видела ножа в животе у Барни. Она не знала, что убила его. Я побежала за ней. Ее ночнушка была в крови, поэтому я переодела ее и опять уложила в постель. У нее высокая температура, и она бредит, поэтому я молюсь и надеюсь, что она никогда не вспомнит о том, что произошло. — Эми встала и вышла из кухни.

— Куда ты? — окликнул ее Лео.

— Вытащить нож, чтобы на нем были мои отпечатки. Когда приедет полиция, я скажу им, что это сделала я. Что за жизнь будет у Маргариты, если станет известно, что она убила своего отца? Я не хочу, чтобы она даже видела полицейских, не то что отвечала на их вопросы. — Эми вскинула голову и с вызовом посмотрела на Лео. — Я хочу, чтобы она никогда об этом не узнала.

Лео в ужасе смотрел на нее.

— Но Эми! Это же был несчастный случай! Ты не можешь брать на себя вину за то, в чем нет ничьей вины.

— Нет, Лео. Я не допущу, чтобы Маргарита росла с душой, омраченной сознанием содеянного. Даже если это был несчастный случай, все равно она будет знать, что это ее рука держала нож. Довольно, я приняла решение.


— Он издевался надо мной, — сообщила Эми полицейским, юному констеблю, который так ни разу и не открыл рта, и очень толстому сержанту с мягким лицом и короткими толстыми пальцами, которые дрожали, когда он делал записи в маленьком черном блокноте. Быть может, он пьян, подумала Эми. — Мой муж угрожал убить меня, и я убила его первой.

Ей казалось, что она попала в кошмарный сон. Все это было настолько ужасно, что казалось нереальным.

— Я должна взглянуть на дочь, убедиться, что она в порядке.

— Все хорошо? — спросил сержант, когда Эми вернулась.

— У нее ветрянка.

Маргарита крепко и безмятежно спала. Малышка всего лишь пыталась защитить свою мать, как-то отстраненно подумала Эми. Это неправильно, что перед ребенком ее возраста встала такая задача.

Оглядываясь назад, Эми не могла понять, почему ее удивило то, что ее забрали в полицейский участок. Потрясенный Лео так и остался сидеть, обхватив голову руками. Сержант не мог ответить на вопрос, когда его невестке позволят вернуться домой.

Садясь в полицейскую машину, Эми оглянулась на домик. Доведется ли ей его еще когда-нибудь увидеть? Не довелось.

Трудно было поверить, как круто может измениться жизнь человека в течение всего нескольких часов.

Мойра Карран заметила, что гостиная и комната Маргариты соединялись дымоходом и каждое слово, произнесенное в одной комнате, так же четко было слышно и в другой. Мойра бросила работу и жила в домике Эми, присматривая за Маргаритой, так как Эми на время следствия отправили в Манчестер, в тюрьму Стрэйнджвэйз.

Мойра убирала в комнате Маргариты, а малышка играла в гостиной. Вдруг она начала разговаривать с одной из своих кукол. Она спрашивала у нее, когда вернется ее мамочка. Ее звонкий голосок звучал в спальне так отчетливо, что Мойра в страхе покосилась на дымоход, допуская, что оттуда может появиться ее внучка.

Этим же вечером она рассказала обо всем Лео Паттерсону, который заезжал каждый день, возвращаясь домой из Скелмерсдейла. Маргариту забрали из школы, пока весь этот ужас не закончится. Потом она пойдет в другую школу и под другим именем.

Лео представил себе, как его внучка лежала в постели и слушала, как беснуется ее отец, как он оскорбляет ее мать. И вот однажды вечером Барни заявил, что хочет убить жену. Какие мысли должны были появиться в голове у малышки, когда она услышала эти слова? К счастью, Маргарита, похоже, ничего не помнила.

Мойра и Лео некоторое время сидели молча, размышляя над ужасными событиями, разрушившими их такую обыкновенную жизнь. Они были единственными людьми, кроме Эми, кто знал правду о смерти Барни.

— Имеются свидетели, которые подтвердят, что ее муж много лет оскорблял и унижал ее, тем не менее ей и в голову не приходило уйти от него, у нее было адское терпение, — говорил Брюс Хейворд. Он часто встречался с Эми, и они подружились.

Когда дело дошло до суда, была уже Пасха. Суд состоялся на ливерпульских ассизах note 38 в Сент-Джордж-холле и сопровождался небывалой газетной шумихой. Свадебная фотография погибшего, красивого мужчины, которого некоторые называли «героем войны», и его хорошенькой жены была опубликована во всех газетах страны и в некоторых зарубежных изданиях.

Трудно было определить, кому суд симпатизирует больше.

— Думаю, преимущество на нашей стороне, — говорил Лео Мойре Карран.

Эми была идеальной подзащитной. Она откровенно и без преувеличений рассказывала о том, как с ней обращался Барни, о том, в чем он ее обвинял и как угрожал ее убить, и одновременно находила для него оправдания.

— С ним, наверное, случилось что-то очень плохое, когда он находился в лагере для военнопленных, — свидетельствовала она. — Когда он вернулся, это был совсем другой человек.

Кэти Бернс тоже произвела хорошее впечатление своей очевидной честностью и стремлением защитить подругу.

Так обстояли дела, пока однажды в суд не пригласили свекровь Эми.

Этого неожиданного свидетеля пригласил обвинитель. Что она может сказать? — промелькнуло в голове у Эми. Она увидела, как нахмурился сидящий в зале Лео Паттерсон.

— Что вы думаете о своей невестке, миссис Паттерсон? — прозвучал вопрос обвиняющей стороны.

— Я ее ненавижу, — ровным голосом ответила Элизабет Паттерсон. — Я ее ненавижу, потому что у нее с моим мужем был роман с того самого времени, как моего Барни забрали в армию. — В ее зеленых глазах стояли слезы. Трудно было усомниться в искренности ее переживаний. — Он ее водил по ресторанам и постоянно околачивался у нее дома.

Это был ослепительно солнечный весенний день. Частицы пыли танцевали свой безумный танец в солнечных лучах, наискось разрезавших переполненный зал суда. Судья, который, казалось, постоянно спал, открыл глаза и поверх очков в форме полумесяца уставился на привлекательную рыжеволосую женщину в леопардовой шубе и такой же шляпе. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, судя по всему, передумал.

Изменение в настроении суда было осязаемым. С этого момента Эми была обречена, несмотря на то, что Лео Паттерсон под присягой заявил, что никакого романа не было.

— Дыма без огня не бывает, — говорили люди.

Поговаривали о смертной казни, о том, что если… когда Эми Паттерсон будет признана виновной, ее следует повесить. Ее свекровь была одним из ведущих поборников этой точки зрения.

— Я все расскажу, — говорила Мойра Лео. Она не ходила в суд, а оставалась дома с Маргаритой. Шторы на окнах, выходящих на улицу, были плотно задернуты, и миссис Карран появлялась на улице только после того, как стемнеет: в прогулке нуждалась и Маргарита, и она сама. — Я расскажу правду. Я ни за что не допущу, чтобы наша Эми болталась на виселице за то, чего она не делала. — Кровь стыла у нее в жилах. — Но кто нам теперь поверит? — Было слишком поздно рассказывать правду. — Все подумают, что мы это все выдумали.

Холодея от ужаса, Лео вынужден был согласиться с ней. Эми позаботилась о том, чтобы на ноже остались ее отпечатки. Рассказывать правду было слишком, слишком поздно.

Эми Паттерсон приговорили к пожизненному заключению за зверское убийство мужа. На следующий день эта новость была главной во всех крупных газетах. Лео принес все газеты Мойре, и она расстелила их на полу. Прелестное лицо ее дочери смотрело на нее отовсюду. Тут были также и фотографии двух ее младших дочерей. Джеки и Бидди не пропустили ни одного заседания суда. Чарли не пришел ни разу, но на то были веские основания.

— Эми, скажи мне, что я могу для тебя сделать? — спросил Лео, в первый раз приехав к ней в лондонскую тюрьму Холлоуэй, где она отбывала заключение. — Я сделаю все . Все, что угодно, — подчеркнул он. Она была самым сильным и самым смелым человеком из всех, кого он знал. Он всегда любил ее, а теперь его любовь только усилилась. Эми плакала от жалости к Маргарите, матери, остальным родственникам, но ни разу не пожалела себя. Лео и сам с большим трудом сдерживал слезы, но если это могла сделать Эми, значит, может и он.

— Да, я хочу вас кое о чем попросить. — Ее лицо потускнело, а глаза утратили блеск и теплоту. Губы были плотно сжаты, во всем ее облике читалась решимость. — Я хочу, чтобы вы сняли с моего счета и дали Джеки и Бидди и их семьям достаточно денег, чтобы они могли уехать за границу и там поселиться. Ну, например, в Канаду или Австралию. Там они смогут все начать с нуля, там никто не будет знать, что их сестра убийца. У меня осталось много денег, Лео?

— Целая куча, моя милая. — Он сам оплатил все судебные издержки, и на счету Эми было много денег. Это были деньги Барни, теперь они принадлежали ей.

— Хорошо. Еще одно: Маргариту должны забрать Чарли и Марион. Именно поэтому я попросила Чарли не приходить в суд, чтобы газетчики не узнали, где он живет. Они с Марион женаты уже почти двенадцать лет, вряд ли у них родится собственный ребенок. Маргарита будет их единственным ребенком, и ей достанется вся их любовь. Мне никогда не нравилась Марион, но она будет хорошей матерью, а из Чарли получится отличный папа.

— Я об этом позабочусь, — пообещал Лео. — Думаю, это распоряжение надо сделать в письменном виде, я попрошу об этом Брюса Хейворда. Да, кстати, Эми, — сильно волнуясь, добавил он, — я хотел бы принимать участие в жизни Маргариты. Я не представляю себе, что Хэрри когда-нибудь женится, поэтому похоже на то, что Маргарита навсегда останется моей единственной внучкой.

— Конечно, вы должны принимать участие в ее жизни, — убежденно произнесла Эми. — Наш Чарли это поймет. Вы, мама, Хэрри и Кэти будете ее семьей. Ах да, скажите Хэрри правду, хорошо? Я бы не хотела, чтобы он считал, что я убила его брата. Чарли уже знает. Мама ему рассказала, но он пообещал не говорить Марион. Я не уверена, что она однажды не проговорится об этом Маргарите.

— Как насчет Кэти?

— Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Кэти ни в чем меня не винит. — Тут ее железное самообладание чуть ей не изменило. — Маргарита знает, что ее отец умер?

— Да, дорогая. Она думает, что он погиб в автокатастрофе.

— И что я уехала очень далеко?

Лео кивнул.

— Она думает, ты в Австралии.

— Хорошо. — Эми удовлетворенно поджала губы. — Чарли расскажет ей, где и почему я нахожусь, когда будет уверен, что она уже достаточно взрослая и сможет справиться с этой информацией. И я сказала ему, что она не должна меня навещать ни при каких обстоятельствах. Я не хочу, чтобы моя дочь видела свою мать в тюрьме.

Несколько минут спустя Эми исчезла в темных коридорах здания, в котором ей предстояло провести всю свою жизнь.


ГЛАВА 18 | Цепи судьбы | Июнь 1971 года