home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 2


Орландо-стрит, казалось, была бесконечной. По обеим сторонам располагалось более сотни домов из красного кирпича, фасады которых выходили прямо на тротуар. Здания были похожи друг на друга, как близнецы, и были окрашены в строгом стиле: почти все двери и оконные рамы имели зеленый, красно-коричневый или же просто коричневый цвет, и только некоторые из них были черными. Раз в год отец Энни перекрашивал их снаружи в тот же самый насыщенный шоколадный цвет.

Повзрослев, Энни частенько презрительно шутила по этому поводу: «Можно подумать, что, если кто-нибудь выкрасит дверь в голубой или розовый цвет, наступит конец света. Я обязательно выкрашу парадный вход своего собственного дома в ярко-желтый!»

Ей приходилось каждый раз смотреть на номер, чтобы удостовериться, что это их дом, и ее сердце каждый раз холодело, стоило ей завернуть за угол Орландо-стрит. Тот ужасный день, когда семья Харрисонов переселилась в дом под номером тридцать восемь, навсегда запечатлелся в ее памяти.

Неожиданно на грузовике появился дядя Берт, и кровати вместе с их пожитками, которые Дот аккуратно упаковала в картонные коробки, погрузили в кузов. С дальнего конца двора принесли велосипед отца.

Отец выглядел несколько сконфуженным и сердитым. На матери было лучшее пальто, пошитое из забавного волнистого меха. Выйдя на улицу, она сощурила глаза, словно редко видела дневной свет. Ее лицо было бледным и выражало явное неудовольствие.

— Девочкам лучше сесть сзади, они могут примоститься на одной из кроватей, — резко сказал отец, помогая жене забраться в кабину.

Дот скривила губы и закричала:

— А ну-ка, ребята, кто-нибудь из вас, идите сюда. — Когда Майк приблизился, она сказала: — Поезжай с ними, дорогой. Бедные крошки перепугаются насмерть.

Майк явно воспринял это предложение с восторгом. Его лицо засияло, и он, вскочив в грузовик, с радостным возгласом плюхнулся на пружины кровати.

Когда дядя Берт взял Мари на руки, Дот горько расплакалась.

— Ну зачем забирать девочек, Кен? Почему бы не оставить их у нас?

Энни, не до конца понимая, что здесь происходит, подумала, что так было бы лучше, и схватилась за тетушкину руку, однако отец покачал головой.

— Нет, — сказал он тонким голосом. — Сейчас самое время, чтобы Роза наконец прониклась чувством ответственности, как правильно заметил Берт.

— О, Господи Иисусе! — всхлипывала Дот. — Он ведь не имел в виду девочек. Ну почему я не держала рот на замке?


Через час Энни с сестрой наблюдали за тем, как дядюшка Берт отъезжает от дома, а Майк, высунувшись из окна, машет им рукой. Девочки тоже махали ему до тех пор, пока грузовик не завернул за угол, а затем, взволнованно посмотрев друг на друга, побрели в свое новое жилище.

Энни оно не понравилось так же, как и улица. Девочка возненавидела мрачные выцветшие обои и доставшуюся им от прежнего квартиросъемщика мебель.

Гостиная имела устрашающий вид. Было что-то зловещее в высоком буфете со свинцовыми стеклянными дверцами, а окна, словно глаза, пристально смотрели на нее недружелюбным взглядом.

Поднявшись по лестнице, Энни так и ахнула от изумления. Ванная комната! Девочка с некоторым трудом забралась на унитаз и, усевшись на деревянное сиденье, оставалась в таком положении еще несколько минут, чтобы как следует его прочувствовать, а затем потянула за цепочку. Было несколько странно пользоваться туалетной комнатой, расположенной внутри дома, все это вызывало достаточно волнующие ощущения, хотя Энни предпочла бы и дальше жить с Дот и Бертом и посещать уборную в конце двора.

Девочка на цыпочках прокралась в спальню, окна которой выходили на задний двор.

— Ух ты! — произнесла она, открыв от удивления рот, тем же тоном, что и тетушка Дот.

Как и в гостиной, в этой комнате было полно темной мрачной мебели. Туалетный столик загораживал большую часть окна. Там стояла койка, а это означало, что теперь у каждого из них будет своя кровать.

Энни стала осторожно выдвигать ящики в надежде найти что-нибудь интересное, возможно, оставленное прежними хозяевами.

— Ух ты! — снова воскликнула она, когда запах камфорных шариков заставил ее чихнуть.

В ящиках было пусто, как и в платяном шкафу.

Энни распаковала одежду и большую ее часть разложила по полкам. Когда девочка делала это, она чувствовала себя взрослой и ответственной, хотя и понимала, что пытается лишь отсрочить сильно страшивший ее момент, когда придется спуститься вниз и встретиться лицом к лицу с матерью.

Наконец Энни, крадучись, проскользнула в гостиную. Мама сидела в кресле у окна, повернувшись к стене.

Энни с любопытством уставилась на нее. Эта красивая женщина с печальными серыми глазами и темными пышными волосами считалась ее матерью, однако была, по сути, ей совершенно чужой. Ведь именно тетушка Дот растила их с сестрой, водила в поликлинику и в церковь. Они прижимались к Дот, когда испытывали потребность в любви, в то время как их собственная мать оставалась в гостиной. Иногда по настоятельной просьбе Дот девочки входили в комнату матери, чтобы повидаться с ней. Мама обычно лежала в кровати или же сидела на стуле, безучастно глядя в окно. Девочки никогда не оставались с ней надолго, поскольку мать все время молчала и едва удостаивала их взглядом, а несколько раз, бывало, даже не открывала глаз.

— Болеет ее ум, а не тело, — как-то сказала им Дот, и Энни представила, что у матери в голове находится целая куча болячек. — А все из-за этого Гитлера, будь он неладен! — Рассерженная Дот с чувством опустила утюг на воротник рабочей рубашки Берта. — Бедняжка, какой же она была красивой! Впрочем, она и сейчас очень красива, но, похоже, из нее ушла жизнь.

— А что Гитлер сделал с моей мамой? — спросила Энни, воображая, как какой-то монстр высасывает жизнь из ее матери.

Дот вздохнула.

— Что ж, думаю, когда-нибудь вы все равно узнали бы об этом, и сейчас самое время это сделать. Дело в том, что у вас с Мари мог бы быть старший брат, если бы Господь не забрал его на небеса, когда ему исполнилось всего восемнадцать месяцев. — С этими словами она осенила себя крестом. — Его звали Джонни. Он был прелестным мальчиком, темноволосым, как твоя мама и Мари. Он родился в первый месяц войны, вскоре после Алана. — Она сложила рубаху и потянулась за другой. — Однажды ночью, после того как прозвучала сирена, твоя мать оставила его одного всего на минутку. И только представьте, дом подвергся бомбежке и Джонни погиб. Бедная Роза, она так и не смогла оправиться от удара. — Дот застыла с утюгом. — Но, учитывая то, что у нее есть вы, — задумчиво произнесла она, — ей уже давно следовало прийти в себя, ведь прошло целых шесть лет. Много ужасных вещей случилось с людьми во время войны, однако они оправились.


Энни стояла рядом с мамой, чувствуя себя ужасно несчастной. Ей не хотелось жить в этом темном тихом доме, вдали от Дот, Берта и шумных кузенов. Она очень хотела, чтобы ее поцеловали, обняли и сказали, что все будет хорошо. Мари щебетала на кухне. В ответ на ее болтовню отец лишь ворчал. Казалось, мать даже не заметила, что Энни стоит рядом. Она по-прежнему смотрела в сторону. Энни забралась к ней на колени и свернулась калачиком в надежде, что материнская рука обнимет ее за шею. Однако мама оставалась неподвижной, словно каменная статуя. Вскоре Энни соскользнула с колен и направилась вверх по лестнице, чтобы посидеть на кровати и поразмыслить над тем, что же с ними будет.

Спустя несколько минут в комнату крадучись вошла Мари. На ее обычно лукавом личике застыла грусть.

— Мне здесь совсем не нравится, — сказала она, готовая вот-вот расплакаться. — Я хочу к тетушке Дот.

— Присядь ко мне на колено, — скомандовала Энни, — и представь, что я твоя тетушка.

Мари забралась на колени к сестре, и так они и сидели, жалобно шмыгая носами, пока папа не позвал их, сказав, что ужин готов.

Спустя месяц появилась Дот с коляской черного цвета, в которой лежал крошечный ребенок с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами. Живот тетушки снова стал плоским. Она была стройной и выглядела привлекательно в белом кардигане, зеленой юбке и блузке. Вокруг рыжих завитушек была повязана зеленая лента.

— Это Пит, — с гордостью произнесла Дот, — ваш новый кузен.

Оставив коляску снаружи, Дот внесла малютку в дом. Девочки так обрадовались приходу тетушки, что вцепились в ее юбку, крепко обхватив Дот за ноги. Они боялись, что никогда не увидят ее вновь.

— Можно мне его подержать? — спросила Энни.

— А откуда он взялся? — поинтересовалась Мари.

— Я нашла его под кустом крыжовника, — сказала Дот, подмигнув. — Садись, Энни, можешь его немного понянчить, только будь осторожна. Я бы пришла еще раньше, но, как вы понимаете, была очень занята.

Как только малыш очутился на руках у Энни, Мари тотчас забралась к тетушке на колени.

Дот обратилась к матери девочек, которая сидела на своем обычном месте — в кресле у окна.

— Как твои дела, Роза? Надеюсь, ты уже обжилась здесь? — радостным тоном спросила она.

Энни оторвала взгляд от личика малыша, которое внимательно рассматривала, любуясь короткими рыжими ресницами и розовыми, напоминающими лепестки, ушками. Девочке было интересно, какова же будет реакция матери. В течение дня Роза вставала со стула только тогда, когда нужно было приготовить ужин. Она передвигалась по кухне, словно привидение, чтобы с трудом почистить картофель и измельчить мясо в странной, покрытой ржавчиной мясорубке, оставленной прежним хозяином дома. Часто картофель оставался недоваренным и внутри был твердым, поэтому отцу приходилось готовить все заново. По выходным он занимался стиркой, развешивая платьица и юбочки дочерей на веревке. Миссис Флахерти, вдова, живущая по соседству, предлагала ему свою помощь, приговаривая при этом: «Ваша бедная жена, должно быть, больна», — однако отец недовольно отказывался.

Девочки редко слышали голос матери. Даже если они ее о чем-то спрашивали, она в большинстве случаев не отвечала, а просто смотрела на них отсутствующим взглядом, как будто они были невидимками и она никак не могла понять, откуда доносятся их голоса.

— Думаю, что да, — чуть слышно ответила мать на вопрос Дот.

— А как ты управляешься с девочками, Роза? Помни о том, что я с радостью заберу их к себе, если они вдруг станут для тебя обузой. Мы ужасно по ним соскучились. Целую неделю Алан плакал по ночам, когда они уехали.

Стараясь не остаться в долгу, Мари быстро произнесла:

— Мы с Энни тоже плачем, тетушка Дот, каждую ночь.

— Неужели? — строгим голосом сказала Дот. — А чем же вы занимаетесь днем?

Энни и Мари переглянулись.

— Рисуем.

— А еще играем с куклами.

— А вы уже ходили в парк? Недалеко отсюда есть также песчаный пляж.

— Нет, тетушка, мы еще нигде не были, кроме магазина, куда иногда ходим за хлебом, — с важным видом произнесла Энни. — Папа оставляет нам деньги.

— Понятно! — Дот по-прежнему говорила строгим голосом. — А может, прямо сейчас сходим на пляж?

— Да-да, пожалуйста! — в один голос воскликнули девочки.

— Ну, тогда надевайте пальто. Согласитесь, сегодня прохладно, что так редко бывает в июне.

Дот не промолвила больше ни слова до тех пор, пока они не очутились на свежем воздухе, и лишь когда они прогуливались вдоль Орландо-стрит и девочки, уцепившись за ручку коляски, в которую был бережно уложен Пит, шагали рядом с тетушкой, как бы между прочим спросила:

— Вы хорошо питаетесь? Что вы едите на завтрак?

— Кукурузные хлопья, — ответила Энни, — а на ужин — хлеб с вареньем.

Она ничего не добавила к сказанному, поскольку чувствовала, что Дот это вряд ли понравится. Именно Энни покупала хлопья, потому что мама, как правило, забывала это сделать, и к тому времени, когда они с сестрой снова хотели есть, а никакой еды не предвиделось, девочка обычно нарезала четыре толстых куска хлеба и щедро намазывала их маргарином и вареньем. Дважды она поранила палец, когда резала хлеб, но кровь смешалась с вареньем и осталась незамеченной.

— Хлеб с вареньем? Господи Иисусе, да разве это можно назвать подходящей едой для двух подрастающих девочек? — язвительным тоном произнесла Дот. — В нашем доме вы бы уж точно питались лучше.

— Хлеб с вареньем — моя любимая еда, — громко заявила Мари.

Тетушка Дот не проронила больше ни слова, однако чуть позже, направившись с коляской через оживленное шоссе, твердо произнесла:

— Отныне ваша тетушка Дот будет навещать вас как можно чаще. — А затем чуть слышно сказала самой себе: — А что касается вашей матери, то даже не знаю, чего она заслуживает больше — жалости или же того, чтобы ей надрали задницу!


В сентябре у Энни начались занятия в школе. В первый день учебы отец отпросился с работы и усадил ее на велосипед.

Школа Святой Жанны д'Арк находилась в Бутле. Кузены Энни тоже учились там и могли «приглядеть за ней», как говорила Дот. Дорога туда занимала немало времени, однако Энни рада была снова очутиться на пострадавших от бомбежек улицах, где женщины в солнечные дни сидели на пороге дома, а детишки играли на тротуарах в классики или же с шумом кружились на самодельных качелях вокруг фонарного столба. На Орландо-стрит не играл никто. Большинство живущих там людей были стариками, и если бы ребенок посмел ударить по мячу ногой, ему бы сразу же сделали замечание.

На занятиях Энни внимательно слушала монахинь, поскольку очень хотела им понравиться. Одна из первых в классе она научилась читать и решать задачи, однако ее любимым предметом стало рисование. Монахини называли его «уроком искусства» и приходили в восторг от ее рисунков с изображением «прекрасных леди в красивых платьях». Одна из них, сестра Финбар, написала записку маме Энни, в которой говорилось, что «девочку следует похвалить за ее рисунки», однако мама просто подержала конверт на коленях, так и не раскрыв его, пока не пришел домой отец и сам не прочитал записку.

— Хорошо, — устало проговорил он.

Отец Энни был страховым агентом. Он ездил на работу каждое утро, чтобы «проверить, в каком состоянии бухгалтерские книги», а остаток дня собирал платежи: пенни здесь, два — там. Домой он возвращался совсем измученный. А все потому, что был хромой, как объяснила девочкам Дот. Еще в детстве он сломал ногу, и она срослась неправильно.

— Вот поэтому-то ваш отец и не пошел на войну, как дядюшка Берт. Бедный Кен, ему следовало бы устроиться на сидячую работу, а не ездить на этом дурацком велосипеде по восемь часов в сутки. — Дот вздохнула. — Кто бы мог подумать, что судьба Кена сложится именно так? Ваша бабушка, упокой, Господи, ее душу, — тетушка перекрестилась, — думала, что солнце озарит его мозг своим светом. Она надеялась, что он поступит в университет, станет образованным человеком и все такое прочее, однако он встретил вашу мать и… Ну да какой теперь прок лить слезы над пролитым молоком, ведь так?


Не успели закончиться занятия, как Колет Рейли пригласила Энни к себе домой на чай.

Энни нравилось наблюдать, как миссис Рейли суетится вокруг нее.

— Это маленькая подружка нашей Колет, — говорила она воркующим голосом.

Девочки сели за стол, чтобы отведать желе и крем, а также пирожные, покрытые слоем вишен. Затем миссис Рейли убрала тарелки, и подружки стали играть в «Лудо», «Змеи и лестницы» и «Снап».

— А когда мне можно будет прийти к тебе в гости? — спросила Колет у Энни.

— Не забывай о приличиях, — засмеялась миссис Рейли. — Следует дождаться приглашения.

— Я должна спросить разрешения у мамы, — ответила Энни.

Она размышляла над этим вопросом несколько дней. Раз уж она ходит к Колет в гости, то казалось вполне естественным, что Колет должна нанести ей ответный визит. Однако Энни трудно было представить, что мама сможет приготовить желе или пирожные. К тому же было неловко звать кого-то в этот темный мрачный дом, который оставался таким же, как в тот день, когда они туда вселились. Дядя Берт неоднократно предлагал Кену сделать там ремонт, говоря, что «следует освежить обои и наполнить это место радостью», однако ее отец отказался от его предложения столь же неучтиво, как и в случае с миссис Флахерти, которая когда-то вызвалась помочь ему со стиркой.

— Мне и так здесь нравится, — упрямо заявил он.

В конце концов Энни набралась мужества и приблизилась к матери.

— Колет хочет прийти к нам на чай, — взволнованным голосом произнесла она.

Мама была в домашнем халате, голубом, с шелковыми цветами вокруг ворота и манжет. Красный же халат, с бархатным воротничком, в воскресенье был отправлен в химчистку. Мама все время носила халаты. Она взглянула на Энни с безучастным видом.

— Нет, — произнесла она. — И еще раз нет.

Энни уже лежала в постели, когда вошел отец.

— Ты никогда не должна приглашать детей в этот дом, — сказал он уставшим голосом. — Слышишь, никогда.

Поэтому Энни никогда и не делала этого. В каком-то смысле она даже почувствовала облегчение. Ей не хотелось, чтобы кто-то узнал, что ее мать не может приготовить желе и что она все время носит домашний халат, а также не имеет ни малейшего понятия, как играть в «Змеи и лестницы».

Если монахини надеялись получить в лице Мари Харрисон еще одного одаренного ребенка, то их ждало горькое разочарование. С Мари были сплошные неприятности с самого первого дня, когда она украла у одноклассницы новый мячик и закинула его на крышу, где он застрял в водосточном желобе. Энни с нетерпением ждала встречи с сестрой, однако, когда наступало время возвращаться домой, Мари нигде не было. Она ходила играть туда, где во время бомбежек были разрушены все здания, или же туда, где была воронка от разорвавшегося снаряда, а еще в Норт-парк, в котором было полным-полно детей. Мари возвращалась домой поздно, с расцарапанными ногами и в разорванной одежде, впрочем, мама и этого не замечала.

Не желая отстать от сестры, Энни тоже стала без дела слоняться по улицам Бутла и Сифорта, заглядывая в витрины магазинов или же наблюдая через ворота доков, как рабочие выгружают товар, доставленный сюда по морю со всего света. У нее разыгрывалась фантазия, когда она рисовала в воображении коробки с фруктами и специями с экзотическим запахом, которые были упакованы в зарубежных странах с теплым, солнечным климатом. Однако, по мере того как вечера становились темнее, а жестокие ветра обрушивались на город со стороны Мерси, ее жажда к путешествиям заметно ослабевала, и ей хотелось только одного — поскорее очутиться дома, расположившись у камина, с кем-нибудь поговорить и что-нибудь съесть. С тех пор как девочки стали обедать в школе, мать ничего не готовила до прихода отца.

Однажды в ноябре, когда на улице стоял ужасный холод и шел сильный дождь, Энни, едва успев переступить порог своего дома, неожиданно наткнулась в коридоре на тетушку Дот, которая была вне себя от ярости.

— Где ты, черт подери, ходишь? — спросила она. — Уже пять часов. И где Мари?

Дот снова располнела, однако на этот раз Энни знала, в чем причина: тетушка ждет ребенка. Энни, ревнуя, очень надеялась, что на свет появится еще один мальчик. Наверняка Дот не любила бы их с Мари так сильно, если бы у нее были дочери.

Тетушка сердито схватила Энни за руку.

— Посмотри на себя! Ты можешь простудиться. Сейчас же переоденься и положи пальто в сушильный шкаф, пока я приготовлю тебе чай.

Спустившись в чистом платьице, Энни увидела, как Пит, которому исполнилось восемнадцать месяцев, радостно играет деревянными кубиками. Мельком взглянув на мать, она удивилась, увидев, что ее щеки покрылись румянцем. Дот вошла в комнату с чашкой горячего чая.

— Сними мокрые туфли и положи их на камин, — крикнула она. — И я желаю получить ответ: где ты была и где сейчас твоя сестра?

— Я гуляла, а Мари пошла в Норт-парк.

— Неужели?! — с сарказмом воскликнула Дот. — Я не назвала бы сегодняшнюю погоду приятной для прогулок. А уж что касается парка… — Она лишь покачала головой, всем своим видом давая понять, что все это находится за гранью ее понимания.

Энни беспокойно переступала с ноги на ногу, чувствуя себя крайне неловко.

— Ты хоть знаешь, что сегодня за день? — спросила Дот.

— Вторник, — ответила Энни и добавила: — Семнадцатое ноября. — Девочка вспомнила, как в тот момент, когда сестра Клемент написала дату на доске, она вдруг подумала, что с этим днем связано какое-то событие.

— Правильно, день рождения Мари! — Дот перевела взгляд на сгорбленную женщину, сидящую в углу. — Я пришла с тортом и подарками, полагая, что меня ждет праздничный ужин, и что же я вижу? Ты забыла об этом! Забыла о дне рождения собственной дочери! Мало того, в доме нет ни крошки.

Это было сказано с таким сарказмом, что Энни поморщилась. Почему-то она испытывала чувство вины. Ее собственный день рождения был в октябре. Он пришелся на воскресенье, и они ходили к Дот на ужин.

Мама ничего не ответила, лишь покачала головой. Дот, широко шагая по комнате, продолжала:

— И что хуже всего, девочек нет дома, а ты сидишь здесь в этом чертовом халате и даже не волнуешься, ты, эгоистичная корова!

Энни ахнула. Голова матери закачалась еще быстрей, она закатила глаза и застонала. Дот, наклонившись, ударила ее по лицу.

— Даже не пытайся испробовать на мне свои штучки, Роза, — сказала тетушка низким, скрипучим голосом. — Ты много лет меня обманывала, но теперь хватит. Ты одурачила нашего Кена. И если он, как последний идиот, позволил себя провести, то теперь это не сойдет тебе с рук. Я люблю Энни и Мари, как своих детей, и если ты не будешь следить за ними как следует, я заберу их у тебя. Ты слышишь меня?

К удивлению Энни, мать перестала мотать головой и кивнула. Ее губы зашевелились, словно она пыталась что-то сказать, но в это время в комнату, подпрыгивая, вошла Мари. Несмотря на то что в ее туфлях хлюпала вода и она промокла до нитки и была вся перепачкана в грязи, девочка с дерзким видом улыбнулась Дот. Однако улыбка сошла с ее лица, как только Дот бесцеремонно принялась снимать с нее обувь и приказала Мари подниматься наверх, чтобы переодеться.

Затем Дот повернулась к Розе и уже более мягким голосом сказала:

— Так больше не может продолжаться, Роза. То, что малышки слоняются по улице, неправильно. Одному Богу известно, в какую беду они могут попасть. Впредь я попрошу Алана стоять у школьных ворот до тех пор, пока он не убедится, что они пошли домой.

Бедный Алан, подумала Энни. Дот неуклюже опустилась на колени и схватила Розу за руки.

— Я знаю, что наш Кен сделал в ту ночь, милая, однако его уже давно пора простить и забыть обо всем, хотя бы ради девочек.

При этих словах лицо Розы сделалось напряженным, и она отвернулась, как раз в тот момент, когда, сбежав по лестнице, появилась Мари.

Дот вздохнула и неловко поднялась на ноги.

— А где продовольственная книжка? Смотрите за Питом в оба, пока я схожу в магазин за углом и куплю замороженное мясо, несколько помидоров и полфунта печенья. В этом доме сегодня все-таки состоится праздник, или я не Дот Галлахер.


Дот оставалась у них до тех пор, пока Кен не вернулся домой, и после того как девочки легли спать, было слышно, как они о чем-то спорят. Энни, крадучись, подошла к ступенькам лестницы, чтобы подслушать их разговор.

— Я уже говорила тебе, Кен, — громко сказала тетушка. — Если ты не можешь управиться с девочками, мы с Бертом заберем их к себе.

— Они мои дочери, Дот, — упрямым голосом, которым он часто разговаривал с сестрой, чуть слышно произнес Кен. — И я их люблю.


С тех пор ситуация улучшилась, но лишь незначительно. Теперь, когда девочки приходили домой, их ждала еда — бобы или вареные яйца. А еще мама стала более внимательно относиться к своей одежде. Каждой из девочек отец, обычно грубоватый и неразговорчивый, вручил ключ от входной двери, а также прочитал лекцию, строго-настрого велев идти прямиком домой, и описал ужаснейшие вещи, которые могут с ними произойти, если они ослушаются. Во время войны здесь была убита какая-то девочка, сказал он, ее задушили веревкой в темном переулке. Мари, которую было очень легко напугать, охваченная паникой, спешила домой, вцепившись в руку Энни.

Однако мама по-прежнему жила в своем мире, храня гробовое молчание. Роза проявляла признаки жизни лишь незадолго до того, как ее муж должен был возвратиться домой. Тогда она, словно птица, вытягивала шею, прислушиваясь, когда же стукнет щеколда на калитке, предвещая его приход. Во время трапезы мать обычно сидела, наблюдая за тем, как он ест.

После ужина отец разворачивался к камину, в котором теплилась кучка золы, и читал «Дейли экспресс». Его жена по-прежнему наблюдала за ним с тем же жаждущим, трогательным выражением лица. Никто не говорил ни слова. Спустя некоторое время Энни с сестрой поднимались наверх и играли в холодной комнате, а чуть позже самостоятельно ложились спать. Изредка отец заглядывал к ним, чтобы пожелать спокойной ночи, если, конечно, не забывал об этом.

Вот так однообразно они и коротали вечера, за исключением тех случаев, когда к ним в гости приходили Дот с Бертом. Ничто не менялось в укладе их жизни.

С годами Энни стала задумываться, что же сказать, когда речь заходила о ее матери. Она просто-напросто врала, когда Дот начинала приставать к ней с расспросами. Энни понимала, что тетушка искренне беспокоится о них, однако ей было ужасно неприятно видеть, как мать ударили по лицу, да еще пригрозили.

— На днях мама приготовила торт к чаю.

— Мы играем в «Змеи и лестницы» почти каждый вечер.

Как бы там ни было, теперь Дот приходила к ним в гости реже. Как только у нее появился ребенок, которого назвали Бобби, она снова забеременела и спустя год родила Джо. Теперь у нее было шестеро детей — трое маленьких и трое больших — так весело говорила она.

— К тому времени как подходит время обедать, мне хочется лечь и задрать ноги кверху, — повторяла тетушка Дот.

Поэтому именно отцу пришлось повести Энни в магазин, чтобы купить белое платье и вуаль для первого причастия. Этот же наряд, но уже в следующем году, надела Мари.

Тетушка Дот настаивала на том, чтобы девочки приходили к ним по воскресеньям. Какое-то время они так и делали, до тех пор, пока Энни, терзаемая муками совести, не решила, что ей следует оставаться дома и помогать отцу. Все выходные он выполнял работу по дому. В восемь часов Энни отправлялась в магазин, чтобы купить продукты на неделю вперед, и даже сама составляла список.

— Бедная крошка, — печально говорила Дот, — она повзрослела раньше времени.

Энни научилась гладить. Стоя на коленях на табуретке и усердно утюжа белье, она пыталась понять, о чем думает ее мать. О Джонни? И понимает ли она, что у нее есть две дочери? Однажды Дот сказала, что маме нужно лечь в больницу, но Энни решила, что это очень глупо, ведь ее матери совершенно нечего было забинтовывать.

По воскресеньям маму удавалось убедить сходить на мессу. Энни испытывала гордость, когда они шли вдоль Орландо-стрит, прямо как обычная семья. Мама выглядела настоящей красавицей в меховом пальто. Энни не могла не заметить, как шевелятся занавески на окнах некоторых домов, когда они проходят мимо. Любопытные соседи наблюдали за «этой странноватой женщиной, живущей в доме номер тридцать восемь». Так однажды окрестили ее мать, а Энни случайно услышала это, пока ждала, оставаясь незамеченной, за углом магазина.

«Куда приятнее было бы иметь мать, которая не слыла бы "странноватой" — тоскливо подумала Энни, — и веселого отца, такого как дядюшка Берт». Однажды она нашла свадебную фотографию в ящике большого черного серванта. Энни довольно долго рассматривала ее, размышляя, кто эта красивая пара — улыбающаяся девушка в кружевном платье, крепко держащая за руку парня очень приятной наружности. Молодожены смотрели друг на друга с удивительно глубоким, почти таинственным выражением, словно их объединяла какая-то тайна. Вдруг Энни поняла, что это свадебное фото ее родителей.

Она показала снимок Мари, которая довольно долго смотрела на него, а потом ее лицо сморщилось, будто она собиралась расплакаться. Затем Мари резко развернулась и, не говоря ни слова, вышла из гостиной.

Энни положила фотографию обратно в ящик, твердо решив, что никогда больше не взглянет на нее.


ГЛАВА 1 | Мечты Энни | ГЛАВА 3