home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



21

Мартина разбудило рассветное пение птиц, и это показалось ему крайне странным, несмотря на то что его рассудок был еще затуманен сном. Откуда здесь птицы? И точно, вскоре он понял, что то не пернатый хор, а звонок мобильного.

Он пошарил в поисках очков и смахнул телефон на пол. Даже в очках ему казалось, что глаза замазаны вазелином. Когда он наконец добрался до телефона, тот уже перестал чирикать. Мартин всмотрелся в экран: «1 пропущенный вызов». Он открыл список звонков. Ричард Моут. Наверное, недоумевает, куда он запропастился, хотя Моут не из тех, кто станет беспокоиться о других. Скорее, ему нужны деньги или еще что-нибудь.

Он положил телефон на прикроватную тумбочку и уперся взглядом в женщину, привязанную к столбу и объятую пламенем. Разинутый в вопле рот, огонь подбирается к телу. Это была висевшая на стене репродукция гравюры на дереве, подпись гласила: «Старый Эдинбург». Когда осушили Нор-Лох,[63] чтобы разбить на его месте парк Принсез-стрит-Гарденз, выяснилось, что озеро служило не только хранилищем городских нечистот и отбросов, но и местом упокоения городских ведьм, — руки и ноги у скелетов были связаны крест-накрест, точно у кур, подготовленных для жарки. Эти женщины, те, что утонули, считались оправданными. Мартин никогда этого не понимал — казалось бы, невиновность должна придавать воздушную легкость и удерживать на поверхности, а зло, напротив, тянуть на дно, в склизкий, вонючий ил.

Теперь на том месте, где когда-то сжигали ведьм, был дорогой ресторан, там обедали сливки эдинбургской буржуазии. Вот так устроен мир, все совершенствуется, но не становится лучше.

У Мартина ломило шею, а руки и ноги затекли так, словно их на ночь скрутили в узлы, словно его тоже связали, как курицу. Он был на кровати, хотя не помнил, как ложился рядом с Полом Брэдли. Не помнил, как снимал очки и ботинки. Он с облегчением отметил, что полностью одет. В комнату проник запах жареного бекона, и Мартина затошнило. Он всмотрелся в цифры электронных часов в радиоприемнике у кровати: двенадцать. Неужели он так долго спал? Никаких следов Пола Брэдли — ни сумки, ни куртки, ничего, — как будто его никогда и не было. Он вспомнил про пистолет, и у него екнуло сердце. Он провел ночь в одном номере (в одной постели!) с совершенно незнакомым человеком, у которого был пистолет. С наемным убийцей.

Мартин осторожно расправил затекшие члены и спустил ноги на пол. Поясницу тут же пронзила резкая боль. Когда немного отпустило, он встал и шаткой походкой отправился в ванную. Во рту был привкус картона, а голова казалась огромной и слишком тяжелой для тоненькой шеи. Похоже на ощущения после выхода из наркоза. В кратком приступе паранойи его накрыло мыслью, что Пол Брэдли — член преступной группировки, ворующей органы у невинных людей. А может, отравление углекислым газом? Начало пресловутого летнего гриппа или конец похмелья от «Айрн-брю»?

Мартин утолил жестокую жажду химической на вкус водой из крана и обсмотрел себя в зеркале над раковиной — вроде никаких операционных шрамов. Рогипнол?[64] Изнасилование на свидании? (И что же, он не почувствовал?) С ним что-то случилось, но он понятия не имел, что именно. Ему дали какой-то наркотик и он лишился разума? Но зачем и кому это понадобилось? Разве что богам, которые решили его наказать. Долго же они ждали, ведь прошел уже год, как он вернулся из России, год с того происшествия.


В последний день гид Мария отпустила их гулять по рынку где-то за Невским проспектом, где бесконечные палатки ломились от сувениров: русские куклы одна в другой, лакированные шкатулки, расписные пасхальные яйца, коммунистическая атрибутика и меховые шапки с красноармейскими кокардами. Но в основном куклы, тысячи кукол — легионы и легионы матрешек, не только тех, что стояли на прилавках, но и тех, которых видно не было, — спрятанные друг в друга, снова и снова повторяющиеся и уменьшающиеся, бесконечная череда зеркальных отражений. Мартин представил, как напишет книгу — что-то в духе Борхеса, где каждая история будет содержать в себе зерно последующей и так далее. Конечно, никакой Нины Райли — та могла осилить только линейное повествование, — скорее, нечто интеллектуальное (и подлинное).

Раньше Мартин как-то не задумывался о матрешках, но здесь, в Санкт-Петербурге, они были просто вездесущи и неизбежны. Его товарищи по путешествию, в мгновение ока превратившиеся в знатоков русского народного творчества, без умолку трещали о том, каких кукол повезут домой, прикидывали, сколько матрешек получится купить на обмененные рубли, и сходились во мнении, что русские обдирают их как липку и уж надо постараться отплатить им тем же. «Они пришли к капитализму, — сказал кто-то, — так пусть мирятся с адскими последствиями». Мартин не понял, в каком смысле тот использовал слово «адский» — в эмфатическом или описательном. Он и раньше замечал, что в подобных поездках туристы обязательно заболевают ксенофобией и, наслаждаясь волшебством Праги или красотами Бордо, горстка англичан все равно считает местное население врагом и ведет непрестанные арьергардные бои.

Магазин в фойе их кишащего тараканами отеля — духота, яркий свет, зеркальные стены — предлагал матрешек по совсем уж взвинченным ценам. Никто в этом магазине ничего не покупал, и как-то вечером Мартин провел там целый час, изучая ассортимент под разочарованным взглядом продавщицы («Я просто смотрю», — бормотал он виновато), изучая, оценивая и сравнивая кукол, готовясь к рискованной сделке на петербургских улицах. Матрешки были большие и маленькие, долговязые и приземистые, но все на одно лицо: маленький рот бутончиком и большие голубые глаза, широко распахнутые в вечном ужасе секс-куклы.

Еще были куклы в виде кошек, собак, лягушек, американских президентов и советских генсеков, наборы из пяти кукол и из пятидесяти, матрешки-космонавты и матрешки-клоуны, грубо разрисованные и искусно расписанные настоящими художниками. Когда Мартин вышел из гостиничного магазина, у него кружилась голова и перед глазами плыли бесконечные отражения кукольных лиц, а когда он улегся на свою узкую, неудобную кровать, ему приснился взирающий на него с неба огромный масонский глаз, который превратился в глаз, нарисованный на дне ночного горшка его бабушки, со скабрезной надписью: «Все вижу, никому не скажу». Мартин проснулся в холодном поту — он уже много лет не вспоминал бабушку, не говоря уже о ее ночном горшке. Она родилась в Викторианскую эпоху и так в ней и осталась, ее мрачное, угрюмое жилище в рабочем Фаунтинбридже было задрапировано шенилью и плесневелым бархатом. Она так давно умерла, странно, что он вообще ее помнил.


— Куплю одну куклу для своей внучатой племянницы, — сказал умирающий бакалейщик, бредя рядом с Мартином по торговым рядам.

Снова пошел снег, большие влажные хлопья таяли, соприкасаясь с асфальтом и человеческой кожей. Накануне тоже шел снег, и теперь улицы затопила серая слякоть. Воздух был неприветливый, пропитанный холодной сыростью. Бакалейщик решил купить меховую шапку-ушанку и сцепился с продавцом, пытаясь сбить цену. И какой смысл торговаться, если стоишь на пороге смерти? Может, бакалейщик и не думал умирать, а придумал все, чтобы привлечь к себе внимание.

Мартину удалось сбежать от бакалейщика, пока тот пререкался из-за шапки. Он портил Мартину всю «магию России» — утром висел у него на хвосте, пока они ходили по Эрмитажу, гундел про чрезмерную пышность интерьеров (тут он, впрочем, был прав) и гадал вслух, какими «мерзкими помоями» их будут кормить на ужин. Даже Рембрандт не заставил его заткнуться. «Нет, ну до чего жалкий старикан», — заявил он, созерцая автопортрет художника. Мартин знал, что это лишь короткая передышка, что стоит бакалейщику нацепить шапку, как он тут же выследит его между палатками и остаток дня будет жаловаться, что его обобрал тощий продавец ушанок, у которого был такой вид, словно он даст бакалейщику сто очков в забеге к дверям на тот свет.

Мартин собирался купить набор матрешек для матери, заранее зная, что куклы будут стоять, заброшенные, на полке с другими дешевыми безделушками, фарфоровыми статуэтками, куклами в национальных костюмах, вышитыми крестиком картинками — пусть даже со всего этого регулярно стиралась пыль. Ей не нравилось ничего из того, что он ей покупал, но, если он приезжал без подарка, она жаловалась, что он совсем о ней не думает (железная логика). Если бы Мартину подарили камень, завернутый в бумагу, даже тогда он был бы благодарен, потому что кто-то побеспокоился найти камень и обернуть в бумагу — ради него.

Он решил, что купит ей что-нибудь попроще, только простого она и заслуживала. Например, матрешку в крестьянском стиле, в фартуке, с платком, — он как раз держал такую в руках, ощущая гладкость и обтекаемую форму символа плодородия, и думал о матери, когда девушка в палатке сказала:

— Очень красивая.

— Да, — ответил Мартин, хотя вовсе не находил матрешку красивой.

Зато девушка была такая хорошенькая, что он старался на нее не смотреть. На ней были шерстяные перчатки без пальцев, а на голове — шарф, из-под которого выбивались светлые волосы. Она вышла из-за прилавка и начала выбирать разных кукол, открывать их, разбивая, как яйца, и выставлять тех, что гнездились внутри.

— Вот тоже красивая и вот еще. Это особая кукла, очень хороший художник. Сценки из Пушкина, Пушкин — известный русский писатель. Вы знаете?

Она предлагала свой товар так ненавязчиво, что сопротивляться показалось ему невежливым, и в итоге, поразмышляв, пожалуй, дольше, чем того требовала задача и матрешки сами по себе, Мартин купил дорогой набор из пятнадцати кукол. Они были вполне симпатичные, на пузатых животах красовались «зимние сценки» из Пушкина. Настоящее произведение искусства, для матери это слишком, он решил оставить их себе.

— Очень красивые, — сказал он девушке.

— Долларов нет? — грустно поинтересовалась она, когда он протянул ей ворох рублевых банкнот.

На ней были полусапожки на высоком каблуке и старомодное, ноское на вид пальто. Все девушки в Санкт-Петербурге ловко пробирались по замерзшей слякоти на высоких каблуках, тогда как Мартин то и дело поскальзывался, стараясь удержать равновесие, как персонаж фарсовой комедии.

— Хотите кофе? — неожиданно спросила продавщица, повергнув его в замешательство.

Он подумал, что она сейчас вытащит термос, но девушка прокричала что-то резкое мужчине, торговавшему в соседней палатке знаками различия Красной армии, и он крикнул что-то такое же резкое в ответ, и она пошла вперед, размахивая сумкой и маня Мартина за собой, как ребенка.

Они не стали пить кофе. Вместо этого они ели борщ, а потом пили горячий шоколад, густой и сладкий, из высоких кружек, заедая пирожными с кремом. Она заказала сама и не позволила ему расплатиться, махнув рукой в сторону тонкого полиэтиленового пакета, в котором, завернутые в газету, лежали его матрешки, уютно спрятавшись друг в друга, и он подумал, что, наверное, это вознаграждение за то, что он раскошелился. Может быть, так делается бизнес в России — если заплатишь кому-нибудь сумму, на которую здесь можно спокойно прожить неделю, тебя отведут в теплое, душное кафе и обкурят с головы до ног сигаретным дымом. Вот на Крите («Откройте для себя древние чудеса..») ему после каждой покупки непременно всучивали что-нибудь бесплатно, можно подумать, продавцы хотели смягчить острые углы капитализма. Дары обычно являли собой вязаные салфеточки, и к возвращению у Мартина в чемодане скопилась их целая стопка.

— Ирина, — представилась она, протягивая руку.

Она размотала шарф, и волосы рассыпались по спине.

— Мартин, — ответил Мартин.

— Марти, — улыбнулась она.

Он не стал ее поправлять. Никто еще не называл его «Марти». «Марти» сулил оказаться человеком поинтереснее, нежели он сам, и ему это понравилось.

Он попытался объяснить Ирине, что он писатель, но не знал, поняла она его или нет.

— Достоевский, — сказал он. — Пушкин

Идыот! — воскликнула она, и ее кукольное личико вдруг оживилось. — Здесь — идыот.

Только потом он понял, что кафе, где они сидели, называлось «Идиот».

Ему хотелось произвести на нее впечатление своим литературным успехом. Он никогда ни с кем не обсуждал писательские гонорары. Мелани, его агент, считала, что он так до конца и не раскрутился и может добиться большего; немногие друзья отнюдь не преуспевали, и он не хотел, чтобы они подумали, будто он хвастается, его матери было все равно, а брат завидовал, поэтому Мартин предпочитал держать свои маленькие триумфы при себе. Ему было бы приятно, если б Ирина узнала, что у себя на родине он имел некий вес («Продажи растут с каждой книгой»), но она только улыбалась и слизывала с пальцев крошки пирожного.

— Конечно, — сказала она.

Покончив с едой, она быстро встала и, не глядя на часы, заявила:

— Я иду.

Натягивая пальто, она допила кофе — Мартина восхитила жадность этого жеста.

— Вечером? — спросила она, словно они уже обо всем договорились. — «Икорный бар» в Гранд-отеле, в семь. О’кей, Марти?

— Да, о’кей, — поспешно ответил Мартин, потому что она уже бросилась к двери и, не оглядываясь, подняла руку в прощальном жесте.

Выйдя из кафе, он попал в настоящий снегопад. Это было так романтично: снег, блондинка с шарфом на голове, прямо как Джули Кристи в «Докторе Живаго».


Он смотрел на свое отражение в пожелтевшем зеркале в ванной «Четырех кланов». Может быть, его так тошнит от голода, он не помнил, когда в последний раз нормально ел. Его пробрала дрожь, и он рухнул на колени и скорчился над унитазом, содрогаясь в приступах рвоты. Он спустил воду и уставился на закрутившуюся воронкой рвотную массу, смешавшуюся с мерзкой синей жидкостью, должно быть из сливного бачка, — и тут его пронзила мысль: «Меня ограбили? Конечно!»

Он бросился обратно в комнату и проверил карман пиджака, где обычно носил бумажник. Пусто. При мысли о нудных телефонных звонках в банк и в компании, выпустившие кредитки, он тяжело вздохнул. Еще в бумажнике были водительские права и сто фунтов наличными, и — о ужас! — он вспомнил про маленькую лиловую карту памяти, кусок пластика со «Смертью на Черном острове». Ее тоже больше нет. Холодная волна паники тут же сменилась жаркой волной облегчения — есть еще копия романа на диске в «офисе». Мартин спас Полу Брэдли жизнь, а Пол Брэдли за это его ограбил. Мартина так задело это предательство, что на глаза навернулись слезы.


В клетчато-беконовой духоте фойе было пусто, как на «Марии Селесте».[65] Он нажал на медный звонок, и спустя довольно долгое время появился юнец в поварской форме. С фантастической медлительностью он провел пальцем по регистрационным записям и подтвердил, что Пол Брэдли выселился.

— Все оплачено, — сказал парень, вытирая нос тыльной стороной кисти. И добавил: — Можете идти, — словно выпускал Мартина из тюрьмы.

Мартин не стал говорить, что его ограбили. Едва ли парень проявил бы интерес. Да и с чего бы? Почему-то Мартин не мог избавиться от ощущения, что получил по заслугам.


предыдущая глава | Поворот к лучшему | cледующая глава