home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Ричмонд, май 1904 года

Софи морщится, прочитав обращенные лично к ней слова, — будто Томас находится в комнате и умоляет ее. Так вот оно что. Эта запись — последняя в журнале, и она чувствует в словах мужа ноту отчаяния, но это ее не трогает. На другой странице, последней странице журнала, цветной рисунок желто-черной бабочки. Она нарисована с такими замысловатыми подробностями, что на мгновение Софи забывает обо всем и восхищается способностями мужа. Интересно, как он рисовал — с натуры или по памяти? Как эта бабочка прекрасна! Неужели она все же простит его после всего только что прочитанного?

В комнате почти темно — удивительно, что она вообще еще может читать. Софи снова внимательно изучает запись в журнале, изо всех сил пытаясь выудить из всего этого как можно больше смысла. Но в данный момент лишь одно приходит в голову. Она же не дура — ей хорошо известно, что мужчины ведут себя подобным образом, но раньше она могла поклясться, что Томас не такой, как все мужчины.

Она встает с места и швыряет журнал в противоположную стену, где он с грохотом врезается в тумбочку, сбивая незажженную свечу, и падает на пол. Схватившись за живот, она ходит по комнате взад-вперед, потом снова подбирает журнал и разглядывает его. Корешок отделился от остальной части и болтается, как ленточка. Она смотрит на этот журнал во все глаза, как будто в нем заключены ответы на вопросы, которые ей хочется выкрикнуть в лицо мужу. С омерзением она кидает его обратно в сумку и открывает окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Небо на западе озаряется лучами заходящего солнца, на горизонте лежат разбухшие тучи, обещая дождь. Все окрашивается лавандовым светом — ей даже мерещится, что в воздухе пахнет лавандой. Много раз она видела эту картину, но теперь мир изменился. В его закоулках стало еще темнее.

Что ей делать? Ее пальцы тянутся к волосам и скребут кожу головы. Лоб распирает изнутри от пульсирующей боли. Назад пути нет. Она хотела знать, и теперь она знает.

Софи нагибается и собирает все тетради, лежащие на полу, как листья на земле, засовывает их в саквояж и с шумом захлопывает его. Затем незаметно открывает дверь в комнату мужа и ставит сумку на место, стараясь не шуметь.

Внизу, в буфетной, последние лучи солнца падают через окно, освещая рабочий стол. Она орудует быстро, нарезая хлеб, и ветчину, и сыр. Слишком быстро: нож соскальзывает и режет кончик пальца — она чувствует сопротивление плоти прежде, чем саму боль. Ее безмолвный крик оглушителен. Кровь капаете пальца, попадая на ужин Томаса. Прижимая тряпку к ранке, она собирается оставить все как есть, но потом бросает испачканный хлеб в раковину и отрезает другой кусок.

Томас сидит в постели, когда она входит в его комнату, держа поднос с едой. Он потягивается. Муж напоминает ей маленького мальчика, которого разбудила мама, но затем она вспоминает, на что способен этот мальчик, и выбрасывает эту мысль подальше из головы.

Не говоря ни слова, она ставит поднос перед ним. Он подхватывает поднос, когда тот опасно качается, а она разворачивается и решительно идет прочь из комнаты, чувствуя, как он сверлит взглядом ей спину.

Спустившись вниз, она останавливается перед зеркалом в передней, чтобы поправить волосы. Аккуратно скручивает их и закалывает шпилькой, стараясь не задумываться о том, что ее ждет. Оставшись довольна собой, она берет в руки свою лучшую шляпку и водружает ее сверху на прическу так, чтобы подчеркнуть собственные достоинства, — слегка сдвинутая вперед, шляпка прикрывает лоб, и глаза из-под нее загадочно сверкают. Софи глубоко вздыхает. На платье кое-где чернеют пятна сажи, но у нее не хватает терпения пойти и переодеться, вместо этого она набрасывает сверху легкое пальто, чтобы не было видно пятен, — и никто не заставит ее снять пальто в этот теплый вечер. Она выходит наружу, на тихую улицу, где фонарщики уже приступили к своей вечерней работе.


Капитан Фейл не ждет посетителей, а потому при звуке дверного колокольчика он слегка подпрыгивает в своем кресле. Должно быть, он уснул — вокруг совсем темно. Он нащупывает трость и рывком встает. Наверное, это записка от Сида Уортинга о том, что он не может встретиться завтра. Но чтобы в воскресенье? Как это ужасно утомительно — принимать посетителей в тот день, когда у миссис Браун выходной.

Дверь распахивается, и ему первым делом безумно хочется причесать волосы, но слишком поздно. На пороге его дома стоит Софи и смотрит на него из-под широких полей своей очаровательной шляпки.

— Миссис Эдгар, — произносит он. — Какой сюрприз.

Он не говорит «и какое счастье». Она сама его нашла! Неужели в глазах ее желание? Он даже не смеет надеяться, что его замысел осуществляется — раз она пришла к нему. Может, намек на то, что муж ее утратил веру, достиг цели. Ему хочется раскрыть дверь пошире, втащить ее внутрь. Руки так и чешутся обнять ее. В мозгу мелькает картина, как она падает со вздохом в его объятия и он ощущает вес ее тела. Но что-то не так. Она забыла надеть перчатки, и он видит повязку из белой ткани на ее пальце, через которую проступают капли крови, как гроздья рубинов на кольце. При виде ее обнаженных рук он краснеет — это такое интимное зрелище. Она переминается с ноги на ногу, глаза беспокойно мечутся. То и дело оглядывается на улицу через плечо.

— Сэмюэль, — говорит она. — Я могу войти?

— Я…

О чем он думает? Уже несколько человек прошли по улице и с любопытством посмотрели на них — люди, знакомые по церкви. Он даже слышит их мысли: что делает красивая молодая замужняя женщина, придя к такому высушенному, старому холостому джентльмену, как он? Так поздно вечером? Так что он не может, следуя своему порыву, втащить ее внутрь. Он переступает на месте, и внезапная острая боль в ноге заставляет его вздрогнуть.

— Миссис Эдгар… — начинает он снова.

Опять же, она назвала его Сэмюэлем. И вот теперь она стоит у порога его дома и ждет, когда он ее впустит.

— Миссис Эдгар, я не думаю…

Она потирает руки, поглаживая и встряхивая их, будто с них стекает вода. Софи подходит к порогу вплотную, и он в удивлении делает шаг назад.

— Пожалуйста, Сэмюэль.

Она стоит так близко, что он чувствует ее запах — ароматом розовой воды наполняются его ноздри и голова. Больше всего на свете ему хочется, чтобы она вошла в дом — кто знает, к чему бы это привело в ее состоянии? Но он не теряет головы и, когда она начинает теснить его, не сдает своих позиций. Совершенно ясно — она чем-то огорчена. Ее заплаканное лицо измазано, будто она только что побывала в дыму пожара. Она решительно смотрит прямо ему в глаза, и на какое-то мгновение возникшее между ними противостояние характеров снова возбуждает его. Они стоят так несколько секунд, с бесстрастными лицами — похоже, он озабочен тем, чтобы никоим образом не выдать своих чувств, а она настроена одержать над ним верх. Но тут она сдается, вздыхая, и делает шаг назад.

— Простите, — произносит она. — Вы правы. Это очень неприлично.

Голос ее звучит слабо, почти шепотом, словно она разговаривает сама с собой, в надежде, что кто-то нечаянно ее услышит.

— Я зайду к вам завтра, если хотите, — говорит он, но она машет рукой.

— Нет, капитан Фейл. В этом нет необходимости.

Не попрощавшись, она отворачивается в каком-то оцепенении — возможно, это результат пережитого гнева — и идет от него прочь, на улицу.

Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Затылком чувствует холодное дерево. Руки у него дрожат, и он хватается одной из них за горло. Он обезоружен, это точно, — ему следовало бы радоваться намерениям Софи, но после первоначального потрясения и радости увидеть ее у своей двери он остался в полном смятении. Правильно ли он поступил, не впустив ее к себе? Да, правильно, он в этом уверен. Не стоит портить ей репутацию в такой момент. Теперь, когда он так близок к цели.


Дождь идет всю ночь, стучит по крышам и шлепает по окнам, стекая по стеклам каплями, похожими на жирных головастиков. К утру у всех, кто решается выйти из дома, зонтики вывернуты наизнанку, плащи путаются в ногах, вода добирается и до теплых гетр, и до сухих нижних юбок. Агата из окна гостиной разглядывает опустевшую улицу, тем временем ее сестра Кэтрин играет на фортепиано, колотя пальцами по клавишам в такт шуму дождя, а ее брат Эдвин возится с новым котенком. Он так нежен с ним — слишком нежен для мальчика его возраста — и держит его неуклюже, будто котенок сделан из песка и может, рассыпавшись, просочиться сквозь пальцы.

Кэтрин значительно продвинулась в игре на фортепиано. Ей всего пятнадцать, но она уже превзошла Агату во владении инструментом. У Агаты не хватило терпения учить гаммы, и в детстве у нее болел распухший сустав пальца из-за учительницы по музыке, пока отец не узнал об этом и не выставил плачущую миссис Роджерс за дверь. Он не позволит, чтобы его дочь хлестали, как обычную скотину, сказал он тогда и взял Агату на руки, а она обняла его за необъятную шею, глупо улыбаясь ему в жилетку. Но Кэтрин может сидеть за инструментом часами, гоняя туда-сюда свои гаммы, пока кто-нибудь не подойдет к ней и не попросит перестать играть. Она словно впадает в транс и уносится куда-то далеко, а гаммы ее — это звуки волн, бьющихся о берег, которые то накатывают, то отступают, в бесконечном чередовании. Она унаследовала дар от своей бабки, умевшей играть на любых музыкальных инструментах, которые только попадали ей в руки.

Агата раздражается и подходит к Эдвину, который лежит теперь на спине с котенком на животе. Не в силах удержаться, она наклоняется, чтобы его пощекотать, тычет брата в ребра, заставляя пищать, как маленькую девочку.

— Мамочка! — зовет он, и она выпрямляется, недовольная.

— Мамочка не слышит тебя, Эдвин.

Она легко пихает мальчика ступней, и котенок сваливается с его живота, мяукая. Затем она снова нагибается и быстро обнимает брата, приподнимая, пока он извивается, как зверек. Она чмокает его в макушку с темными кудрями и ленивой походкой идет из гостиной к себе наверх — ей чрезвычайно скучно.

Ее доска Уиджа[7] спрятана под кроватью — подальше от назойливых детских глаз и рук. Бабушка передала ей эту «говорящую доску» перед самой смертью, когда Агате уже исполнилось пятнадцать. Она держалась долго, словно ждала, когда у Агаты округлятся бедра и вырастет грудь, и лишь потом отправилась на тот свет, довольная тем, что внучка стала женственной и ее способности полностью реализуются. Бабушка всегда говорила, что, когда девочки проходят через период полового созревания, они хорошо чувствуют духов, и, разумеется, Агата в свое время заинтересовалась спиритизмом, но интерес этот слабел по мере ее взросления. Она доставала старую вещицу всего несколько раз, когда гадала вместе с подругами, но убирала на место, всякий разубеждаясь, что доска оживает уже не так легко, как раньше.

Именно мысли о Томасе привели ее наверх. Ей вдруг страстно захотелось отнести доску Уиджа к Софи и снова ее испытать. А что, если он находится во власти духов? Что, если какая-то часть его души отправилась по ту сторону и не вернулась? Юная Агата поверила бы в это беспрекословно, но взрослая Агата каким-то образом мешает этому. Она садится на кровать и проводит пальцами по прохладному дереву доски. Бабушка знала бы, что делать. Она не занималась бы ерундой, а сделала бы так, чтобы Томас заговорил.

Бабушка была цыганкой — она сбежала из табора, не захотев жить кочевой жизнью, и вышла замуж за англичанина. Она не походила на цыганку в привычном понимании этого слова — не носила шалей и золотых серег, — но кожа у нее была цвета крепкого чая, и акцент такой, что хоть стекло режь. А еще у нее было много убеждений и способностей. Музыкальное дарование она передала Кэтрин — Катерине, как называла ее бабушка, — а Агате достались способности к спиритизму. Она также учила ее никогда не отрекаться от своих собственных правил, и из всех советов (а среди них было много и таких, которые казались Агате мелкими суевериями) именно этот запал Агате в душу. Он расцвечивал повседневную жизнь и придавал уверенности ее взглядам.

«Никогда не тревожься о том, что подумают о тебе другие, дитя мое. Ты отвечаешь только перед собой и Господом. Только вы двое. И Господь будет любить тебя, что бы ты ни делала».

Именно бабушка когда-то рассказала Агате о том, что духи зверей могут вселяться в людей. Когда Агата была ребенком, ее ужалила в ухо пчела, и после этого слух у нее полностью так и не восстановился. Даже сейчас время от времени в голове у нее начинает жужжать. Бабушка сказала, что та пчела оставила часть себя внутри Агаты и ее дух по-прежнему пребывает с ней, чтобы всюду сопровождать.

Наверное, надо все же предложить Софи воспользоваться доской Уиджа. Софи, конечно, откажется.

Она считает, что это не совсем по-христиански — общаться с духами.

Как-то раз Агата попробовала произвольно понажимать на буквы и наткнулась на двух духов, которые потом так и вились вокруг нее. Впрочем, ничего интересного они сказать не могли и вели себя как две сварливые тетушки. Один из этих духов обычно вмешивался, не соглашаясь с советами другого относительно способов удаления чайных пятен, и Агата, взяв ручку и излив все на бумаге, задалась вопросом, не являются ли они плодом ее воображения. А ей просто не хватает отваги связываться с душами тех, кто умер ужасной смертью и у кого есть решения для всех сложных жизненных ситуаций.

Она складывает доску Уиджа и готовится выйти в дождь.


Софи сидит в темной гостиной с мокрой фланелевой тканью на лбу. Она почти не спала ночью, и желудок у нее пуст. При мысли о том, чтобы поесть, ей становится дурно — будто любая пища, стоит ее проглотить, обязательно превратится в стекло и застрянет в стенках пищевода. Она так и не смогла увидеться с Томасом после того, как отнесла ему ужин прошлым вечером. В глубине души она сама себе не доверяет — боится, что набросится на него с бранью, будет вопить и бить его по лицу изо всех сил. Теперь голова ее раскалывается от того, что она сдерживает себя, и тело ее словно пригвождено к креслу.

Ее муж изменил ей. Ее дорогой, милый Томас, который до встречи с ней толком и не знал женщин. Во время первого поцелуя он весь дрожал, и она даже сквозь двойной слой одежды почувствовала, как неестественно быстро колотится его сердце. Прикосновение его губ, пахнувших мятой, было робким, почти незаметным — словно он целовал хрупкий цветок и потому боялся прижаться сильнее.

У нее всегда хорошо получалось отметать дурные мысли — в самом деле, это считается своего рода искусством. Она могла бы избрать этот путь — не придавать значения проступку, никогда не напоминать о нем Томасу, никогда не вспоминать об этом самой. Все пройдет, и, когда Томас поправится, все у них будет как прежде.

Софи нащупывает бокал с бренди, который она налила себе в каком-то порыве еще до того, как устроиться в кресле. Напиток обжигает ей глотку, и она кашляет. Попав внутрь, он медленным горячим потоком устремляется к желудку, в груди становится тепло.

Должна ли она уйти от него? Не так ли поступают те, кто уличает супругов в измене? Как плохо она подготовлена к подобным вещам! Ей известно, что некоторые женщины терпят любовные интриги мужей, пока те не начинают щеголять этим, но речь идет об успешных деловых людях, которые при каждой возможности отправляются в Лондон на тот или иной обед или деловую встречу; ей даже известно о случаях, когда кого-то из них приглашали на приемы у самого короля, и они не возвращались домой по нескольку дней. Но эти мужчины — не Томас.

И все же те женщины не так уж несчастливы. Во всяком случае, внешне, несмотря на возможный адюльтер. Неужели все это время она была такой наивной? Неужели измена мужа всегда стучалась к ней в дверь, и теперь она просто впустила это в свою жизнь, как скопище мотыльков? И не цепляется ли она за моральные ценности ушедшей Викторианской эпохи, хотя у них сейчас новый король и, как говорят некоторые, наступили новые времена?

Она слышит, как звенит дверной колокольчик, но ей кажется, что этот отдаленный шум не имеет к ней никакого отношения. Весь дом погрузился в густой туман, и только дождь приглушенно бормочет снаружи, а Софи, с куском фланели на лбу, совершенно в нем потерялась. Кто бы там ни был, пусть бы он ушел.

— Мисс Данне, мэм, — говорит Мэри, и в комнату входит Агата, вымокшая до нитки.

На этот раз она, для разнообразия, без шляпы, и мокрые волосы облепили ее лицо, как водоросли. Она запыхалась, словно бежала, и щеки горят здоровым румянцем. Вода стекает с юбок прямо на ковер.

Софи отнимает фланель от лица.

— Боже мой, Агги, откуда ты взялась?

Агата оглядывает себя и смеется. Невзирая на головную боль и желание тишины, Софи рада этому смеху, который звучит как музыка.

— Я чуть с ума не сошла, сидя дома, — говорит Агата. — Еле вырвалась. С Кэт и Эдвином свихнуться можно. А ты чем занимаешься?

Софи сует фланель за спину.

— Ничего. Просто думала.

— Вот и не надо, — говорит Агата, снимая перчатки. Она держит что-то у себя под мышкой. — Погода неподходящая для этого.

Она опускается на стул и, вздыхая, кладет на колени свою доску Уиджа.

— Агата!

Софи не обращает внимания на приспособление — любимую игрушку Агаты, но если не напомнить о ней, подруга может и забыть доску здесь.

— Ты же вся насквозь промокла! Давай поднимемся в мою комнату, и ты переоденешься в сухое. А потом попросим Мэри разжечь камин.

— Но для камина сейчас слишком тепло, Медведица.

— И слушать не хочу. Пойдем.

Софи рада покинуть темную комнату, которая внезапно кажется такой маленькой для них двоих, словно руки и ноги едва помещаются в ней, упираясь во все углы. Воспоминания о тех вечерах, когда они с Томасом веселились, сидя перед камином, начинают испаряться, и все, что бросается в глаза, — это продавленная мебель и шторы синюшного цвета. Даже розы на каминной полке выглядят так, будто их окунули в кровь и оставили высыхать. Она лишится рассудка, если ей придется провести остаток своих дней в этом доме. А еще она рада, что теперь у нее появилось какое-то дело: она займется Агатой, ведь нужно проследить, чтобы та не простудилась и к тому же не сломала мебель.

Наверху Софи помогает Агате снять с себя верхнюю одежду и дает ей халат, после чего спускается вниз, чтобы найти Мэри — та смотрит на хозяйку с любопытством, получая узел с мокрой одеждой.

— Разведи, пожалуйста, в камине огонь, Мэри, и проследи, чтобы эти вещи высохли.

Софи теперь само воплощение спешной деловитости, даже головная боль отступила.

— Ну и как идут дела сама знаешь у кого? — спрашивает Агата, когда Софи возвращается. Она сидит на кровати Софи и сушит полотенцем волосы. — Ты выяснила, в чем заключена его тайна?

Софи подносит палец к губам и закрывает дверь, прежде проверив, не пробивается ли свет из-под двери в комнате Томаса. В коридоре темно.

— Нет, — отвечает она, снова поворачиваясь к Агате. — То есть, наверное, да.

Агата сидит, выпрямившись, ее глаза горят.

— Неужели?

Софи присаживается на кровать рядом с ней.

— Я сделала так, как ты предложила. Произвела кое-какие раскопки. Просмотрела его вещи. Во-первых, я нашла это.

Она тянется к своему комоду, куда поставила коробочку с голубой бабочкой.

— Какая роскошная, — выдыхает Агата. — И необычная! Где бы мне такую взять? У него есть еще?

— Ну, у него их еще ящики и ящики, если ты об этом.

— Правда же, отлично будет смотреться на шляпке, Софи? Как думаешь?

Она подносит бабочку к своим волосам, и Софи выхватывает ее, внезапно приревновав.

Агата замолкает, словно подавившись собственным вздохом. Софи не жалеет о том, что сделала. Какая она сегодня раздражительная.

— Ну ладно, — говорит Агата. — Прости. Я просто хотела сказать, что она будет хорошо смотреться. Интересно, продаст он мне одну для шляпки?

— Они очень хрупкие, — ворчит Софи. — Такую сорвет ветром, и крылья порвутся.

Разве нельзя оставить эту бабочку в покое?

— Слушай, а может, он еще что-нибудь собрал? Они ведь в этих экспедициях делают чучела птиц и животных? Какую-нибудь маленькую птичку — это было бы великолепно! С крошечным гнездом. Красивая шляпка получилась бы!

Софи все же улыбается. На Агату невозможно долго сердиться. Она гладит подругу по руке в качестве извинения, надеясь, что та все поймет. Аккуратно возвращает бабочку на место — на комод и остается сидеть спиной к Агате.

— Ты и твои шляпки, — бормочет Софи. А потом добавляет шепотом: — Но это еще не все.

— Что?

Софи глубоко вздыхает и снова усаживается на кровать.

— Я читала его записи.

— Не может быть! — Агата наклоняется вперед и начинает потирать руки. — Что в них?

Софи не уверена, что ей хочется Делиться. Но Агата с таким нетерпением смотрит на нее. И скорее всего, поговорить об этом будет полезно.

— В основном он писал о бабочке, которую мечтал найти. О повседневных делах, впрочем, изрядное количество такого, о чем он не рассказывал мне в письмах. Например, о том, каким опасностям подвергался. Об огненных муравьях, ягуарах, пираньях!

Она тихо смеется, поскольку вид у Агаты совершенно увлеченный.

— Я подозреваю, он не хотел, чтобы я тревожилась. А еще там были рисунки — тех бабочек, которых он поймал. Вначале он рисовал довольно примитивно, но вскоре стал просто профессионалом. Я была удивлена.

Она замолчала, чтобы перевести дыхание. Просто потянуть время, это же ясно.

— Среди них попалось несколько рисунков с изображением бабочки, которую он хотел поймать: у нее крылья с одной стороны желтые, с другой — черные. Бабочка с раздвоенным хвостом, слышала о ней?

Агата восторженно кивает.

— Значит, он все же поймал ее?

— Я тоже так подумала вначале, но в записях об этом нет ни слова… впрочем, в тех, которые я читала. Мне кажется, он был просто одержим ею, вот и рисовал ее снова и снова, как ненормальный.

— И это все? Все, что ты обнаружила? Ну, выкладывай.

— Думаю, у него была женщина.

Агата резко отшатывается. «Женщина!» — читается в ее больших глазах. Какая она все-таки красивая. Черные глаза в сочетании с белой кожей изумительны, крепкие зубы покусывают нижнюю губу — полные губы у нее всегда гладкие и красные. Это цыганская кровь.

— Ты хочешь сказать…

Похоже, Агата не смеет произнести вслух эти слова, но Софи понимает, что она имеет в виду.

— У меня нет определенности. Как бы там ни было, в записях нет прямого указания на это, но я так поняла.

Рот у нее кривится и наполняется слюной.

— Только не Томас! — говорит Агата. — Он ведь так любит тебя!

Софи больше не может говорить. Слезы просятся наружу.

— Софи, дорогая… — Агата кладет руку ей на плечо. — Такие вещи случаются. Ты не должна винить себя.

— Вот еще, — вырывается у Софи. — Я его выгоню! И ее!

Она смахивает слезу и успокаивается.

— Ну и что ты собираешься делать?

Не рассказать ли о внезапном порыве увидеться с капитаном Фейлом? Что толкнуло ее на это? Стремление отомстить? Сейчас ей трудно представить, что творилось в ее мозгу накануне: тогда она двигалась как во сне — бесчувственная, с пустой головой, — и теперь события вчерашнего вечера кажутся неясными, словно она пытается вспомнить то, что случилось с кем-то другим. Слава богу, капитан не впустил ее в дом, хотя она и не способна на что-то действительно дурное. Наверное, ей просто захотелось проверить себя.

— Даже не знаю. Может, поэтому он не разговаривает?

Агата хмыкает.

— Вряд ли. Мужчины постоянно поступают так со своими женами. Не похоже, чтобы кто-то терял из-за этого сон, и уж тем более голос. Этим можно было бы объяснить, почему он не решается смотреть тебе в глаза, но он же ни с кем не говорит. И в постели лежит целыми днями. Куда делась его страстность? Он совсем бесчувственный.

Софи отворачивается, ей неловко слышать, как Агата рассуждает о страстности ее мужа. Иногда она бывает вульгарной.

— Продолжай читать.

— Фу, — говорит Софи. — Не получится. Во всяком случае — пока.

— Софи… — Агата хватает ее за руку. — Посмотри на меня. Нет, ты посмотри. Он любит тебя. Взгляни на это.

Она встает и берет бабочку с комода, где Софи ее оставила.

— Это же доказательство. И надежда. Можешь ненавидеть его за то, что он сделал, или же продолжать свои поиски и выяснить, что с ним произошло. Понимаю, это трудно, но ты по крайней мере узнала, что он живой человек… А теперь, когда это вылезло наружу, тебе просто придется жить с этим.

Она нрава, конечно. Агата часто бывает нрава, даже если Софи не сразу соглашается с ней.

— Но мне не надо больше ничего выяснять. Хватит и того, что уже узнала. Что, если… что, если будет еще хуже?

— Ах, ну да, конечно. Этот мир совсем не такой, каким ты его представляла, ведь так?

Софи качает головой, такая несчастная, что Агата приобнимает ее за плечи. Ее рука слегка дрожит — должно быть, ей холодно сидеть так, в сыром нижнем белье, а халат, наброшенный сверху, совсем не греет.

— Может, ты пойдешь и заберешь журналы? — мягко предлагает Агата, — Мы вместе их посмотрим. Я буду рядом с тобой.

Софи почему-то слушается ее беспрекословно — встает и с явным удовольствием двигается в сторону двери; а затем в коридор. В комнате мужа тихо, ни звука. Она приоткрывает дверь. Томас лежит на боку, и она вздрагивает, увидев, что он смотрит прямо на нее. Она ждала, что он будет спать, как обычно. Наверное, ему не спится из-за дождя, который стучит по крыше. Или он просто не может больше спать. Должно быть, скучно лежать вот так. Надо не забыть поднять его с постели, когда закончится дождь, думает она, но обрывает себя. Откуда взялась эта мысль? Она ведь сердита на него, а сама опять беспокоится о том, что его надо развлекать, как будто он ребенок.

Она пятится, чтобы выйти, и тут замечает, что саквояжа нет на своем месте у двери.

— Сумка пропала, — сообщает она, вернувшись в свою спальню.

— Черт побери! — вырывается у Агаты, — Полагаю, он спрятал ее. Но ты ведь будешь продолжать искать, да? Обещай мне.

— Не знаю, — говорит Софи.

Она и в самом деле не знает.


На другой день Софи наблюдает за тем, как Томас одевается, стоя к ней спиной. Она понимает, что было бы вежливо с ее стороны выйти из комнаты, но ей доставляет некоторое удовольствие ставить его в неловкое положение. Раны на спине заживают — это хороший знак, а еще она сняла повязку с его руки. Следы от порезов сухие, теперь это блестящие рубцы, чувствительные к прикосновению — он морщится, когда она проводит по ним пальцем, — но все затянулось.

Они спускаются по холму через сад в город. Она слегка держит его под руку — для виду, — но, будь у нее желание, она бы раздавила эту кость, свернула бы эту тощую шею, и никто бы ничего не узнал. Софи сходит с тропинки ненадолго — почва, как губка, пружинит под ногами, все еще сырая после вчерашнего дождя.

— Почему ты не распакуешь свои образцы из Бразилии?

Ее голос прорезает влажный воздух и спугивает дрозда, который тут же срывается с ветки у тропинки и улетает.

— Почему ты ничем не занимаешься? Уверена, то, что ты проводишь все дни напролет в постели, совсем не идет тебе на пользу. Уж я-то знаю.

Она отвечает ему, как будто он что-то сказал.

— Врач говорит «постельный режим», но ведь толку никакого, правда, дорогой? Ты же хочешь, чтобы тебе стало лучше?

Она останавливается и отпускает его. Он прижимает свою руку к себе, поддерживая другой рукой и поглаживая, словно она сделала ему больно. Неужели она держала его чересчур крепко? Его косточки стали такими хрупкими в последнее время. Она снова берет его под руку, на этот раз нежно, и они идут дальше.

На лужайке проходит игра в крикет — люди в белом стоят на поле, почесываясь, в ожидании своей очереди ударить по красному мячу. Она так и не усвоила правил игры. Томас играл в нее, когда учился в школе, но особого интереса к ней не проявлял. Словно в доказательство этому, он продолжает идти, даже не глядя в сторону играющих. Впрочем, он теперь ничем не интересуется, даже своими драгоценными бабочками. Наверное, думает о ней. Софи тут же пресекает эту мысль. Иначе можно сойти с ума.

Ричмонд — город, в котором кипит жизнь. По выходным к его населению добавляются жители Лондона, которые выезжают за город летом, чтобы посетить Ричмонд-парк и покататься на лодках. Даже в будние дни повсюду на реке и под мостом курсируют гребные шлюпки — влюбленные парочки скользят руками по воде, команды мальчиков соревнуются группами. Если после сегодняшней прогулки ему станет лучше, в следующий раз она поведет его в Кью. У него там друг… как его звали? Питер какой-то. Кроули, да, именно. Она вспоминает, как его зовут, потому что это имя вызывает в воображении образ кролика из книжки, которую она читала в детстве, и всякий раз, когда Томас говорил о нем, она представляла себе это пушистое существо. Ей почему-то кажется, что он должен внешне походить на кролика — вытянутые уши, грустные глаза или, по крайней мере, усы и, конечно, шляпа. Наверное, надо написать Питеру: может, то, что нужно Томасу, — это знакомое лицо друга.

До сих пор они не встретили никого из знакомых; Софи очень, рада тому, что они живут в довольно крупном городе. Может, ей надо было сказать всем, что Томас болен, — она даже не представляет, что будет делать, когда кто-то из знакомых захочет остановиться и поприветствовать его, а он промолчит, как рыба. Как это будет неловко! А с другой стороны, может, это выведет сознание Томаса из замутненного состояния.

Томас остается стоять на улице у магазина мануфактурных товаров, пока она заходит внутрь, чтобы купить ткань для нового платья — она решила побаловать себя.

— Миссис Эдгар! — кричит Молли Сайкс, безвкусно одетая в нечто красно-синее, с огрубевшими руками и обломанными ногтями, — Целую вечность не видели вас в наших краях. Это что, мистер Эдгар стоит снаружи? Неужто вернулся из своего путешествия?

Софи закусывает губу. Началось. Миссис Сайкс — самая настырная сплетница в городе. Если рассказать ей, то слухи наводнят весь город. Но как ее остановить?

— Да, миссис Сайкс, он вернулся. Вот только…

Она подходит к прилавку и понижает голос. Ей чудится, как выросли и напряглись уши продавщиц, работающих в глубине магазина.

— Он болен. Очень болен.

— Правда? А отсюда выглядит здоровым. Что же с ним?

Пронырливая ведьма.

— Он испытал сильное потрясение. И теперь не разговаривает. Мы стараемся вести себя с ним очень спокойно.

— Не разговаривает? — вскрикивает женщина, заламывая руки и делая вид, что потрясена, но едва сдерживая взволнованную улыбку.

Наверняка к завтрашнему вечеру весь Ричмонд будет знать об этом. Господи, что она наделала?

Миссис Сайкс помогает Софи выбрать ткань — легкий муслин с крошечными васильками, а сама тем временем через стекло витрины украдкой поглядывает на Томаса. Он стоит спиной к улице и смотрит на Софи умоляющим взглядом. Миссис Сайкс машет ему ручкой, шевеля пальцами, как ребенку. Он не отвечает на этот жест, но смотрит с еще большим отчаянием, как пес, ожидающий своего хозяина.

Выйдя из магазина мануфактурных товаров и повернув за угол на Георг-стрит, Софи и Томас буквально натыкаются на капитана Фейла. Увидев их, он отшатывается, но, по всей видимости, берет себя в руки. Приподнимает шляпу.

— Миссис Эдгар. Мистер Эдгар.

Софи кивает, лицо ее вспыхивает при мысли о том, как она вела себя два дня назад. Она намерена продолжать движение, но Томас — его она держит под руку — вдруг останавливается как вкопанный. Он разглядывает капитана в упор, выдвигая нижнюю челюсть вперед, и начинает быстро и шумно дышать через нос.

Капитан Фейл, очевидно почувствовав что-то неладное, резко делает шаг в сторону, на проезжую часть, чтобы их обойти, — как раз в это время мимо них с грохотом проезжает автомобиль. Он сигналит клаксоном капитану, тот от неожиданности роняет трость. Капитан наклоняется, чтобы поднять ее, тут с него сваливается шляпа и летит в канаву, все еще сырую и грязную после недавнего дождя.

— Сэмюэль, — произносит Софи, делая шаг вперед, чтобы помочь ему.

Он берет у нее шляпу, не поднимая глаз, и как можно скорее хромает прочь. Его удаляющаяся в спешке фигура раскачивается из стороны в сторону, как механическая игрушка. На противоположном конце улицы уже собралась небольшая группа зевак, чтобы посмотреть, что за шум. Софи выпрямляет спину и берет мужа под руку. Уголки его губ трогает подобие улыбки, и ей кажется, она слышит, как он тихо смеется. А может, это громыхание проезжающего экипажа.


Мысль о том, что она могла неправильно истолковать прочитанное в журнале Томаса, все больше занимает ее. В любом случае, пока она не найдет саквояж, проверить это невозможно. Она внимательно осматривает его спальню, когда он сидит в саду, а также кабинет. Обнаруживает, что нижний ящик шкафчика Брэйди заперт на ключ, но совершенно не помнит, всегда так было или нет. Выдвигает верхний ящик и изучает его содержимое — жуков, которых он собирал в парке. Читает вслух этикетки — незнакомые слова накручиваются на язык: Stenus kiesenwetter, Anchomenus sexpunctatus (она была вместе с Томасом в тот день, когда он поймал его на краю лужи рядом с мельницей), Lamprinus saginalus и Stenus longitarsus. В звуках собственного низкого голоса ей слышится пение какого-нибудь монаха.

Краем глаза она замечает какое-то движение и, повернув голову, видит: в дверях стоит Томас и смотрит на нее.

— Я просто любовалась твоей коллекцией, — говорит она.

Он переводит взгляд на ящики рядом с ней, и рука его на дверном косяке сжимается.

— Они тут томятся без дела, Томас.

Он не сводит глаз с неровных следов на дереве, оставшихся от штыря, которым она вскрывала крышки.

— Я тут открыла пару ящиков — посмотреть, что в них, только и всего. Это очень красивые бабочки, Томас. Уверена, их можно продать по очень приличной цене. Я написала мистеру Райдвелу. Он приезжает завтра в одиннадцать утра.

Он медлит какое-то время, как будто собираясь войти, но затем отрывает взгляд от ящиков и молча отступает назад, в темный коридор. По звуку она понимает, что он шагает через две ступени.


Руки у Фрэнсиса Райдвела потеют в перчатках, когда его кеб останавливается перед двухэтажным кирпичным домом. Он уже сбросил с себя плащ и с удовольствием сделал бы то же самое со своей шляпой. Голова его взмокла, и ему приходится сдвинуть шляпу, чтобы быстро утереться носовым платком, прежде чем он встретится с миссис Эдгар.

Симпатичная маленькая горничная ведет его в гостиную, где его ждет миссис Эдгар.

— Прошу вас, не вставайте, — говорит он, когда она поднимается с места, чтобы поздороваться с ним. — Так приятно снова увидеться с вами, миссис Эдгар. Благодарю за письмо.

Сквозняк лижет его в сырую макушку, восхитительно прохладный. Ему сразу же становится ясно, зачем она к нему обратилась. Комната, в которой они сидят, уже видала виды. Пускай Эдгары, в его представлении, имеют вполне удовлетворительное денежное содержание, все же совершенно очевидно, что дополнительный доход миссис Эдгар не помешает. Есть надежда, что он сможет поспособствовать этому: первые две партии груза, присланные ему из Бразилии, принес-ли приличные деньги во время аукциона. Одни комиссионные чего стоили. Люди по-прежнему увлекаются естествознанием, пусть даже пик его расцвета пришелся на прошлый век. Такое впечатление, что на любом званом обеде, где он бывает в числе приглашенных, все присутствующие, включая дам, демонстрируют свои познания в области естественных наук — например, могут без запинки перечислить все актинии и места их распространения, а каждый состоятельный человек жаждет заполучить в свое владение самых редких и экзотических насекомых.

Ему также удалось найти издателей, готовых опубликовать любые материалы, подготовленные Эдгаром о чешуекрылых Бразилии, но при этом он постоянно думает об одном: достанется ли ему настоящая награда — отчет Эдгара о поисках бабочки, известной по слухам. Прежде всего необходимо выяснить, нашел ли он ее и привез ли с собой. У Райдвела было искушение просмотреть все ящики с образцами, когда груз прибыл в Ливерпуль вместе со своим молчаливым хозяином, но из уважения к клиенту он решил подождать, когда тот сам будет готов сообщить обо всем. Может, сейчас пришло время.

— А мистер Эдгар к нам не присоединится? — с надеждой спрашивает он.

— Он все еще очень болен, мистер Райдвел. Лежит в постели. Я сообщила ему о том, что вы приедете, и уверена — он обязательно присоединится к нам, если сможет.

— Понимаю. И он знает, что я приехал, чтобы посмотреть его коллекцию?

— Я ему говорила.

— И что настала пора продать ее?

— Думаю, да.

— А что думает ваш муж, миссис Эдгар?

Леди начинает краснеть. Она смотрит вниз, на ручку своего кресла, и принимается теребить отошедшую ткань.

— Как я могу это знать, мистер Райдвел? — Голос ее снижается до шепота в мрачной комнате. — Вы же знаете, он еще ни единого слова мне не сказал.

— Да, конечно, сударыня. Мне очень жаль.

Это все осложняет. Пока он не убедится, что сам Эдгар послал за ним, ему будет неудобно забрать что-нибудь с собой.

— Может, мы хотя бы посмотрим на них?

Ей, похоже, становится легче оттого, что их краткая беседа подошла к концу, и она встает из кресла, энергично кивая. Очень привлекательная женщина, высокая и статная. Напоминает ему его старшую дочь — та ныне благополучно замужем и живет в сельской местности. Пальцы длинные — музыкальные. Такими хорошо играть на рояле, думает он, но беглого взгляда достаточно, чтобы определить — в комнате нет рояля. В воображении возникает картинка, как она продает инструмент, чтобы выжить, пока муж ее находится далеко от дома, — это жертва, которую она вынуждена принести ради него, а теперь еще сам Райдвел, собственной персоной, стоит как пень, а ведь она на него рассчитывала. Он отбрасывает подступившее чувство вины. Что-то воображение у него разыгралось. Может, она даже не умеет играть на рояле.

Она ведет его через темный коридор к двери под лестницей.

— Это здесь, — говорит она и нажимает на ручку.

Всем телом она налегает на дверь и в удивлении оборачивается к Райделу. Вместо того чтобы податься, дверь стала препятствием между ней и тем, что находится по другую сторону, чем бы это ни было. Она еще раз пробует дверь, на этот раз зная, что она заперта, — дергает за ручку, не прислоняясь к дереву.

— Закрыта, — произносит она, как будто он может с этим что-то поделать.

— У вас есть ключ? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает она.

Несколько секунд она смотрит на дверь, затем стучит.

— Томас? Дорогой, ты там?

Никто не отвечает — конечно же, — но откуда-то из глубины комнаты доносится шарканье и скрип дерева по дереву: кто-то двигает стул. Миссис Эдгар отступает в сторону и выжидающе смотрит на дверь, но та остается непоколебимо запертой, а тишина за ней — обжигающей.

Райдвел кашляет и переминается с ноги на ногу. Миссис. Эдгар смотрит на него с удручающим видом. Она проводит своими длинными пальцами по лицу и вздыхает — не в первый раз за последнюю неделю, в этом можно не сомневаться. Он берет ее под локоть и ведет обратно в гостиную.

— Может, нам выпить чаю? Вы даже еще не предложили мне чаю, миссис Эдгар.

Он старается придать своему голосу веселости.

— Да. — Она слабо улыбается. — Чай — это хорошо, вы правы. Простите меня. Тем более вы после долгой дороги. Как вы доехали?

— Через Рассел-сквер. Что рядом с музеем.

— Да, Рассел-сквер.

Она говорит бесцветным, механическим голосом.

Девушка приносит им чай, и они лениво беседуют о погоде. Миссис Эдгар вскользь упоминает о состоянии здоровья мужа — о том, как он пропускает церковные службы, оставаясь в постели, — и Райдвел пытается определить по ее словам, удалось ли ей разгадать тайну его молчания. Возможно, это связано с каким-то опрометчивым поступком со стороны Эдгара — что-то такое он написал в своем письме Райдвелу, когда тот от имени миссис Эдгар поинтересовался, почему Эдгар перестал писать жене. «Это касается только меня и моей жены», — гласило письмо, будто миссис Эдгар участвовала в ссоре между ними, тогда как совершенно очевидно — по крайней мере, Райдвелу, — что она понятия не имела о происходившем. Однако вряд ли этот возможный опрометчивый поступок как-то связан с потерей им дара речи — скорое всего, он пережил какое-то сильное потрясение.

Ее присутствие действует на него успокаивающе — в удобном, хоть и протертом кресле ему очень уютно. Наконец он решается высказаться.

— Миссис Эдгар, вам удалось найти хоть какую-то зацепку, чтобы понять, что произошло с вашим супругом?

Она прикусывает губу и качает головой. Он застиг ее врасплох, и она словно съеживается.

— Простите меня, — говорит он. — Я озабочен так же, как и вы. Вы же знаете своего мужа, и мы вели с ним весьма сердечную переписку некоторое время. До тех пор, пока…

— Пока?

Она подается всем корпусом вперед.

Он пожимает плечами.

— Мне очень жаль, сударыня. Пока он не прибыл в Манаус, когда его письма стали…

— Да? Мистер Райдвел, вы мне об этом совсем ничего не говорили. Я вообще ни одного письма от него из Манауса не получила. Расскажите, что он вам писал, — я была бы вам очень признательна. Он не упоминал в своих письмах, хотя бы мимолетно, о какой-нибудь женщине?

Ого! Он прочищает горло.

— Нет, насколько я помню.

— Но вы говорите, его письма стали…

Она хочет, чтобы он продолжал.

Так вот, его письма стали странными, словно их писал другой человек. Он все больше и больше был одержим идеей поймать желто-черную бабочку, о которой так много рассказывал, хотя, если честно…

Он закрывает рот. Здесь не место говорить, что Эдгар сам себе морочил голову. Маловероятно, чтобы такая бабочка реально существовала — с крыльями двух разных цветов. В самом деле! Это противоречит всем законам природы — закону симметрии в мире чешуекрылых. Такая бабочка даже не сможет летать — ее крылья отличались бы и по весу, и по плотности.

Он пробует заговорить о другом;

— Многие его письма казались… бессвязными, тревожными. Будто были написаны в горячечном состоянии. Некоторые из них даже казались немного… параноидальными.

Она тянет руку ко рту.

— Параноидальными? Что это значит?

— О, ничего такого, о чем стоило бы тревожиться, — говорит он, придавая своему голосу как можно больше убедительности. — Просто он писал в своих письмах, что не имеет больше возможности рассказывать о каких-то обстоятельствах, что, по его мнению, кто-то пытается воспрепятствовать ему. Складывалось такое впечатление, что он случайно что-то выяснил и ему отчаянно хотелось поделиться этим с кем-нибудь, но он не мог. Ну разве не нелепица?

Она кивает на эти слова, и взгляд ее затуманивается, как будто она слушает его голос, находясь по другую сторону океана.

— Благодарю вас за то, что были откровенны, мистер Райдвел. Вы мне очень помогли.

— Нет, не помог. Вряд ли.

— Что сказал врач?

— Что Томас получил удар по голове и что у него, по всей вероятности, был какой-то шок.

— Ну и как вам кажется — ему уже лучше?

— Да, чуть-чуть.

Впервые она улыбается по-настоящему, а не из вежливости. Робкая, но все же улыбка.

— Думаю, это просто вопрос времени. Потихоньку, полегоньку — вы же знаете, мистер Райдвел.

Он согласно кивает.

— Понимаю.

Он думает о собственной жене — как было бы невыносимо, случись нечто подобное с ним, какую боль это причинило бы ей. С ними дома еще остались двое детей — дочь вышла замуж, а сыновья благополучно занимаются своими делами, включая юного Фрэнсиса, которого он настраивает идти по его стопам.

Нет никаких сомнений — миссис Эдгар смелая женщина.

— Еще чаю?

Она берет в руки чайник и подносит его к чашке.

— Нет, спасибо. Мне действительно пора идти. Если ваш муж…

Как ему сказать об этом?

— Мне так жаль, мистер Райдвел. Вы проделали такой путь.

Она поднимается с места и выпрямляет спину — стройная и строгая.

— Мы можем по пути к выходу пройти мимо кабинета и еще раз попробовать попасть туда.

Им не нужно пробовать — дверь слегка приоткрыта. Оттуда доносится знакомый Райдвелу запах хлороформа и нафталина, которые используются для защиты образцов от тропической влажности. Они оба медлят перед дверью, наконец миссис Эдгар поднимает руку и толкает ее. Дверь беззвучно распахивается.

Томас, ссутулившись, сидит за письменным столом. Два ящика открыты, на полу валяются тряпки и опилки. Поверхность стола усыпана карточками с бабочками, они разбросаны, как разноцветные лоскутки. В этом окружении мистер Эдгар бешено строчит что-то в своем журнале. И только когда миссис Эдгар делает шаг вперед и под ее ногой скрипят опилки, он наконец поднимает голову. Его бледное лицо неподвижно, но глаза ясные и живые.


Манаус, 7 января 1904 года | Полет бабочек | Манаус, январь 1904 года