home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ричмонд, май 1904 года

Софи морщится, прочитав обращенные лично к ней слова, — будто Томас находится в комнате и умоляет ее. Так вот оно что. Эта запись — последняя в журнале, и она чувствует в словах мужа ноту отчаяния, но это ее не трогает. На другой странице, последней странице журнала, цветной рисунок желто-черной бабочки. Она нарисована с такими замысловатыми подробностями, что на мгновение Софи забывает обо всем и восхищается способностями мужа. Интересно, как он рисовал — с натуры или по памяти? Как эта бабочка прекрасна! Неужели она все же простит его после всего только что прочитанного?

В комнате почти темно — удивительно, что она вообще еще может читать. Софи снова внимательно изучает запись в журнале, изо всех сил пытаясь выудить из всего этого как можно больше смысла. Но в данный момент лишь одно приходит в голову. Она же не дура — ей хорошо известно, что мужчины ведут себя подобным образом, но раньше она могла поклясться, что Томас не такой, как все мужчины.

Она встает с места и швыряет журнал в противоположную стену, где он с грохотом врезается в тумбочку, сбивая незажженную свечу, и падает на пол. Схватившись за живот, она ходит по комнате взад-вперед, потом снова подбирает журнал и разглядывает его. Корешок отделился от остальной части и болтается, как ленточка. Она смотрит на этот журнал во все глаза, как будто в нем заключены ответы на вопросы, которые ей хочется выкрикнуть в лицо мужу. С омерзением она кидает его обратно в сумку и открывает окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Небо на западе озаряется лучами заходящего солнца, на горизонте лежат разбухшие тучи, обещая дождь. Все окрашивается лавандовым светом — ей даже мерещится, что в воздухе пахнет лавандой. Много раз она видела эту картину, но теперь мир изменился. В его закоулках стало еще темнее.

Что ей делать? Ее пальцы тянутся к волосам и скребут кожу головы. Лоб распирает изнутри от пульсирующей боли. Назад пути нет. Она хотела знать, и теперь она знает.

Софи нагибается и собирает все тетради, лежащие на полу, как листья на земле, засовывает их в саквояж и с шумом захлопывает его. Затем незаметно открывает дверь в комнату мужа и ставит сумку на место, стараясь не шуметь.

Внизу, в буфетной, последние лучи солнца падают через окно, освещая рабочий стол. Она орудует быстро, нарезая хлеб, и ветчину, и сыр. Слишком быстро: нож соскальзывает и режет кончик пальца — она чувствует сопротивление плоти прежде, чем саму боль. Ее безмолвный крик оглушителен. Кровь капаете пальца, попадая на ужин Томаса. Прижимая тряпку к ранке, она собирается оставить все как есть, но потом бросает испачканный хлеб в раковину и отрезает другой кусок.

Томас сидит в постели, когда она входит в его комнату, держа поднос с едой. Он потягивается. Муж напоминает ей маленького мальчика, которого разбудила мама, но затем она вспоминает, на что способен этот мальчик, и выбрасывает эту мысль подальше из головы.

Не говоря ни слова, она ставит поднос перед ним. Он подхватывает поднос, когда тот опасно качается, а она разворачивается и решительно идет прочь из комнаты, чувствуя, как он сверлит взглядом ей спину.

Спустившись вниз, она останавливается перед зеркалом в передней, чтобы поправить волосы. Аккуратно скручивает их и закалывает шпилькой, стараясь не задумываться о том, что ее ждет. Оставшись довольна собой, она берет в руки свою лучшую шляпку и водружает ее сверху на прическу так, чтобы подчеркнуть собственные достоинства, — слегка сдвинутая вперед, шляпка прикрывает лоб, и глаза из-под нее загадочно сверкают. Софи глубоко вздыхает. На платье кое-где чернеют пятна сажи, но у нее не хватает терпения пойти и переодеться, вместо этого она набрасывает сверху легкое пальто, чтобы не было видно пятен, — и никто не заставит ее снять пальто в этот теплый вечер. Она выходит наружу, на тихую улицу, где фонарщики уже приступили к своей вечерней работе.


Капитан Фейл не ждет посетителей, а потому при звуке дверного колокольчика он слегка подпрыгивает в своем кресле. Должно быть, он уснул — вокруг совсем темно. Он нащупывает трость и рывком встает. Наверное, это записка от Сида Уортинга о том, что он не может встретиться завтра. Но чтобы в воскресенье? Как это ужасно утомительно — принимать посетителей в тот день, когда у миссис Браун выходной.

Дверь распахивается, и ему первым делом безумно хочется причесать волосы, но слишком поздно. На пороге его дома стоит Софи и смотрит на него из-под широких полей своей очаровательной шляпки.

— Миссис Эдгар, — произносит он. — Какой сюрприз.

Он не говорит «и какое счастье». Она сама его нашла! Неужели в глазах ее желание? Он даже не смеет надеяться, что его замысел осуществляется — раз она пришла к нему. Может, намек на то, что муж ее утратил веру, достиг цели. Ему хочется раскрыть дверь пошире, втащить ее внутрь. Руки так и чешутся обнять ее. В мозгу мелькает картина, как она падает со вздохом в его объятия и он ощущает вес ее тела. Но что-то не так. Она забыла надеть перчатки, и он видит повязку из белой ткани на ее пальце, через которую проступают капли крови, как гроздья рубинов на кольце. При виде ее обнаженных рук он краснеет — это такое интимное зрелище. Она переминается с ноги на ногу, глаза беспокойно мечутся. То и дело оглядывается на улицу через плечо.

— Сэмюэль, — говорит она. — Я могу войти?

— Я…

О чем он думает? Уже несколько человек прошли по улице и с любопытством посмотрели на них — люди, знакомые по церкви. Он даже слышит их мысли: что делает красивая молодая замужняя женщина, придя к такому высушенному, старому холостому джентльмену, как он? Так поздно вечером? Так что он не может, следуя своему порыву, втащить ее внутрь. Он переступает на месте, и внезапная острая боль в ноге заставляет его вздрогнуть.

— Миссис Эдгар… — начинает он снова.

Опять же, она назвала его Сэмюэлем. И вот теперь она стоит у порога его дома и ждет, когда он ее впустит.

— Миссис Эдгар, я не думаю…

Она потирает руки, поглаживая и встряхивая их, будто с них стекает вода. Софи подходит к порогу вплотную, и он в удивлении делает шаг назад.

— Пожалуйста, Сэмюэль.

Она стоит так близко, что он чувствует ее запах — ароматом розовой воды наполняются его ноздри и голова. Больше всего на свете ему хочется, чтобы она вошла в дом — кто знает, к чему бы это привело в ее состоянии? Но он не теряет головы и, когда она начинает теснить его, не сдает своих позиций. Совершенно ясно — она чем-то огорчена. Ее заплаканное лицо измазано, будто она только что побывала в дыму пожара. Она решительно смотрит прямо ему в глаза, и на какое-то мгновение возникшее между ними противостояние характеров снова возбуждает его. Они стоят так несколько секунд, с бесстрастными лицами — похоже, он озабочен тем, чтобы никоим образом не выдать своих чувств, а она настроена одержать над ним верх. Но тут она сдается, вздыхая, и делает шаг назад.

— Простите, — произносит она. — Вы правы. Это очень неприлично.

Голос ее звучит слабо, почти шепотом, словно она разговаривает сама с собой, в надежде, что кто-то нечаянно ее услышит.

— Я зайду к вам завтра, если хотите, — говорит он, но она машет рукой.

— Нет, капитан Фейл. В этом нет необходимости.

Не попрощавшись, она отворачивается в каком-то оцепенении — возможно, это результат пережитого гнева — и идет от него прочь, на улицу.

Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Затылком чувствует холодное дерево. Руки у него дрожат, и он хватается одной из них за горло. Он обезоружен, это точно, — ему следовало бы радоваться намерениям Софи, но после первоначального потрясения и радости увидеть ее у своей двери он остался в полном смятении. Правильно ли он поступил, не впустив ее к себе? Да, правильно, он в этом уверен. Не стоит портить ей репутацию в такой момент. Теперь, когда он так близок к цели.


Дождь идет всю ночь, стучит по крышам и шлепает по окнам, стекая по стеклам каплями, похожими на жирных головастиков. К утру у всех, кто решается выйти из дома, зонтики вывернуты наизнанку, плащи путаются в ногах, вода добирается и до теплых гетр, и до сухих нижних юбок. Агата из окна гостиной разглядывает опустевшую улицу, тем временем ее сестра Кэтрин играет на фортепиано, колотя пальцами по клавишам в такт шуму дождя, а ее брат Эдвин возится с новым котенком. Он так нежен с ним — слишком нежен для мальчика его возраста — и держит его неуклюже, будто котенок сделан из песка и может, рассыпавшись, просочиться сквозь пальцы.

Кэтрин значительно продвинулась в игре на фортепиано. Ей всего пятнадцать, но она уже превзошла Агату во владении инструментом. У Агаты не хватило терпения учить гаммы, и в детстве у нее болел распухший сустав пальца из-за учительницы по музыке, пока отец не узнал об этом и не выставил плачущую миссис Роджерс за дверь. Он не позволит, чтобы его дочь хлестали, как обычную скотину, сказал он тогда и взял Агату на руки, а она обняла его за необъятную шею, глупо улыбаясь ему в жилетку. Но Кэтрин может сидеть за инструментом часами, гоняя туда-сюда свои гаммы, пока кто-нибудь не подойдет к ней и не попросит перестать играть. Она словно впадает в транс и уносится куда-то далеко, а гаммы ее — это звуки волн, бьющихся о берег, которые то накатывают, то отступают, в бесконечном чередовании. Она унаследовала дар от своей бабки, умевшей играть на любых музыкальных инструментах, которые только попадали ей в руки.

Агата раздражается и подходит к Эдвину, который лежит теперь на спине с котенком на животе. Не в силах удержаться, она наклоняется, чтобы его пощекотать, тычет брата в ребра, заставляя пищать, как маленькую девочку.

— Мамочка! — зовет он, и она выпрямляется, недовольная.

— Мамочка не слышит тебя, Эдвин.

Она легко пихает мальчика ступней, и котенок сваливается с его живота, мяукая. Затем она снова нагибается и быстро обнимает брата, приподнимая, пока он извивается, как зверек. Она чмокает его в макушку с темными кудрями и ленивой походкой идет из гостиной к себе наверх — ей чрезвычайно скучно.

Ее доска Уиджа[7] спрятана под кроватью — подальше от назойливых детских глаз и рук. Бабушка передала ей эту «говорящую доску» перед самой смертью, когда Агате уже исполнилось пятнадцать. Она держалась долго, словно ждала, когда у Агаты округлятся бедра и вырастет грудь, и лишь потом отправилась на тот свет, довольная тем, что внучка стала женственной и ее способности полностью реализуются. Бабушка всегда говорила, что, когда девочки проходят через период полового созревания, они хорошо чувствуют духов, и, разумеется, Агата в свое время заинтересовалась спиритизмом, но интерес этот слабел по мере ее взросления. Она доставала старую вещицу всего несколько раз, когда гадала вместе с подругами, но убирала на место, всякий разубеждаясь, что доска оживает уже не так легко, как раньше.

Именно мысли о Томасе привели ее наверх. Ей вдруг страстно захотелось отнести доску Уиджа к Софи и снова ее испытать. А что, если он находится во власти духов? Что, если какая-то часть его души отправилась по ту сторону и не вернулась? Юная Агата поверила бы в это беспрекословно, но взрослая Агата каким-то образом мешает этому. Она садится на кровать и проводит пальцами по прохладному дереву доски. Бабушка знала бы, что делать. Она не занималась бы ерундой, а сделала бы так, чтобы Томас заговорил.

Бабушка была цыганкой — она сбежала из табора, не захотев жить кочевой жизнью, и вышла замуж за англичанина. Она не походила на цыганку в привычном понимании этого слова — не носила шалей и золотых серег, — но кожа у нее была цвета крепкого чая, и акцент такой, что хоть стекло режь. А еще у нее было много убеждений и способностей. Музыкальное дарование она передала Кэтрин — Катерине, как называла ее бабушка, — а Агате достались способности к спиритизму. Она также учила ее никогда не отрекаться от своих собственных правил, и из всех советов (а среди них было много и таких, которые казались Агате мелкими суевериями) именно этот запал Агате в душу. Он расцвечивал повседневную жизнь и придавал уверенности ее взглядам.

«Никогда не тревожься о том, что подумают о тебе другие, дитя мое. Ты отвечаешь только перед собой и Господом. Только вы двое. И Господь будет любить тебя, что бы ты ни делала».

Именно бабушка когда-то рассказала Агате о том, что духи зверей могут вселяться в людей. Когда Агата была ребенком, ее ужалила в ухо пчела, и после этого слух у нее полностью так и не восстановился. Даже сейчас время от времени в голове у нее начинает жужжать. Бабушка сказала, что та пчела оставила часть себя внутри Агаты и ее дух по-прежнему пребывает с ней, чтобы всюду сопровождать.

Наверное, надо все же предложить Софи воспользоваться доской Уиджа. Софи, конечно, откажется.

Она считает, что это не совсем по-христиански — общаться с духами.

Как-то раз Агата попробовала произвольно понажимать на буквы и наткнулась на двух духов, которые потом так и вились вокруг нее. Впрочем, ничего интересного они сказать не могли и вели себя как две сварливые тетушки. Один из этих духов обычно вмешивался, не соглашаясь с советами другого относительно способов удаления чайных пятен, и Агата, взяв ручку и излив все на бумаге, задалась вопросом, не являются ли они плодом ее воображения. А ей просто не хватает отваги связываться с душами тех, кто умер ужасной смертью и у кого есть решения для всех сложных жизненных ситуаций.

Она складывает доску Уиджа и готовится выйти в дождь.


Софи сидит в темной гостиной с мокрой фланелевой тканью на лбу. Она почти не спала ночью, и желудок у нее пуст. При мысли о том, чтобы поесть, ей становится дурно — будто любая пища, стоит ее проглотить, обязательно превратится в стекло и застрянет в стенках пищевода. Она так и не смогла увидеться с Томасом после того, как отнесла ему ужин прошлым вечером. В глубине души она сама себе не доверяет — боится, что набросится на него с бранью, будет вопить и бить его по лицу изо всех сил. Теперь голова ее раскалывается от того, что она сдерживает себя, и тело ее словно пригвождено к креслу.

Ее муж изменил ей. Ее дорогой, милый Томас, который до встречи с ней толком и не знал женщин. Во время первого поцелуя он весь дрожал, и она даже сквозь двойной слой одежды почувствовала, как неестественно быстро колотится его сердце. Прикосновение его губ, пахнувших мятой, было робким, почти незаметным — словно он целовал хрупкий цветок и потому боялся прижаться сильнее.

У нее всегда хорошо получалось отметать дурные мысли — в самом деле, это считается своего рода искусством. Она могла бы избрать этот путь — не придавать значения проступку, никогда не напоминать о нем Томасу, никогда не вспоминать об этом самой. Все пройдет, и, когда Томас поправится, все у них будет как прежде.

Софи нащупывает бокал с бренди, который она налила себе в каком-то порыве еще до того, как устроиться в кресле. Напиток обжигает ей глотку, и она кашляет. Попав внутрь, он медленным горячим потоком устремляется к желудку, в груди становится тепло.

Должна ли она уйти от него? Не так ли поступают те, кто уличает супругов в измене? Как плохо она подготовлена к подобным вещам! Ей известно, что некоторые женщины терпят любовные интриги мужей, пока те не начинают щеголять этим, но речь идет об успешных деловых людях, которые при каждой возможности отправляются в Лондон на тот или иной обед или деловую встречу; ей даже известно о случаях, когда кого-то из них приглашали на приемы у самого короля, и они не возвращались домой по нескольку дней. Но эти мужчины — не Томас.

И все же те женщины не так уж несчастливы. Во всяком случае, внешне, несмотря на возможный адюльтер. Неужели все это время она была такой наивной? Неужели измена мужа всегда стучалась к ней в дверь, и теперь она просто впустила это в свою жизнь, как скопище мотыльков? И не цепляется ли она за моральные ценности ушедшей Викторианской эпохи, хотя у них сейчас новый король и, как говорят некоторые, наступили новые времена?

Она слышит, как звенит дверной колокольчик, но ей кажется, что этот отдаленный шум не имеет к ней никакого отношения. Весь дом погрузился в густой туман, и только дождь приглушенно бормочет снаружи, а Софи, с куском фланели на лбу, совершенно в нем потерялась. Кто бы там ни был, пусть бы он ушел.

— Мисс Данне, мэм, — говорит Мэри, и в комнату входит Агата, вымокшая до нитки.

На этот раз она, для разнообразия, без шляпы, и мокрые волосы облепили ее лицо, как водоросли. Она запыхалась, словно бежала, и щеки горят здоровым румянцем. Вода стекает с юбок прямо на ковер.

Софи отнимает фланель от лица.

— Боже мой, Агги, откуда ты взялась?

Агата оглядывает себя и смеется. Невзирая на головную боль и желание тишины, Софи рада этому смеху, который звучит как музыка.

— Я чуть с ума не сошла, сидя дома, — говорит Агата. — Еле вырвалась. С Кэт и Эдвином свихнуться можно. А ты чем занимаешься?

Софи сует фланель за спину.

— Ничего. Просто думала.

— Вот и не надо, — говорит Агата, снимая перчатки. Она держит что-то у себя под мышкой. — Погода неподходящая для этого.

Она опускается на стул и, вздыхая, кладет на колени свою доску Уиджа.

— Агата!

Софи не обращает внимания на приспособление — любимую игрушку Агаты, но если не напомнить о ней, подруга может и забыть доску здесь.

— Ты же вся насквозь промокла! Давай поднимемся в мою комнату, и ты переоденешься в сухое. А потом попросим Мэри разжечь камин.

— Но для камина сейчас слишком тепло, Медведица.

— И слушать не хочу. Пойдем.

Софи рада покинуть темную комнату, которая внезапно кажется такой маленькой для них двоих, словно руки и ноги едва помещаются в ней, упираясь во все углы. Воспоминания о тех вечерах, когда они с Томасом веселились, сидя перед камином, начинают испаряться, и все, что бросается в глаза, — это продавленная мебель и шторы синюшного цвета. Даже розы на каминной полке выглядят так, будто их окунули в кровь и оставили высыхать. Она лишится рассудка, если ей придется провести остаток своих дней в этом доме. А еще она рада, что теперь у нее появилось какое-то дело: она займется Агатой, ведь нужно проследить, чтобы та не простудилась и к тому же не сломала мебель.

Наверху Софи помогает Агате снять с себя верхнюю одежду и дает ей халат, после чего спускается вниз, чтобы найти Мэри — та смотрит на хозяйку с любопытством, получая узел с мокрой одеждой.

— Разведи, пожалуйста, в камине огонь, Мэри, и проследи, чтобы эти вещи высохли.

Софи теперь само воплощение спешной деловитости, даже головная боль отступила.

— Ну и как идут дела сама знаешь у кого? — спрашивает Агата, когда Софи возвращается. Она сидит на кровати Софи и сушит полотенцем волосы. — Ты выяснила, в чем заключена его тайна?

Софи подносит палец к губам и закрывает дверь, прежде проверив, не пробивается ли свет из-под двери в комнате Томаса. В коридоре темно.

— Нет, — отвечает она, снова поворачиваясь к Агате. — То есть, наверное, да.

Агата сидит, выпрямившись, ее глаза горят.

— Неужели?

Софи присаживается на кровать рядом с ней.

— Я сделала так, как ты предложила. Произвела кое-какие раскопки. Просмотрела его вещи. Во-первых, я нашла это.

Она тянется к своему комоду, куда поставила коробочку с голубой бабочкой.

— Какая роскошная, — выдыхает Агата. — И необычная! Где бы мне такую взять? У него есть еще?

— Ну, у него их еще ящики и ящики, если ты об этом.

— Правда же, отлично будет смотреться на шляпке, Софи? Как думаешь?

Она подносит бабочку к своим волосам, и Софи выхватывает ее, внезапно приревновав.

Агата замолкает, словно подавившись собственным вздохом. Софи не жалеет о том, что сделала. Какая она сегодня раздражительная.

— Ну ладно, — говорит Агата. — Прости. Я просто хотела сказать, что она будет хорошо смотреться. Интересно, продаст он мне одну для шляпки?

— Они очень хрупкие, — ворчит Софи. — Такую сорвет ветром, и крылья порвутся.

Разве нельзя оставить эту бабочку в покое?

— Слушай, а может, он еще что-нибудь собрал? Они ведь в этих экспедициях делают чучела птиц и животных? Какую-нибудь маленькую птичку — это было бы великолепно! С крошечным гнездом. Красивая шляпка получилась бы!

Софи все же улыбается. На Агату невозможно долго сердиться. Она гладит подругу по руке в качестве извинения, надеясь, что та все поймет. Аккуратно возвращает бабочку на место — на комод и остается сидеть спиной к Агате.

— Ты и твои шляпки, — бормочет Софи. А потом добавляет шепотом: — Но это еще не все.

— Что?

Софи глубоко вздыхает и снова усаживается на кровать.

— Я читала его записи.

— Не может быть! — Агата наклоняется вперед и начинает потирать руки. — Что в них?

Софи не уверена, что ей хочется Делиться. Но Агата с таким нетерпением смотрит на нее. И скорее всего, поговорить об этом будет полезно.

— В основном он писал о бабочке, которую мечтал найти. О повседневных делах, впрочем, изрядное количество такого, о чем он не рассказывал мне в письмах. Например, о том, каким опасностям подвергался. Об огненных муравьях, ягуарах, пираньях!

Она тихо смеется, поскольку вид у Агаты совершенно увлеченный.

— Я подозреваю, он не хотел, чтобы я тревожилась. А еще там были рисунки — тех бабочек, которых он поймал. Вначале он рисовал довольно примитивно, но вскоре стал просто профессионалом. Я была удивлена.

Она замолчала, чтобы перевести дыхание. Просто потянуть время, это же ясно.

— Среди них попалось несколько рисунков с изображением бабочки, которую он хотел поймать: у нее крылья с одной стороны желтые, с другой — черные. Бабочка с раздвоенным хвостом, слышала о ней?

Агата восторженно кивает.

— Значит, он все же поймал ее?

— Я тоже так подумала вначале, но в записях об этом нет ни слова… впрочем, в тех, которые я читала. Мне кажется, он был просто одержим ею, вот и рисовал ее снова и снова, как ненормальный.

— И это все? Все, что ты обнаружила? Ну, выкладывай.

— Думаю, у него была женщина.

Агата резко отшатывается. «Женщина!» — читается в ее больших глазах. Какая она все-таки красивая. Черные глаза в сочетании с белой кожей изумительны, крепкие зубы покусывают нижнюю губу — полные губы у нее всегда гладкие и красные. Это цыганская кровь.

— Ты хочешь сказать…

Похоже, Агата не смеет произнести вслух эти слова, но Софи понимает, что она имеет в виду.

— У меня нет определенности. Как бы там ни было, в записях нет прямого указания на это, но я так поняла.

Рот у нее кривится и наполняется слюной.

— Только не Томас! — говорит Агата. — Он ведь так любит тебя!

Софи больше не может говорить. Слезы просятся наружу.

— Софи, дорогая… — Агата кладет руку ей на плечо. — Такие вещи случаются. Ты не должна винить себя.

— Вот еще, — вырывается у Софи. — Я его выгоню! И ее!

Она смахивает слезу и успокаивается.

— Ну и что ты собираешься делать?

Не рассказать ли о внезапном порыве увидеться с капитаном Фейлом? Что толкнуло ее на это? Стремление отомстить? Сейчас ей трудно представить, что творилось в ее мозгу накануне: тогда она двигалась как во сне — бесчувственная, с пустой головой, — и теперь события вчерашнего вечера кажутся неясными, словно она пытается вспомнить то, что случилось с кем-то другим. Слава богу, капитан не впустил ее в дом, хотя она и не способна на что-то действительно дурное. Наверное, ей просто захотелось проверить себя.

— Даже не знаю. Может, поэтому он не разговаривает?

Агата хмыкает.

— Вряд ли. Мужчины постоянно поступают так со своими женами. Не похоже, чтобы кто-то терял из-за этого сон, и уж тем более голос. Этим можно было бы объяснить, почему он не решается смотреть тебе в глаза, но он же ни с кем не говорит. И в постели лежит целыми днями. Куда делась его страстность? Он совсем бесчувственный.

Софи отворачивается, ей неловко слышать, как Агата рассуждает о страстности ее мужа. Иногда она бывает вульгарной.

— Продолжай читать.

— Фу, — говорит Софи. — Не получится. Во всяком случае — пока.

— Софи… — Агата хватает ее за руку. — Посмотри на меня. Нет, ты посмотри. Он любит тебя. Взгляни на это.

Она встает и берет бабочку с комода, где Софи ее оставила.

— Это же доказательство. И надежда. Можешь ненавидеть его за то, что он сделал, или же продолжать свои поиски и выяснить, что с ним произошло. Понимаю, это трудно, но ты по крайней мере узнала, что он живой человек… А теперь, когда это вылезло наружу, тебе просто придется жить с этим.

Она нрава, конечно. Агата часто бывает нрава, даже если Софи не сразу соглашается с ней.

— Но мне не надо больше ничего выяснять. Хватит и того, что уже узнала. Что, если… что, если будет еще хуже?

— Ах, ну да, конечно. Этот мир совсем не такой, каким ты его представляла, ведь так?

Софи качает головой, такая несчастная, что Агата приобнимает ее за плечи. Ее рука слегка дрожит — должно быть, ей холодно сидеть так, в сыром нижнем белье, а халат, наброшенный сверху, совсем не греет.

— Может, ты пойдешь и заберешь журналы? — мягко предлагает Агата, — Мы вместе их посмотрим. Я буду рядом с тобой.

Софи почему-то слушается ее беспрекословно — встает и с явным удовольствием двигается в сторону двери; а затем в коридор. В комнате мужа тихо, ни звука. Она приоткрывает дверь. Томас лежит на боку, и она вздрагивает, увидев, что он смотрит прямо на нее. Она ждала, что он будет спать, как обычно. Наверное, ему не спится из-за дождя, который стучит по крыше. Или он просто не может больше спать. Должно быть, скучно лежать вот так. Надо не забыть поднять его с постели, когда закончится дождь, думает она, но обрывает себя. Откуда взялась эта мысль? Она ведь сердита на него, а сама опять беспокоится о том, что его надо развлекать, как будто он ребенок.

Она пятится, чтобы выйти, и тут замечает, что саквояжа нет на своем месте у двери.

— Сумка пропала, — сообщает она, вернувшись в свою спальню.

— Черт побери! — вырывается у Агаты, — Полагаю, он спрятал ее. Но ты ведь будешь продолжать искать, да? Обещай мне.

— Не знаю, — говорит Софи.

Она и в самом деле не знает.


На другой день Софи наблюдает за тем, как Томас одевается, стоя к ней спиной. Она понимает, что было бы вежливо с ее стороны выйти из комнаты, но ей доставляет некоторое удовольствие ставить его в неловкое положение. Раны на спине заживают — это хороший знак, а еще она сняла повязку с его руки. Следы от порезов сухие, теперь это блестящие рубцы, чувствительные к прикосновению — он морщится, когда она проводит по ним пальцем, — но все затянулось.

Они спускаются по холму через сад в город. Она слегка держит его под руку — для виду, — но, будь у нее желание, она бы раздавила эту кость, свернула бы эту тощую шею, и никто бы ничего не узнал. Софи сходит с тропинки ненадолго — почва, как губка, пружинит под ногами, все еще сырая после вчерашнего дождя.

— Почему ты не распакуешь свои образцы из Бразилии?

Ее голос прорезает влажный воздух и спугивает дрозда, который тут же срывается с ветки у тропинки и улетает.

— Почему ты ничем не занимаешься? Уверена, то, что ты проводишь все дни напролет в постели, совсем не идет тебе на пользу. Уж я-то знаю.

Она отвечает ему, как будто он что-то сказал.

— Врач говорит «постельный режим», но ведь толку никакого, правда, дорогой? Ты же хочешь, чтобы тебе стало лучше?

Она останавливается и отпускает его. Он прижимает свою руку к себе, поддерживая другой рукой и поглаживая, словно она сделала ему больно. Неужели она держала его чересчур крепко? Его косточки стали такими хрупкими в последнее время. Она снова берет его под руку, на этот раз нежно, и они идут дальше.

На лужайке проходит игра в крикет — люди в белом стоят на поле, почесываясь, в ожидании своей очереди ударить по красному мячу. Она так и не усвоила правил игры. Томас играл в нее, когда учился в школе, но особого интереса к ней не проявлял. Словно в доказательство этому, он продолжает идти, даже не глядя в сторону играющих. Впрочем, он теперь ничем не интересуется, даже своими драгоценными бабочками. Наверное, думает о ней. Софи тут же пресекает эту мысль. Иначе можно сойти с ума.

Ричмонд — город, в котором кипит жизнь. По выходным к его населению добавляются жители Лондона, которые выезжают за город летом, чтобы посетить Ричмонд-парк и покататься на лодках. Даже в будние дни повсюду на реке и под мостом курсируют гребные шлюпки — влюбленные парочки скользят руками по воде, команды мальчиков соревнуются группами. Если после сегодняшней прогулки ему станет лучше, в следующий раз она поведет его в Кью. У него там друг… как его звали? Питер какой-то. Кроули, да, именно. Она вспоминает, как его зовут, потому что это имя вызывает в воображении образ кролика из книжки, которую она читала в детстве, и всякий раз, когда Томас говорил о нем, она представляла себе это пушистое существо. Ей почему-то кажется, что он должен внешне походить на кролика — вытянутые уши, грустные глаза или, по крайней мере, усы и, конечно, шляпа. Наверное, надо написать Питеру: может, то, что нужно Томасу, — это знакомое лицо друга.

До сих пор они не встретили никого из знакомых; Софи очень, рада тому, что они живут в довольно крупном городе. Может, ей надо было сказать всем, что Томас болен, — она даже не представляет, что будет делать, когда кто-то из знакомых захочет остановиться и поприветствовать его, а он промолчит, как рыба. Как это будет неловко! А с другой стороны, может, это выведет сознание Томаса из замутненного состояния.

Томас остается стоять на улице у магазина мануфактурных товаров, пока она заходит внутрь, чтобы купить ткань для нового платья — она решила побаловать себя.

— Миссис Эдгар! — кричит Молли Сайкс, безвкусно одетая в нечто красно-синее, с огрубевшими руками и обломанными ногтями, — Целую вечность не видели вас в наших краях. Это что, мистер Эдгар стоит снаружи? Неужто вернулся из своего путешествия?

Софи закусывает губу. Началось. Миссис Сайкс — самая настырная сплетница в городе. Если рассказать ей, то слухи наводнят весь город. Но как ее остановить?

— Да, миссис Сайкс, он вернулся. Вот только…

Она подходит к прилавку и понижает голос. Ей чудится, как выросли и напряглись уши продавщиц, работающих в глубине магазина.

— Он болен. Очень болен.

— Правда? А отсюда выглядит здоровым. Что же с ним?

Пронырливая ведьма.

— Он испытал сильное потрясение. И теперь не разговаривает. Мы стараемся вести себя с ним очень спокойно.

— Не разговаривает? — вскрикивает женщина, заламывая руки и делая вид, что потрясена, но едва сдерживая взволнованную улыбку.

Наверняка к завтрашнему вечеру весь Ричмонд будет знать об этом. Господи, что она наделала?

Миссис Сайкс помогает Софи выбрать ткань — легкий муслин с крошечными васильками, а сама тем временем через стекло витрины украдкой поглядывает на Томаса. Он стоит спиной к улице и смотрит на Софи умоляющим взглядом. Миссис Сайкс машет ему ручкой, шевеля пальцами, как ребенку. Он не отвечает на этот жест, но смотрит с еще большим отчаянием, как пес, ожидающий своего хозяина.

Выйдя из магазина мануфактурных товаров и повернув за угол на Георг-стрит, Софи и Томас буквально натыкаются на капитана Фейла. Увидев их, он отшатывается, но, по всей видимости, берет себя в руки. Приподнимает шляпу.

— Миссис Эдгар. Мистер Эдгар.

Софи кивает, лицо ее вспыхивает при мысли о том, как она вела себя два дня назад. Она намерена продолжать движение, но Томас — его она держит под руку — вдруг останавливается как вкопанный. Он разглядывает капитана в упор, выдвигая нижнюю челюсть вперед, и начинает быстро и шумно дышать через нос.

Капитан Фейл, очевидно почувствовав что-то неладное, резко делает шаг в сторону, на проезжую часть, чтобы их обойти, — как раз в это время мимо них с грохотом проезжает автомобиль. Он сигналит клаксоном капитану, тот от неожиданности роняет трость. Капитан наклоняется, чтобы поднять ее, тут с него сваливается шляпа и летит в канаву, все еще сырую и грязную после недавнего дождя.

— Сэмюэль, — произносит Софи, делая шаг вперед, чтобы помочь ему.

Он берет у нее шляпу, не поднимая глаз, и как можно скорее хромает прочь. Его удаляющаяся в спешке фигура раскачивается из стороны в сторону, как механическая игрушка. На противоположном конце улицы уже собралась небольшая группа зевак, чтобы посмотреть, что за шум. Софи выпрямляет спину и берет мужа под руку. Уголки его губ трогает подобие улыбки, и ей кажется, она слышит, как он тихо смеется. А может, это громыхание проезжающего экипажа.


Мысль о том, что она могла неправильно истолковать прочитанное в журнале Томаса, все больше занимает ее. В любом случае, пока она не найдет саквояж, проверить это невозможно. Она внимательно осматривает его спальню, когда он сидит в саду, а также кабинет. Обнаруживает, что нижний ящик шкафчика Брэйди заперт на ключ, но совершенно не помнит, всегда так было или нет. Выдвигает верхний ящик и изучает его содержимое — жуков, которых он собирал в парке. Читает вслух этикетки — незнакомые слова накручиваются на язык: Stenus kiesenwetter, Anchomenus sexpunctatus (она была вместе с Томасом в тот день, когда он поймал его на краю лужи рядом с мельницей), Lamprinus saginalus и Stenus longitarsus. В звуках собственного низкого голоса ей слышится пение какого-нибудь монаха.

Краем глаза она замечает какое-то движение и, повернув голову, видит: в дверях стоит Томас и смотрит на нее.

— Я просто любовалась твоей коллекцией, — говорит она.

Он переводит взгляд на ящики рядом с ней, и рука его на дверном косяке сжимается.

— Они тут томятся без дела, Томас.

Он не сводит глаз с неровных следов на дереве, оставшихся от штыря, которым она вскрывала крышки.

— Я тут открыла пару ящиков — посмотреть, что в них, только и всего. Это очень красивые бабочки, Томас. Уверена, их можно продать по очень приличной цене. Я написала мистеру Райдвелу. Он приезжает завтра в одиннадцать утра.

Он медлит какое-то время, как будто собираясь войти, но затем отрывает взгляд от ящиков и молча отступает назад, в темный коридор. По звуку она понимает, что он шагает через две ступени.


Руки у Фрэнсиса Райдвела потеют в перчатках, когда его кеб останавливается перед двухэтажным кирпичным домом. Он уже сбросил с себя плащ и с удовольствием сделал бы то же самое со своей шляпой. Голова его взмокла, и ему приходится сдвинуть шляпу, чтобы быстро утереться носовым платком, прежде чем он встретится с миссис Эдгар.

Симпатичная маленькая горничная ведет его в гостиную, где его ждет миссис Эдгар.

— Прошу вас, не вставайте, — говорит он, когда она поднимается с места, чтобы поздороваться с ним. — Так приятно снова увидеться с вами, миссис Эдгар. Благодарю за письмо.

Сквозняк лижет его в сырую макушку, восхитительно прохладный. Ему сразу же становится ясно, зачем она к нему обратилась. Комната, в которой они сидят, уже видала виды. Пускай Эдгары, в его представлении, имеют вполне удовлетворительное денежное содержание, все же совершенно очевидно, что дополнительный доход миссис Эдгар не помешает. Есть надежда, что он сможет поспособствовать этому: первые две партии груза, присланные ему из Бразилии, принес-ли приличные деньги во время аукциона. Одни комиссионные чего стоили. Люди по-прежнему увлекаются естествознанием, пусть даже пик его расцвета пришелся на прошлый век. Такое впечатление, что на любом званом обеде, где он бывает в числе приглашенных, все присутствующие, включая дам, демонстрируют свои познания в области естественных наук — например, могут без запинки перечислить все актинии и места их распространения, а каждый состоятельный человек жаждет заполучить в свое владение самых редких и экзотических насекомых.

Ему также удалось найти издателей, готовых опубликовать любые материалы, подготовленные Эдгаром о чешуекрылых Бразилии, но при этом он постоянно думает об одном: достанется ли ему настоящая награда — отчет Эдгара о поисках бабочки, известной по слухам. Прежде всего необходимо выяснить, нашел ли он ее и привез ли с собой. У Райдвела было искушение просмотреть все ящики с образцами, когда груз прибыл в Ливерпуль вместе со своим молчаливым хозяином, но из уважения к клиенту он решил подождать, когда тот сам будет готов сообщить обо всем. Может, сейчас пришло время.

— А мистер Эдгар к нам не присоединится? — с надеждой спрашивает он.

— Он все еще очень болен, мистер Райдвел. Лежит в постели. Я сообщила ему о том, что вы приедете, и уверена — он обязательно присоединится к нам, если сможет.

— Понимаю. И он знает, что я приехал, чтобы посмотреть его коллекцию?

— Я ему говорила.

— И что настала пора продать ее?

— Думаю, да.

— А что думает ваш муж, миссис Эдгар?

Леди начинает краснеть. Она смотрит вниз, на ручку своего кресла, и принимается теребить отошедшую ткань.

— Как я могу это знать, мистер Райдвел? — Голос ее снижается до шепота в мрачной комнате. — Вы же знаете, он еще ни единого слова мне не сказал.

— Да, конечно, сударыня. Мне очень жаль.

Это все осложняет. Пока он не убедится, что сам Эдгар послал за ним, ему будет неудобно забрать что-нибудь с собой.

— Может, мы хотя бы посмотрим на них?

Ей, похоже, становится легче оттого, что их краткая беседа подошла к концу, и она встает из кресла, энергично кивая. Очень привлекательная женщина, высокая и статная. Напоминает ему его старшую дочь — та ныне благополучно замужем и живет в сельской местности. Пальцы длинные — музыкальные. Такими хорошо играть на рояле, думает он, но беглого взгляда достаточно, чтобы определить — в комнате нет рояля. В воображении возникает картинка, как она продает инструмент, чтобы выжить, пока муж ее находится далеко от дома, — это жертва, которую она вынуждена принести ради него, а теперь еще сам Райдвел, собственной персоной, стоит как пень, а ведь она на него рассчитывала. Он отбрасывает подступившее чувство вины. Что-то воображение у него разыгралось. Может, она даже не умеет играть на рояле.

Она ведет его через темный коридор к двери под лестницей.

— Это здесь, — говорит она и нажимает на ручку.

Всем телом она налегает на дверь и в удивлении оборачивается к Райделу. Вместо того чтобы податься, дверь стала препятствием между ней и тем, что находится по другую сторону, чем бы это ни было. Она еще раз пробует дверь, на этот раз зная, что она заперта, — дергает за ручку, не прислоняясь к дереву.

— Закрыта, — произносит она, как будто он может с этим что-то поделать.

— У вас есть ключ? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает она.

Несколько секунд она смотрит на дверь, затем стучит.

— Томас? Дорогой, ты там?

Никто не отвечает — конечно же, — но откуда-то из глубины комнаты доносится шарканье и скрип дерева по дереву: кто-то двигает стул. Миссис Эдгар отступает в сторону и выжидающе смотрит на дверь, но та остается непоколебимо запертой, а тишина за ней — обжигающей.

Райдвел кашляет и переминается с ноги на ногу. Миссис. Эдгар смотрит на него с удручающим видом. Она проводит своими длинными пальцами по лицу и вздыхает — не в первый раз за последнюю неделю, в этом можно не сомневаться. Он берет ее под локоть и ведет обратно в гостиную.

— Может, нам выпить чаю? Вы даже еще не предложили мне чаю, миссис Эдгар.

Он старается придать своему голосу веселости.

— Да. — Она слабо улыбается. — Чай — это хорошо, вы правы. Простите меня. Тем более вы после долгой дороги. Как вы доехали?

— Через Рассел-сквер. Что рядом с музеем.

— Да, Рассел-сквер.

Она говорит бесцветным, механическим голосом.

Девушка приносит им чай, и они лениво беседуют о погоде. Миссис Эдгар вскользь упоминает о состоянии здоровья мужа — о том, как он пропускает церковные службы, оставаясь в постели, — и Райдвел пытается определить по ее словам, удалось ли ей разгадать тайну его молчания. Возможно, это связано с каким-то опрометчивым поступком со стороны Эдгара — что-то такое он написал в своем письме Райдвелу, когда тот от имени миссис Эдгар поинтересовался, почему Эдгар перестал писать жене. «Это касается только меня и моей жены», — гласило письмо, будто миссис Эдгар участвовала в ссоре между ними, тогда как совершенно очевидно — по крайней мере, Райдвелу, — что она понятия не имела о происходившем. Однако вряд ли этот возможный опрометчивый поступок как-то связан с потерей им дара речи — скорое всего, он пережил какое-то сильное потрясение.

Ее присутствие действует на него успокаивающе — в удобном, хоть и протертом кресле ему очень уютно. Наконец он решается высказаться.

— Миссис Эдгар, вам удалось найти хоть какую-то зацепку, чтобы понять, что произошло с вашим супругом?

Она прикусывает губу и качает головой. Он застиг ее врасплох, и она словно съеживается.

— Простите меня, — говорит он. — Я озабочен так же, как и вы. Вы же знаете своего мужа, и мы вели с ним весьма сердечную переписку некоторое время. До тех пор, пока…

— Пока?

Она подается всем корпусом вперед.

Он пожимает плечами.

— Мне очень жаль, сударыня. Пока он не прибыл в Манаус, когда его письма стали…

— Да? Мистер Райдвел, вы мне об этом совсем ничего не говорили. Я вообще ни одного письма от него из Манауса не получила. Расскажите, что он вам писал, — я была бы вам очень признательна. Он не упоминал в своих письмах, хотя бы мимолетно, о какой-нибудь женщине?

Ого! Он прочищает горло.

— Нет, насколько я помню.

— Но вы говорите, его письма стали…

Она хочет, чтобы он продолжал.

Так вот, его письма стали странными, словно их писал другой человек. Он все больше и больше был одержим идеей поймать желто-черную бабочку, о которой так много рассказывал, хотя, если честно…

Он закрывает рот. Здесь не место говорить, что Эдгар сам себе морочил голову. Маловероятно, чтобы такая бабочка реально существовала — с крыльями двух разных цветов. В самом деле! Это противоречит всем законам природы — закону симметрии в мире чешуекрылых. Такая бабочка даже не сможет летать — ее крылья отличались бы и по весу, и по плотности.

Он пробует заговорить о другом;

— Многие его письма казались… бессвязными, тревожными. Будто были написаны в горячечном состоянии. Некоторые из них даже казались немного… параноидальными.

Она тянет руку ко рту.

— Параноидальными? Что это значит?

— О, ничего такого, о чем стоило бы тревожиться, — говорит он, придавая своему голосу как можно больше убедительности. — Просто он писал в своих письмах, что не имеет больше возможности рассказывать о каких-то обстоятельствах, что, по его мнению, кто-то пытается воспрепятствовать ему. Складывалось такое впечатление, что он случайно что-то выяснил и ему отчаянно хотелось поделиться этим с кем-нибудь, но он не мог. Ну разве не нелепица?

Она кивает на эти слова, и взгляд ее затуманивается, как будто она слушает его голос, находясь по другую сторону океана.

— Благодарю вас за то, что были откровенны, мистер Райдвел. Вы мне очень помогли.

— Нет, не помог. Вряд ли.

— Что сказал врач?

— Что Томас получил удар по голове и что у него, по всей вероятности, был какой-то шок.

— Ну и как вам кажется — ему уже лучше?

— Да, чуть-чуть.

Впервые она улыбается по-настоящему, а не из вежливости. Робкая, но все же улыбка.

— Думаю, это просто вопрос времени. Потихоньку, полегоньку — вы же знаете, мистер Райдвел.

Он согласно кивает.

— Понимаю.

Он думает о собственной жене — как было бы невыносимо, случись нечто подобное с ним, какую боль это причинило бы ей. С ними дома еще остались двое детей — дочь вышла замуж, а сыновья благополучно занимаются своими делами, включая юного Фрэнсиса, которого он настраивает идти по его стопам.

Нет никаких сомнений — миссис Эдгар смелая женщина.

— Еще чаю?

Она берет в руки чайник и подносит его к чашке.

— Нет, спасибо. Мне действительно пора идти. Если ваш муж…

Как ему сказать об этом?

— Мне так жаль, мистер Райдвел. Вы проделали такой путь.

Она поднимается с места и выпрямляет спину — стройная и строгая.

— Мы можем по пути к выходу пройти мимо кабинета и еще раз попробовать попасть туда.

Им не нужно пробовать — дверь слегка приоткрыта. Оттуда доносится знакомый Райдвелу запах хлороформа и нафталина, которые используются для защиты образцов от тропической влажности. Они оба медлят перед дверью, наконец миссис Эдгар поднимает руку и толкает ее. Дверь беззвучно распахивается.

Томас, ссутулившись, сидит за письменным столом. Два ящика открыты, на полу валяются тряпки и опилки. Поверхность стола усыпана карточками с бабочками, они разбросаны, как разноцветные лоскутки. В этом окружении мистер Эдгар бешено строчит что-то в своем журнале. И только когда миссис Эдгар делает шаг вперед и под ее ногой скрипят опилки, он наконец поднимает голову. Его бледное лицо неподвижно, но глаза ясные и живые.


Манаус, 7 января 1904 года | Полет бабочек | Манаус, январь 1904 года