home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Манаус, январь 1904 года

Он не мог писать Софи. Да и как было сделать это? Каждый раз, когда он брал перо, его мозг слепнул, словно от яркой вспышки света, а рука дергалась и дрожала. О чем он мог писать, в конце концов? Просыпаясь по утрам, да и засыпая, он чувствовал, что Клара где-то рядом. Он ничего не собрал, вместо этого бродил по улицам Манауса, в духоте, вдоль береговой линии с плавающими пристанями, которые то поднимались, то опускались из-за дождя. В лес он углублялся всего на несколько ярдов. Бабочек здесь было совсем немного по сравнению с тем, что он наблюдал в лесах вокруг Белема и Сантарема, а может, он просто не замечал их, когда бродил, согнув плечи и опустив глаза, занятый своими мыслями. Хотя нет — Эрни и Джордж тоже жаловались, что ничего нового здесь нет и надо ходить очень далеко за свежими образцами. Впрочем, малое количество насекомых означало также передышку от москитов, которые изводили их на Амазонке, — но, пожалуй, это было единственным утешением.

Томас избегал разговоров с Кларой, и она не стремилась к этому. Каждый вечер она сидела за столом рядом с Джоном Гитченсом, и большую часть времени они обычно вели содержательные беседы. Джон, единственный из всех, был доволен своими результатами по сбору материалов в ближайших окрестностях. На Риу-Негру лиственный массив отличался, и если в районе главной реки преобладали высокие пальмы, то здесь редкие пальмы джара едва ли были характерны для местного пейзажа. Сантос поглядывал на них с одобрением — парочка, несомненно, говорила о ботанике, — он поддерживал увлечение своей жены. В первый вечер она подняла глаза на Томаса только однажды, но этот взгляд на несколько секунд ослепил его. Он очень надеялся, что другие этого не заметили. Когда никто не смотрел в его сторону, он провожал ее глазами, пытаясь совместить образ той бабочки — такой подвижной и изящной — с женщиной, которая была перед ним. Он уговаривал сам себя, что ошибается, но в глубине души знал, что нет. У нее необычная внешность — нельзя сказать, что она была красавицей в привычном понимании этого слова: невысокая, но полногрудая и широкобедрая, со слишком большими глазами и слишком маленькими носом и подбородком. Она ходила, слегка раскачиваясь, как старушка, хотя на вид Томас не дал бы ей больше тридцати пяти.

На четвертый день во время ужина Эрни высказал вслух то, что было на уме у всех.

— Мы великолепно провели здесь время, сэр, но пришли к общему мнению, что нам всем хотелось бы двигаться дальше. Если вы с этим согласны.

Сантос, набивший рот едой, проглотил ее, не разжевывая, и закивал.

— Разумеется, — произнес он, затем прочистил горло. — Простите. Да, я и сам как раз собирался предложить вам то же самое. Я заметил, вы меньше собрали за это время, чем я ожидал.

— Сказать по правде, сэр, — сказал Джордж, — в этих местах водится не так много образцов, как в Белеме или даже в Сантареме. А насекомых и вообще почти нет.

— Понимаю. Мистер Эдгар? А как обстоит дело с вашими драгоценными чешуекрылыми — также?

Томас кивнул.

— Да, сэр. Я особенно заинтересован в том, чтобы найти определенную бабочку — по слухам, она водится в этих местах. Ее наблюдали к северу отсюда, на Риу-Негру. Мне бы очень хотелось отправиться туда и поискать ее.

— По слухам? Вы хотите сказать, ее еще никто не находил?

— Нет. Это очень необычный вид бабочки. Никто ее не поймал и не описал — только разговоры ходят. Я даже не знаю, существует ли она на самом деле. Все слухи и молва.

— А как выглядит эта бабочка, о которой столько говорят?

— Она крупная, из семейства парусников — вид с раздвоенным хвостом. Самое необычное в ней — окраска, с одной стороны крылья у нее желтые, с другой — черные. Эти цвета обычно указывают на то, что она ядовитая — желтый и черный являются предупреждением для хищников.

— Вряд ли существует такая окраска, — вставил Джордж. — Бабочки от природы симметричны, так что, признайся, это никуда не годится. Но мы все время поддакивали тебе, да, Томас?

Томас стиснул зубы. И зачем он только заговорил об этом. Неужели Джордж пытается унизить его?

— Да, Джордж, поддакивали. И все-таки я полон решимости найти ее. Источник этих описаний весьма авторитетен.

— Это похоже на испорченный телефон, согласись, старина, — сказал Эрни. — Кто знает, что именно сказал Уоллес, или Бэйтс, или как там его? Они же не написали об этом.

— Спрус, — поправил Томас. — Это были Альфред Уоллес и Ричард Спрус.

— А знаете, мистер Эдгар, — вмешался Сантос, — я уверен, что слышал о бабочке, про которую вы говорите. Она не просто большая, а гигантская. Местные индейцы дали ей название, но я не помню, как это звучит. По-португальски это будет «о beleza gigante». Говорят, она появляется только на закате солнца. Согласно местной легенде, где-то к северу отсюда есть долина, где они водятся тысячами.

— И тем не менее никто так ни одной и не поймал? — стоял на своем Джордж, почти не скрывая насмешки в голосе.

— Так и есть. Индейцам незачем ловить бабочек, сэр.

Томас метнул на Джорджа торжествующий взгляд. Наверняка слова Сантоса поставили его на место. Уж слишком он самодовольный, чересчур самоуверенный.

Сантос продолжил:

— Они считают странным то, что мы, европейцы, делаем это, ведь бабочки несъедобны. Единственное объяснение, которое они смогли найти, такое: мы используем бабочек для того, чтобы копировать их красивые узоры при изготовлении наших тканей. Иначе за каким дьяволом убивать то, что бесполезно?

Томас вдруг ощутил трепет. Сказанное Сантосом наполнило его новой надеждой. Значит, он был прав насчет своей бабочки. О ней даже легенда существует!

— Это поистине хорошая новость, сэр. Может, нам направиться на север?

— Конечно, — сказал Сантос. — У меня есть лагерь в ста милях отсюда — он прекрасно подойдет для ваших нужд. Я и сам к вам могу присоединиться. И моя жена тоже.

Клара подняла глаза от своей тарелки. Они блестели, как бусины из оникса. На мгновение взгляд ее скользнул в сторону Томаса, и он быстро отвернулся. Знала ли она о бабочке? На ней ведь был такой костюм в тот вечер? Он пытался вспомнить тот наряд, но не смог: в памяти всплывала только собственная галлюцинация — Клара сама была бабочкой. Теперь, еще больше погрузившись в свои мысли, он явственно увидел, что, когда она отодвинулась от него, обе руки у нее были закрыты черной тканью. Все же она очень походила на ночную бабочку. Он услышал, как она кашлянула, прочищая горло, и вздрогнул.

— Это было бы чудесно.

Голос этот был густым и нежным, как сливки, — благодаря акценту ее превосходный английский становился более выразительным, искрясь и переливаясь. Удивительно, что у такой маленькой женщины такой звучный голос.

Джон высказал вслух свое мнение:

— Ваша жена проявила интерес к моей работе, сэр. Вероятно, это будет хорошая возможность для нее расширить свои познания в ботанике. Наверное, и я смогу чему-нибудь у нее поучиться. Например, она уже объяснила мне, что воды Риу-Негру черные из-за питательных веществ, которыми богата лесная почва в этой части страны.

— Это она сейчас вам сказала? — Сантос был приятно удивлен. — Я даже не подозревал, что она знает о таких вещах. Ты удивляешь меня каждый день, дорогая.

— Ты тоже удивляешь меня, дорогой.

Лукавая улыбка тронула уголки ее крошечного рта, она потянулась за очередным куском мяса и положила его на пустую тарелку. У этой женщины к тому же хороший аппетит — Томас съел только половину блюда и уже был сыт.

— Да, мистер Гитченс, — продолжил Сантос, — я был бы счастлив, если бы вы поддержали увлечение моей жены. Предлагаю тост, господа. За вашу новую экспедицию. За бабочку мистера Эдгара и за мою милую жену.

Все подняли свои бокалы, и Томас снова встретился глазами с Кларой, но на этот раз ни один из них не отвел взгляда.


Собираясь погрузиться на небольшое судно, которое должно доставить их в лагерь в верхнем течении реки, Томас испытывал невероятное волнение. Даже чувство стыда, преследовавшее его при мысли о Кларе, притупилось — все существо было наполнено ожиданием. Papilio sophia на этот раз совсем близко — он чувствовал это. Ночью накануне она снова приснилась ему. Бархатистые крылья волновали кожу, и все напряжение, скопившееся в нем, вырвалось на волю, как вздох.

Джордж суетился вокруг грузчиков, несших его принадлежности. Помимо Антонио, их постоянного спутника, к ним присоединились Мануэль, немой индеец-слуга, и повар, а также худой, кожа да кости, мальчишка, которому на вид можно было дать не больше двенадцати-тринадцати лет. Повар, кабокло по имени Педро, энергично принялся помогать в загрузке судна — запыхавшись, как толстый школьник, гоняющий футбольный мяч, он улыбался и напевал себе что-то под нос.

На черной воде мерцали блики утреннего света. Томас приблизился к краю пристани и, заслоняя ладонью глаза, чтобы не мешал свет, стал вглядываться в глубины реки. Из воды на него посмотрело его собственное отражение — обвислое лицо выглядело омерзительно, и он отпрянул. Жара нарастала. Новая рубашка, которую он надел утром, царапала разгоряченную кожу. Он повернулся лицом к верхней части реки — туда, где его ожидала встреча с Papilio sophia. Лишь бы найти ее — тогда все будет хорошо. Все тело его устремилось к ней, словно только оно знает, где она, — надо лишь следовать инстинктам, и бабочка будет у него. Назвав ее в честь жены, он искупит свою вину. Его жизнь станет полноценной.

— А где Эрни?

Джордж стоял, держа в руках новую трость — покачивал ею на бедре. Те несколько дней, что они провели в Манаусе, явно пошли Джорджу на пользу — хоть в джунглях ему и удавалось поддерживать себя в относительной чистоте, жара и насекомые, не говоря уже о всепроникающей пыли, начали сказываться на его внешности. Но теперь безупречный вид вернулся к нему. Он походил по местным магазинам и приобрел новую одежду, которая хороню подошла к его фигуре. Интересно, подумал Томас, как долго продержится новая шляпа Джорджа, сохраняя свои четкие формы, прежде чем поникнуть и обвиснуть, как срезанный цветок мака?

— Прошлой ночью он не ночевал у себя, — подал голос Джон. — Я сегодня проходил мимо его комнаты ранним утром. Постель осталась неразобранной.

В эту самую минуту показался Эрни — он шел прогулочным шагом, насвистывая, чистенький и свежий. Доставая носовой платок из кармана, он перестал свистеть и утер лицо.

— Доброе утро, джентльмены, — обратился он ко всем. — Прелестное утро. Все готовы к приключениям, как я понимаю?

— Где ты был? — спросил Джордж.

— Тебе-то что за дело, мой милый друг? И мне бы не хотелось компрометировать юную леди, о которой идет речь. Послушай, неужели и так не понятно?

Джордж прыснул, услышав эти слова. Недовольство поведением Эрни осталось в прошлом. Он погладил живот и втянул воздух носом.

— Где все твое снаряжение, Эрни? — шепотом спросил Томас.

— Тот парень, дворецкий — как его звали? Он взял его. Я предупредил его вчера, что, возможно, не вернусь к утру. Он позаботился обо всем. По крайней мере, сказал, что позаботится. Посмотри, вон одна из моих сумок.

Ом подошел к мужчинам, которые грузили его вещи, и, когда Педро поднял их, сделал вид, что помогает нести, хотя помощи от него не было никакой.


Томас сидел на палубе судна и провожал взглядом полосу изумрудной листвы леса, который спускался к самой реке. Густая и темная растительность в этих краях сливалась с черной водой. С противоположной стороны лодки берега не было видно — если бы не отсутствие в воздухе запаха соли, Томас вполне мог вообразить, что находится на просторах океана.

Приближался дождь — Томас ощутил, как замедляется ток крови в его венах, и все остальные вокруг стали двигаться еле-еле, буквально ползая с трудом. Он давно понял, что это нормальное явление и так всегда происходит перед тем, как разверзнутся тучи и обрушат на мир всю воду, освобождаясь от бремени. Он научился справляться с подобным состоянием: надо просто лечь с закрытыми глазами и отдаться приятному ощущению, когда электричество покалывает язык и тело словно погружается в плотный воздух. Ливню обычно предшествует ветер, несущий прохладу. Как только он почувствовал кожей движение воздуха, то уже знал, что еще несколько минут — и польет как из ведра.

Еще одна радость ждала их на этой реке — полное отсутствие москитов. Можно было спокойно сидеть, не подвергаясь яростным атакам с их стороны — воздух не оглашался попеременно громкими шлепками и ругательствами, как это было на Амазонке. Тем не менее только Томас сидел на палубе.

У миссис Сантос была отдельная каюта, которую она не покидала с самого отплытия из Манауса. Сантос тоже сидел у себя, и Томас наблюдал за тем, как мальчишка таскает к нему в каюту бесконечные подносы с чаем. Он осторожно ступал тощими ногами, высоко поднимая коленки, и напоминал Томасу цаплю, которая пробирается по болоту. Его руки, сжимавшие поднос, побелели — он боялся пролить хоть каплю и шел с высунутым от усердия языком, не сводя глаз с чайника, на лбу выступил пот.

Томас оставался снаружи, под навесом, во время послеполуденного дождя. Он был слишком взволнован, чтобы прятаться в каюте, и пристально вглядывался в берег реки, как будто ожидал увидеть свою бабочку, лениво порхающую между деревьями и над водой. Он скручивал сигарету за сигаретой и следил за тем, как дым плывет и тает под дождем.

Ближе к вечеру, когда дождь утих, рулевой направил судно к пристали. В воздухе висел едкий запах, как будто горели нечистоты. Нос у Томаса задергался, а Джордж укрыл лицо носовым платком.

— Фу! — вырвалось у Эрни.

Он указал на завитки белого дыма, поднимавшиеся над деревьями.

— Это каучук, — объяснил Антонио, присоединившийся к ним. — Рабочие серингуэйрос коптят дневной урожай на костре из пальм аттаэла. Вы увидите все это, когда мы прибудем в лагерь.

Лагерь был недалеко, и по мере того, как они подходили к месту, запах становился все сильнее, но Томас уже привык к нему — он даже его возбуждал.

Когда собиратели каучукового сока увидели Антонио, который шел впереди группы, они быстро вскочили на ноги, а увидев Сантоса, снова припали к земле — уже с поклоном, складывая руки в мольбе. Сантос буркнул что-то Антонио, который затем рявкнул на этих людей, отдавая приказ. Похоже, им было велено освободить лагерь. Томас поневоле почувствовал себя виноватым. Куда же им идти, на ночь глядя?

Эти мужчины были серингуэйрос, о которых он слышал раньше, — люди смешанной расы, нанятые в качестве рабочей силы в районе Амазонки и даже Северной Бразилии, а не те индейцы, которых Сантос использовал в Перу.

И только рабочие, находившиеся у костров, продолжали стоять. У одного из них, с лицом гладким, как у ребенка, от дыма ручьями текли слезы. Костер — больше дымивший, чем горевший — был из пальмовых листьев, сложенных в высокую кучу. Мужчина повернул шест с комочком каучука на конце — на глазах у всех он вырос в огромный и тяжелый шар. На руках человека сочились язвы, время от времени он чесал их, размазывая по коже кровь и гной.

— Я же обещал вам, господа, что вы увидите, как готовят каучук, — произнес Антонио, когда все остановились как вкопанные. — Ну и зрелище, как по-вашему?

Томас огляделся вокруг. Эрни и Джордж наблюдали за происходящим с блеском в глазах, тогда как Джон отошел в сторону. Лицо его выражало скорее сочувствие, чем восхищение — и когда он на миг встретился взглядом с Томасом, то качнул головой.

Сантос разговаривал с чернокожим человеком. Томас удивился, услышав, что они говорят по-английски. Этот человек, одетый в легкую рубашку с длинными рукавами, с носовым платком, заправленным за воротничок, и в фетровой шляпе, да еще с ружьем через плечо, стоял с суровым видом рядом с Сантосом и энергично кивал головой. Хоть он и сам был явно наделен властью, но в присутствии Сантоса выказывал ему крайнюю почтительность. Какое значительное уважение внушает людям Сантос, подумалось Томасу.

Клара стояла рядом с мужем, держа его под руку. На ней была городская одежда, что очень удивило Томаса — он-то решил, что она привычна ко всему, и потому изящный зонтик, который она рассеянно вращала на плече, смотрелся очень странно посреди джунглей — лучи заходящего солнца тонкими шипами пронизали его купол.

Слуги возились с серингуэйрос — спешно грузили пожитки им на спины, освобождая хижины. Этот лагерь был крупнее того, в котором они жили на Тапайос, — более десятка хижин стояли по кругу с кухней посередине. На шестах висели газовые лампы, и, когда один из рабочих собрался было взять одну из них с собой, Антонио грубо одернул его, чтобы тот ничего не трогал.

Когда Томас вошел в хижину, сердце его упало. Хоть она и просторною той, что он делил до этого вместе с Джоном, постелью ему снова будет служить гамак. Пол, сложенный из жердей, был приподнят — по-видимому, для того, чтобы хижину не затапливало, — и совершенно гол, здесь не было ни письменного стола, ни полок для книг.

— Все в порядке, сэр?

Антонио вошел в хижину следом за ним.

— Да, спасибо, Антонио.

— Мы послали за мебелью для вас. Она прибудет в течение двух дней.

Томас приободрился.

— Благодарю вас. Это очень любезно с вашей стороны.

Комната хранила основные запахи человеческой плоти — застарелого пота, а еще, возможно, выделений организма, — но беглый взгляд подсказывал ему, что он, должно быть, ошибается. Это всего-навсего комната с четырьмя гамаками, где после тяжелой работы крепко спали четыре человека, которые не придавали значения приличным манерам в обществе или им это не было нужно.

Едва он поставил свои вещи на чистое место в углу комнаты, как на стене рядом с ним что-то шевельнулось. Он спугнул кого-то — скорее всего, насекомое. Нет — это паук. Томас отпрянул от стены, но тут же ему стало смешно — чего это он испугался? Он же считается натуралистом! У огромного ворсистого паука ноги были похожи на толстые волокнистые веревки. Тарантул.

Антонио снова просунул голову в дверь.

— Что случилось? Я слышал крик.

Неужели он кричал? Кажется, это входит у него в привычку — громко пугаться и при этом не слышать собственных криков.

— Ничего, — сказал Томас. — Всего лишь паук. Сейчас я его прикончу.

Он наклонился, чтобы снять ботинок.

— Нет!

Антонио шагнул в комнату.

— Его нельзя убивать, мистер Эдгар — сбросит с лап все ворсинки, а они гораздо опаснее паучьего укуса. Похожи на иголки и очень ядовитые.

— Ну и что же мне теперь с ним делать?

У него не было никакого желания собирать эту гадость с пола. Ему стыдно за свою слабость, но что поделаешь — Антонио уже знает, что он трус.

— Не трогайте его, сэр. Он вас не потревожит. К утру сам уйдет. Вот увидите.

Наверное, следовало бы позвать Джорджа, но Томас внезапно почувствовал настоятельную потребность держаться подальше от тарантула. В конце концов, не похоже, чтобы Джордж так уж увлекался пауками, и, скорее всего, придя, он просто прочтет о них небольшую лекцию.

Все рано легли спать, чтобы хорошенько выспаться перед тем, как приступить к сбору материалов. Сантос был непривычно молчалив, а Клара ужинала в своей хижине. Вначале Томас не замечал тарантула из-за черных теней, которые отбрасывала лампа, но когда он улегся в гамак, то увидел, как паук перемещается по балкам, прямо над ним. Страшно нервничая, он не стал гасить лампу — вдруг не уловит момента, когда тарантул заползет на веревки гамака. Каждый раз, когда тарантул шевелился, кожа Томаса покрывалась мурашками, словно от холода. Но не только тарантул держал его в напряжении — всего лишь несколько хрупких стен из пальмовых листьев отделяли его от Клары. Странно было слышать здесь, в джунглях, женский голос, низкий и хрипловатый, когда она разговаривала со своим мужем, — он смешивался с трелями цикад и криками ночных существ. Всю ночь поочередно раздавались голоса птиц, получивших свои названия благодаря звукам, которые они издают, — совы мурукутуту и якуруту. Наконец Томас уснул, и в его снах паук плел свою паутину.


В первый день Томас устремился на поиски новых видов чуть ли не на крыльях. Все цвета вокруг казались ярче, а крики птиц и обезьян на деревьях — громче. Сантос сопровождал их, что доставляло некоторые неудобства — мужчины привыкли охотиться в тишине, тогда как их спутник был настроен побеседовать.

— И все же мне кажется это странным, — сказал он. — Вы просто обожаете тех существ, которых собираете, — особенно вы, мистер Эдгар, — и в то же время первое, что вы делаете с этими созданиями, когда обнаруживаете их во всем великолепии среди дикой природы, — это убиваете их.

— Ну, мы же, в первую очередь, ученые, — ответил Эрни, который, похоже, вовсе не возражал, чтобы его отвлекали, несмотря на то что их присутствие распугало птиц.

Всполохи разноцветных крыльев рассыпались во все стороны, но Эрни смотрел только на Сантоса.

— О, я не имел в виду вас, доктор Харрис, — произнес Сантос, — Смею заверить, к этим животным вы, скорее всего, не исиытынаете никаких чувств.

— Не все так просто, — возразил Эрни.

Он умолк на мгновение — похоже, его удручала оценка, которую дал ему его покровитель.

— Иногда я испытываю сильнейшее чувство вины из-за того, что убиваю их.

— Но зачем тогда убивать?

— Позвольте мне сказать вам кое-что, мистер Сантос, — вмешался Джордж, — вы же сами заплатили за все это. А вы не чувствуете себя виноватым?

— Но я — ханжа, мистер Сибел, и открыто признаюсь в этом! И как бы то ни было, я не люблю животных. Я разве что поесть их люблю, но вообще-то считаю, что от них в лучшем случае одни неприятности, а насекомых и вовсе терпеть не могу. Но вы… я слышал, вы утверждали, что любите ваших драгоценных муравьев и жучков. А вы, мистер Эдгар, — ваших бабочек.

Томас тщательно взвешивал свой ответ. Сантос поднял тему, о которой он всегда старался не думать. И он знал, что сейчас все испортит.

— Я люблю их как образец творчества Господа, сэр. И наш долг, как ученых…

В этот момент ему послышалось сопение со стороны Джорджа.

— …Как ученых, — повторил он, на этот раз громче, — изумиться работе Господа и изучить ее. То есть мне хотелось бы сказать, что эти создания бывают такими замысловатыми, с мельчайшими и точнейшими деталями — ни одной машине не справиться с подобной сложной задачей…

— Да-да, мистер Эдгар, не сомневаюсь, все очень замечательно, но, боюсь, вы меня не убедили.

Сантос немного отстал, чтобы продолжить разговор с Джорджем, а Томас, у которого бешено колотилось сердце и горело лицо, ускорил шаг, расстроенный.

Настало самое жаркое время дня, и Томас вспомнил слова Сантоса о том, что гигантские бабочки появляются вечером, когда становится прохладно. Он довольствовался тем, что после обеда составлял каталог и читал.

Клара и Джон оставались все это время вблизи лагеря, и Джон, казалось, был больше сосредоточен на том, чтобы преподавать Кларе уроки ботаники, а не собирать образцы. Они сидели бок о бок в тени, разложив перед собой груды листьев, которые срисовывали к себе в тетради, раскрашивали и делали пометки. Хоть Томас по-прежнему избегал встреч с Кларой, он поневоле слегка позавидовал тому, с какой легкостью эти двое общались друг с другом. Он понимал, что, если бы не то, что произошло между ними, — у него язык не поворачивался признаться, что это было, даже самому себе, — он тоже мог бы свободно чувствовать себя рядом с ней, занимать ее беседой, поскольку она казалась яркой и умной женщиной.

Когда солнце начало клониться к закату, Томас предпринял еще одну вылазку в лес, взяв с собой Эрни, — не решаясь ходить одному по пока еще незнакомым тропинкам. Он дергал головой на каждое движение в лесу, но это были либо обезьяны, прибегавшие на них посмотреть, либо грузные птицы, скакавшие с ветки на ветку. Других бабочек тоже не было видно — все они прятались в укрытия к наступлению ночи. И хотя небо, все еще синее, проглядывало сквозь верхушки деревьев, свет уже не проникал сквозь листву. Пора поворачивать назад.

— Не двигайся, — сказал Эрни, шедший сзади.

Томас остановился, отметив про себя серьезность тона Эрни.

— Что такое? — шепотом спросил Томас, но в ответе он уже не нуждался.

Впереди на тропинке стоял огромный черный зверь, едва различимый среди темных деревьев. Он завидел их, но любопытство в его взгляде уступало место подозрительности. Уши стали прижиматься к голове, а лапы согнулись, когда он припал к земле. Зверь готовился к прыжку, если бы это потребовалось.

— Я смогу в него попасть отсюда, — сказал Эрни еле слышно за его спиной.

Томас медленно повернул голову, боясь того, что увидит сейчас. Конечно же, у Эрни было ружье, и он уже готовился выстрелить. Забыв о предупреждении не двигаться, Томас схватился за дуло ружья и толкнул его вверх, как раз когда Эрни нажал на курок. Звук выстрела оглушил их.

— Что ты делаешь? — закричал Эрни, но Томас уже обернулся, чтобы взглянуть на ягуара.

К счастью, тот развернулся и огромными прыжками умчался от них прочь, почти бесшумно касаясь земли. У Томаса в ушах звенело от выстрела ружья.

— Идиот, — сказал он.

Его руки тряслись, и теперь, когда опасность миновала, он почувствовал, как застывшая кровь снова потекла по венам.

— Стрелять в такое прекрасное существо, как это, — ты что, спятил? К тому же дробью. Дробью, Эрни. Ты бы только ранил его, и он бы просто рассвирепел. Повезло еще, что он голову тебе не оторвал!

Эрни стоял и молча глядел на него, безвольно опустив ружье.

— Ты прав, старина, — выдавил он наконец, — Ну надо же, как ты меня отчитал!

Он смотрел на Томаса по-новому — с уважением, и Томас понял, что он не потерял головы, тогда как Эрни запаниковал. Отныне джунгли стали частью его самого.

Той ночью Томас лежал в своем гамаке и представлял себе ягуара. Тогда он смотрел ему прямо в глаза, и Томас чувствовал, что зверь вглядывается в самую глубину его души. На обратном пути в лагерь Эрни расточал ему похвалы, и Томасу даже показалось, что он стал чуточку выше. Но несмотря на эмоциональное возбуждение, разочарование угнетало его. Бабочки нет. Сама мысль о том, что бабочка появляется на закате солнца, теперь казалась нелепой, и он убедился в том, что Сантос ошибается в этом вопросе. Нужно терпение. Он должен продолжать поиски, и, когда настанет время, бабочка явится ему.


Прошла неделя, и, хотя Томас так и не встретил свою бабочку, он поймал приличное количество других видов. Правда, улов этот не представлял собой такого изобилия, как в Белеме, но все же здесь дела у них пошли чуть лучше, чем во время их пребывания в Манаусе. Он заметил, что, когда любой из них вспоминает Белем, в голосе неизменно прорываются нотки ностальгии, и ему вдруг стало ясно, что все они, включая его самого, воспринимали жизнь в том месте как нечто само собой разумеющееся. Все казалось необычным и волновало кровь, к тому же у них всегда было вдоволь еды, их окружали богатая природа и дружелюбные люди. Жизнь была такой приятной и легкой, насколько это вообще возможно. Ему очень не хватает этих дружеских разговоров на веранде уютного дома, когда крошечные колибри и мохнатые пчелы с жужжанием перелетали с цветка на цветок, а местные девушки окликали их и приветственно махали руками. Он даже соскучился по тем мальчишкам, которых Джордж нанял для сбора материалов, — по их белозубым улыбкам и звонкому смеху. Сейчас он вынужден признаться самому себе, что присутствие Сантоса держит его в постоянном напряжении. Ему приходится все время следить за своими манерами, а Сантос то и дело втягивает его в жаркие дискуссии, для участия в которых у него не хватает знаний. Что же касается Клары… это так утомительно — избегать ее.

Сантос ревностно соблюдал часы чаепитии — в одиннадцать утра и в четыре после полудня; и неважно, находились ли они в это время в лагере, укрываясь от дождя, или бродили по джунглям. Мануэлю было предписано разжигать костер, чтобы вскипятить чайник, и с огромными предосторожностями доставать драгоценный фарфор. Участники экспедиции в знак признательности пили чай вместе с ним, и Сантос использовал эту возможность, чтобы занять их беседами об искусстве и философии; особенно ему нравилось говорить об английских поэтах. Томас обычно сидел и наблюдал за ним: как балансирует блюдце на отведенном в сторону пальце, как элегантно он подносит чашку к губам, как блестят от чая его гигантские усы. Сантос декламировал стихи, а Джордж подхватывал с сияющим лицом, читая вслух «Оду греческой вазе»[8] или «Кубла Хан»[9]. Затем эти двое пускались в рассуждения о поэтах, их жизни и творчестве, тогда как Томас и Джон просто слушали, а Эрни шаркал ногами, подавляя зевоту. Сантосу больше всего нравился Уильям Блейк. Он называл его провидцем. Томас читал Блейка в школе, но преподаватели считали его пророческие произведения слишком сомнительными, чтобы их изучать.

— Но вы действительно читали их, мистер Эдгар? — спросил Сантос, когда Томас сказал ему об этом.

— Да, мистер Сантос, и должен смело заключить, что этот человек был совершенным безумцем.

— Безумцем? С чего вы это взяли?

— Вспомните все его рассуждения о том, что небеса — это место, где люди ведут неискреннее существование. Его отрицание Сведенборга[10], который, несомненно, был пророком.

— Но вы понимаете, что Блейк хотел сказать?

— Он хотел сказать, что ад — место куда более предпочтительное, чем рай. И что нам следует намеренно грешить, чтобы попасть туда.

Сантос рассмеялся.

— О боже, сэр, полагаю, какой-нибудь священник или учитель вбил все это вам в голову.

Томас покраснел. На мгновение в памяти всплыла картинка — его престарелый учитель, нависший над кафедрой, с пеной у рта сыплет обвинениями в адрес Блейка.

Как там у Блейка? «Уж лучше умертвить дитя, что в колыбели, чем воли не давать желаниям своим». Присутствие Клары наполняло его желанием — он наконец сознался в этом самому себе. Не то чтобы он находил ее красавицей, совсем наоборот. Его волновали ее простоватая внешность, хриплый голос, которым она разговаривала очень громко, совсем не по-дамски, и то, с каким огромным аппетитом она поглощала еду и напитки. Рассудком он понимал, что она должна быть противна ему, но стоило хотя бы на минуту отпустить свои мысли на волю, как он вспоминал их случайную встречу в переулке, сладкий вкус ее языка и тут же возбуждался. Он стал все время носить в кармане одну из своих булавок и, как только какая-нибудь грешная мысль закрадывалась, ему в голову, намеренно колол себе палец. К концу недели его указательный палец был весь изранен и кровоточил, так что ему приходилось писать, зажимая перо между большим и средним пальцами.

Ночью его преследовали эротические сны про бабочку и Клару. Эрни еще раньше предупреждал, что хинин может вызывать яркие сновидения, поэтому он прекратил принимать это средство — в попытке обуздать собственные грезы. Он лежал, не засыпая как можно дольше, и вспоминал свою жизнь дома в Англии, холодные и стерильные помещения Музея естествознания. Мысли его блуждали вокруг бабочек, выставленных в зале насекомых, он вспоминал, как тщательно разглядывал их при тусклом свете масляных ламп и открытых газовых струй, весь дрожа, — тогда он и мечтать не мог, что когда-нибудь и сам будет ловить заграничных красавиц. Самой экзотической бабочкой, которую он мальчиком поймал к тому времени, была переливница ивовая — это случилось на каникулах в Кенте.

В поимке этого экземпляра ему помог тот, от кого он меньше всего ожидал помощи. Брат Камерон, который был старше его на два года, рос толстым и злым ребенком. Только повзрослев, Томас догадался, что Камерона безжалостно дразнили в пансионе. И когда брат приезжал домой, особенно когда с ним был кто-то из его приятелей, то он срывал на Томасе всю накопившуюся злость и неудовлетворенность. Он тузил младшего брата, ставя ему синяки и шишки, толкал его так, что тот постоянно падал и разбивал в кровь коленки, перепачканные травой, к тому же ломал ему игрушки и рвал книжки. Однако Томас никогда не выдавал брата. Во-первых, Камерон всегда грозился, что поколотит его, если он кому-нибудь об этом расскажет, а во-вторых, Томас замечал в рыхлом животе брата и в его покатых плечах такую вселенскую печаль, что испытывал непреодолимое желание унять ее. Ему казалось, что, мирясь с грубым отношением брата, он хотя бы немного облегчает ему боль.

Томасу исполнилось двенадцать, когда они с Камероном отправились на лето к тетке. В ее поместье находилось небольшое озеро посреди луга, поросшего высокой, но редкой травой. Томас проводил все дни, выслеживая нимфалид, тогда как брат его купался в озере и загорал на маленьком пирсе. Камерон недавно резко вырос: рыхлый живот стал подтянутым и упругим, а ноги — длинными и волосатыми.

— Давай, — сказал он как-то днем Томасу. — Двигай задницу к дому.

Томас с неохотой стал собирать сачок и банки, зная, что в споре с братом рассчитывать особенно не на что. Он хотел было возразить, как вдруг краем глаза заметил резкое движение цветного пятна. Разглядев, что это за пятнышко, он вскрикнул, хотя все утро старался производить как можно меньше шума. Высоко в ветвях тисового дерева сновала туда-сюда переливница ивовая — она то спускалась, то взмывала примерно на двадцать футов над их головами.

— Я пока не могу идти, — сказал он брату. — Мне нужно поймать вон ту бабочку.

Всего однажды он видел ее на лугу — это было два года тому назад. Тогда он попытался приманить ее вниз с помощью полуразложившегося кролика, которого обнаружил в капкане, но бабочка не уловила запаха или просто не нашла его привлекательным, и, когда он, провонявший тухлым мясом, вернулся домой, тетушка задала ему за это хорошую трепку.

Он ждал, что Камерон ущипнет его и велит поторапливаться или, что того хуже, вырвет у него из рук сачок и убежит с ним. Вместо этого он увидел, что брат ищет глазами бабочку. Вдруг лицо его загорелось любопытством, словно он сделал научное открытие. Как только переливница ивовая устремилась вниз, поза его изменилась. Каждый мускул тела напрягся, как у большой кошки, и глаза неотрывно следили за всеми перемещениями бабочки. В конце концов, когда ни о чем не подозревающая нимфалида подлетела довольно близко, будто дразня, Камерон, быстрый как паук, схватил полотенце и махнул им. Бабочка упала на землю, оглушенная ударом.

Томас охнул и бросился к ней. О нет, только не это, наверняка крылышки у нее порваны и тельце искалечено. Он был готов возненавидеть своего брата.

Но бабочка оказалась в великолепном состоянии. Не веря глазам своим, он сумел аккуратно подобрать ее и положить в морилку. Сидя на корточках, он поднял голову — солнце светило из-за спины брата, и впервые в жизни Камерой смотрел на него по-доброму: в этом взгляде смешались гордость и сочувствие. Томас понял — отныне между ними все будет иначе. Однако уже осенью в школе Камерон столкнул его в замерзший пруд, чтобы повеселить Берти Уайтхеда, школьного хулигана.


Однажды утром Сантос объявил, что собирается вернуться в Манаус — его ждут дела.

— Я слишком много времени провел в лесу, — сказал он. — Мне чрезвычайно приятно ваше, общество, господа, но служба зовет. Я поговорил со своей супругой — ей очень не хочется уезжать, ведь она так многому учится у вас. Надеюсь, вы не будете возражать, если я оставлю ее на ваше попечение. Всего на несколько дней — а там вернусь и заберу ее.

Сантос отчалил вместе с Антонио и рулевым судна, и Антонио обещал вернуться немедленно с новыми запасами еды. Вот уже несколько дней они через силу питались агути — разновидностью морской свинки; мясо это было сухим и трудно жевалось, а повар грозился, что скоро приготовит им ленивца.

Клары с Джоном не было видно весь остаток дня.

— Возможно, наш Джон учит ее не только ботанике, но и биологии, — предположил Эрни, когда они отдыхали после обеда.

— Заткнись, Харрис, — сказал Томас, хлопая себя по ботинку, чтобы преградить путь ползущей цепочке муравьев.

— Вот именно, заткнись, — подхватил Джордж. — Даже Джон знает, как себя вести и что нехорошо уводить жену у хозяина дома.

На мгновение Томас проникся к нему чувством товарищества, но довольно быстро оно испарилось. Виски у него запылали; он поднялся с места и стал тщательно копаться в сумке, повернувшись спиной к спутникам.

Клара взяла свой ужин к себе в хижину. Томасу хотелось бы сделать так, чтобы ей было хорошо в их компании, но он понимал, что Эрни с Джорджем вряд ли приложат к этому хоть какие-то усилия. Когда они ходили по лесу, собирая материал, Эрни обмолвился, что находит эту женщину очень некрасивой, и Томас вдруг понял, что для Эрни уже это — достаточное основание, чтобы не разговаривать с Кларой, поскольку у него нет никакого желания флиртовать с ней. Джордж, с другой стороны, демонстрировал то же самодовольство, что и в присутствии других женщин. На самом деле Томас был даже немного рад, что она не стала ужинать с ними и что можно обвинить в этом своих товарищей: он беспокоился, что в отсутствие мужа она станет проявлять к нему внимание, и как он себя поведет — предсказать невозможно. И если бы она коснулась его, пусть даже случайно, под столом, лицо бы у него, скорее всего, вспыхнуло и по коже забегали бы мурашки.

После ужина Эрни извлек откуда-то бутылку бренди, которую ему подарил Сантос, и колоду карт. Мужчины, взгромоздившись на ящики в хижине Эрни, играли в рамми до самой ночи, насекомые тем временем бились о стекло лампы. Даже Джон присоединился к ним, став четвертым, и они сидели тесной кучкой под облаком сигаретного дыма.

— Ну и что вы скажете о нашем уважаемом хозяине? — поинтересовался Эрни, умело тасуя колоду карт.

Томасу уже стало трудновато различать цифры и масти карт.

— Очень умный, — отозвался Джордж. — Как я и предположил с самого начала, он действительно высокообразованный человек. Между прочим, он учился в Англии, что, полагаю, объясняет его любовь ко всему английскому. — Он взял карты, которые раздал ему Эрни, и начал обмахиваться ими. — Но я так и не понял, хорошо ли он воспитан. Подозреваю, он из нуворишей. Как и большинство каучуковых баронов. Полагаю, слово «барон» здесь слегка вводит в заблуждение.

— Интересно, откуда он взял деньги, чтобы начать свое дело? — спросил Эрни.

Джордж покачал головой, а Томас пожал плечами, распределяя карты по мастям.

— Его жена, — сказал Джон.

В джунглях он пристрастился курить трубку и теперь задумчиво посасывал ее, прежде чем заговорить. Все с удивлением посмотрели на него — обычно он не высказывался вслух, даже во время игр, и заказывал себе нужное число карт, по-видимому, из вежливости, а не потому, что хотел выиграть.

— Это она тебе сказала? — спросил Джордж.

— Да. Мы же должны о чем-то разговаривать, пока бродим по джунглям, не так ли?

Эрни фыркнул, но Джон бросил на него убийственный взгляд, заставивший его окончательно заткнуться.

— Он и в самом деле некоторое время торговал шляпами, — продолжил Джон. — Как он сам рассказывал тогда на Тапайос. Он отправился в Португалию попытать счастья и там, в Опорто, втерся в доверие к отцу сеньоры Сантос. Вскоре после того, как он женился на ней, старик умер, и его дочь унаследовала семейное дело по производству портвейна. Сорвав большой куш на продаже винного дела какому-то англичанину, Сантос использовал эти деньги на покупку своих земель.

— Из грязи в князи, получается? — заметил Эрни.

— Не совсем. Думаю, он происходит из сравнительно благополучной семьи среднего достатка. Как и миссис Сантос. Просто им повезло в делах — как с портвейном, так и с каучуком.

— Ну что ж, я, например, нахожу его очень обаятельным, — сказал Джордж. — Так приятно встретить в колонии человека, с которым можно обсуждать важные вещи в жизни. И мне безразлично, какого он происхождения.

— Это только во-первых, — вырвалось у Томаса.

Джордж удивленно посмотрел на него, а Эрни начал смеяться.

— У него ведь куча денег, — продолжил Томас, — поэтому он так хорош?

— И он очень образованный человек, — добавил Джордж. — А это что-нибудь да значит.

Томас тут же пожалел, что вообще открыл рот. Джон бросил карты на стол и решительно вышел вон, по пути ударившись головой о низкую дверную раму.

— Ну, вы двое, хватит вам, — сказал Эрни. — Резвитесь, но полегче. Черт подери, сдается мне — остались мы без четвертого.


Томасу не спалось — он лежал в своем гамаке, не снимая верхней одежды. Всякий раз, когда он смыкал веки, комната медленно вращалась перед глазами, но, по крайней мере, его не мутило. Ему надо было на чем-то сосредоточиться, так что он встал и уселся на пороге хижины — отсюда можно смотреть на фонарь, который постоянно горит в самом центре двора. Он мерцал в окружении изменчивой дымки из ночных насекомых, сведенных с ума его светом. Томас свернул себе сигарету — из-за выпитого спиртного пальцы едва слушались. Впервые за эти дни ему удалось задействовать свой израненный указательный палец — не то он заживает, не то просто уже не чувствует боли, трудно сказать.

Ночь наполняли привычные гам и стрекот. Удивительно, как вообще можно уснуть при таком шуме. Воздух угнетал своей влажностью — даже теперь, спустя столько месяцев, Томас так к нему и не привык.

Он не замечал ее, пока она почти вплотную не подошла к нему. Сначала он услышал свое имя, произнесенное шепотом, будто каким-то призраком, а затем появилась она — прямо перед ним, вся в белом.

— Томас, — снова сказала она, не затем, чтобы привлечь его внимание, но больше в подтверждение того, что это и есть его имя.

— Да, — произнес он несчастным голосом, поскольку знал: неизбежность наступила.

Она скрестила перед собой руки, словно пытаясь согреться, из-под ночной рубашки выглядывали ее босые ноги.

— Миссис Сантос, я…

— Клара, — сказала она. — Вы должны звать меня Кларой.

Он глубоко затянулся сигаретой и, опустив глаза вниз, уставился на землю перед ней. Затем перевел нетвердый взгляд на собственные ноги.

— Не думаю, что нам следует разговаривать подобным образом, — выдавил он.

— Но я должна поговорить с вами, — прошептала она. — Мы совсем не говорили друг с другом.

— Нет.

Он почувствовал слабость и ухватился за дверную раму, чтобы сохранить равновесие, — его так и придавливало к земле. Скорее бы покончить со всем этим. Что ей от него надо?

— Простите, — наконец сказал он, — За то, что произошло. Я был не в себе…

Он умолк и по-прежнему не глядел на нее.

— Вам не за что извиняться. Муж рассказал мне, что дал вам одну из своих сигарет.

— Да?

Неужели они обсуждали его?

— Не стоит так тревожиться.

Голос у нее был веселым, даже задорным.

— Он просто упомянул об этом мимоходом. Той ночью вы чувствовали себя как-то необычно?

— Необычно, да. Я видел… кое-что.

— Это был каапи. Наркотик. Из корня айяуаска. Индейцы используют его, чтобы общаться со своими богами. Обычно они смешивают его со слюной и делают из этой смеси напиток, но его также можно высушить и курить. Мой муж курит его для поднятия настроения.

Ее слова проникают в самую душу, пробуждая воспоминания о той ночи.

— Я знала, что вы были не в себе. Вы не должны винить себя.

— Понятно.

Чувство вины шелухой отвалилось от него и разлетелось. Он был не в себе.

— Можно сигарету?

От неожиданности он вздрогнул, когда она приблизилась и села на пороге, у него в ногах. Выбора у него не было — пришлось составить ей компанию. Он передал ей табак, но она покрутила в руках кисет и вернула ему — надо было скрутить для нее сигарету.

Он скрутил две и, когда она наклонила голову, чтобы достать кончиком сигареты зажженную спичку в его руке, наблюдал за тем, как распущенные волосы рассыпались по ее плечам. Он закурил свою сигарету. Напряжение стало покидать его. И все благодаря бренди — спасибо ему.

Тыльная сторона ее руки была совсем близко от лица Томаса, когда она держала сигарету и выдыхала струйку дыма над его головой. Они были совсем рядом теперь, почти касаясь друг друга, но он не стал отодвигаться.

— Думаю, я не нравлюсь вашим друзьям.

— Нет, — сказал он. — То есть вы не правы. Уверен, что это не так.

Она пожала плечами.

— Мне все равно. Сеньор Гитченс очень добр ко мне. Вы избегали меня все это время, но в вас нет того пренебрежения, которое, я чувствую, исходит от тех двоих.

Томас не знал, что на это сказать. Она права.

— Этот доктор Харрис — он просто пьяный идиот, и больше ничего.

Он не смог сдержать улыбки. Она снова права.

— А этот сеньор Сибел. Это ведь так очевидно, правда же?

— Что очевидно?

— Он не любит женщин.

— О, я уверен, что это неправда. У него забавные представления о людях, только и всего. Он просто сноб — вот что я вам скажу.

— Нет, я хотела сказать — он не любит именно женщин. Женщины для него слишком стары. И вообще не того пола.

От потрясения Томас не мог говорить.

Она засмеялась.

— Вы будто обиделись. Наверняка вы и сами заметили это. Разве вы не видите, как он смотрит на мальчика-слугу? Странно, что он вам не выказывал своего интереса.

Она говорила правду, просто он все это время старался не размышлять на эту тему. Что касается отношения Джорджа к мальчишкам в Белеме — Томас вначале думал, что оно вполне отеческое. Теперь он вспомнил ту ночь на Тапайос, когда кто-то, стараясь быть незамеченным, покинул жилище Джорджа. А еще Пауло — он так огорчился, когда они покидали Сантарем, умолял позволить ему сопровождать их, но Антонио запретил. Джордж отдал ему целый мешок с деньгами.

— Не хочу говорить об этом, — наконец сказал Томас.

— Я смутила вас.

Она положила ладонь ему на руку, и он не убрал ее. Ладонь пульсировала теплом.

— А ваш муж знает?

Он подразумевал, знает ли Сантос о секрете Джорджа, но она не так поняла его.

— Конечно нет! В тот первый вечер, за обедом, вы и я согласились, разве нет, хранить все в секрете?

— Бедный ваш муж. И бедная моя жена.

— Мой бедный муж! — Она сплюнула. — Простите, мистер Эдгар. Я не знакома с вашей женой, но мой муж не заслуживает вашей жалости. Как выдумаете, зачем он сейчас отправился в Манаус?

— Полагаю, чтобы заниматься какими-то дедами.

— Да, делами. Делами в одном из многочисленных борделей. А вы знали, Томас, что каждый третий дом в Манаусе — это бордель?

— Не знал, нет.

— Все эти женщины, приезжающие из Европы, чтобы заработать денег, — их так много. И они наживают целые состояния — поверьте мне. Все, что требуется от такой девушки, — стать дороже, чем прочие, и тогда ее хотят еще больше, и так до бесконечности. А эти мужчины — они пытаются превзойти друг друга на каждом шагу.

— Мне очень жаль, миссис Сантос. Будь я вашим мужем, я бы не смог…

— Да, вы бы, наверное, не смогли. Но он потерял ко мне всякий интерес. Месяцами не прикасается ко мне. Боюсь, что, когда вы наткнулись на меня той ночью… что ж, я тоже была не в себе. И я совсем не ожидала увидеть вас снова.

Почему она изливает ему свою душу? Он не просил ее об этом и совершенно не желал этого. И все равно оказалось, что ему хочется слушать дальше.

— Но почему ваш муж не прикасается к вам?

Вопрос этот вырвался сам собой, неожиданно.

— А вы не догадываетесь? Разве вы не слышали, как он все время твердит о семье и о детях — о том, как важно иметь детей? Мы не можем иметь детей. Я не могу родить ему ребенка. Поэтому он не хочет меня, и ему незачем делить со мной постель.

— Но он уважает вас и, кажется, даже боготворит.

— Ну что вы, он просто терпит меня. Семья для него священна. Это было желанием моего отца, чтобы мы поженились. Муж обещал, что продолжит отцовское дело после его смерти, но этого не случилось. Он продал все при первой же возможности.

— Мне очень жаль.

— Я смирилась. Манаус не так уж плох.

— Вы лжете. Это слышно по вашему голосу.

Она закусила губу и посмотрела вниз — на догоревшую сигарету. Удивленно повертела окурок в руке, словно впервые увидела его, после чего швырнула в сторону. Затем закрыла лицо руками и заплакала.

Она прильнула к нему, и он, помимо своей воли, придвинулся, чтобы ей стало удобнее, обнял женщину за плечи и привлек к себе, чтобы утешить.

Волосы ее пахли ягодами, от них исходило тепло. Он прижался к ним щекой, затем поцеловал голову в макушку. Рыдания сменились тихими всхлипываниями, плечи ее перестали содрогаться. Она обхватила его двумя руками за талию, обнимая. Когда он делил с кем-нибудь любовь в последний раз? Он сглотнул, чтобы остановить собственные слезы, и закашлялся. Она отпустила его и повернулась к нему лицом. Слезы на ресницах блестели, как росинки, щеки горели. Маленькие губки трепетали, а взгляд ее не отрывался от его рта.

Он не удержался, поскольку уже давно знал, что не сможет. Целуя ее, он свободной рукой нащупал карман и вонзил булавку глубоко в ладонь, так, что пошла кровь.


Рассудительность каким-то образом противостояла чувству вины. Томас придумывал оправдания своему поведению: это его одиночество и то, что он много месяцев живет вдали от Господа и забыт им, и вообще, всем известно, что в современном обществе к супружеской измене относятся снисходительно — не то чтобы он когда-либо одобрял это — до тех пор, пока она хранится в тайне и не выставляется напоказ. А он не выставлял ее напоказ.

Было еще кое-что: чем дольше не было писем от жены, тем больше он убеждался в собственной правоте относительно капитана Фейла. Он представлял себе, как этот капитан шагает по гостиной в их доме, высокий и сильный, с саблей в ножнах на бедре, как он увлекает Софи в свои объятия, прежде чем бережно уложить ее на пол и овладеть ею прямо перед камином. Он так и видел на ее лице выражение восторга, когда тот входит в нее, — в глазах пляшут отблески огня, отсутствующий муж позабыт.

Кроме того, он стал ненавидеть себя за отсутствие силы воли. Но более всего он возненавидел собственное тело. Ему было противно из-за того, что член его вставал, стоило Кларе приблизиться к нему. Даже естественные функции организма вызывали у него отвращение — то, как ему приходилось закапывать собственное дерьмо, и то, как оно воняло: почему-то этот смрад перебивал самый сильный запах перегноя в лесу. Едкий запах пота тоже раздражал, и лицо поросло грубой щетиной, тогда как раньше растительность на щеках и подбородке была мягкой и пушистой.

Клара обнаружила булавку у него в кармане, когда он вытащил из него руку и кровь капнула ей на юбку. Она заставила его выбросить булавку, убедив нежным словом на ушко и теплым дыханием, что он имеет право на небольшое удовольствие, что обходиться без этого глупо и вредно для здоровья. Он начал верить ей. В конце концов, он уже однажды совершил этот проступок и чувствовал себя из-за этого ужасно — ущерб уже нанесен. Мысль о том, что он делает что-то неправедное, только возбуждала его еще больше, как и перспектива быть застигнутым.

Они занимались любовью, как животные, — нет, не любовью, он-то был уверен, что не любит ее, но запах этого тела под юбками приводил его в исступление. Кларе нравилось, когда он брал ее грубо, и она уговаривала его вонзаться в нее со всей силой, жестко, и он делал это с закрытыми глазами или не сводя взгляда с тропы, чтобы убедиться, что никто не идет. Он и не подозревал, что внутри его живет эта животная страсть. С Софи все было иначе: его любовь к ней выражалась нежностью — до сих пор он и не знал, что бывает по-другому. То обстоятельство, что он не любил Клару, упрощало дело — он ведь изменяет Софи всего лишь физически, а не всем своим существом. Это вообще не имеет к ней никакого отношения. Все это касается только Томаса, его пребывания в тропическом лесу, и он не собирается к этому возвращаться. Пусть она развлекается со своим капитаном, а он будет иметь свою Клару — они никогда не обмолвятся об этом.

Однажды днем, собирая вместе с ней материал в лесу, он взял Клару сзади, когда она наклонилась прямо перед ним. Она хрюкнула, как кабаниха, и ему пришлось закрыть ей рот рукой, когда раздался хруст ветки, означавший, что кто-то идет. Он едва успел натянуть штаны, как увидел Эрни, который шел к ним неуклюжей походкой и покачивал ценной добычей — зонтичной птицей.

— У меня появилась подружка, — сказал он, не обращая внимания на то, что чему-то помешал, вряд ли вообще заметив, что Томас не один.

Следом за ним шла какая-то птица, словно приблудная собака. Туловище у нее было такого же размера, как у фазана, но длинные ноги и вытянутая шея делали ее похожей на журавля.

— Птица трубач, — сказал Эрни. — Ее называют агами. Чертова тварь никак не хочет отстать от меня. Застрелить рука не поднялась. Дал ей немного фруктов и вот теперь не могу от нее избавиться.

— И что ты будешь с ней делать?

Томас изрядно вспотел — по большому счету, ему было безразлично, что Эрни собирается делать с этой птичкой, просто он изо всех сил старался принять беспечный вид. Он взглянул на Клару. Щеки ее разрумянились, а губы припухли.

— Что ж, местные содержат их как питомцев. Сеньор Сантос считает, что мне наплевать на животных. Я докажу, что он ошибается. Думаю оставить птицу себе.

Он наклонился и хотел было взять птицу на руки, но та отступила назад и расправила крылья.

— Ну и проваливай тогда.

Эрни нацелился пнуть агами, однако та увернулась.

— Мне надо заняться этой красавицей, — сказал он, подняв над собой тушку зонтичной птицы, — Увидимся позже.

Он зашагал прочь, и агами побежала за ним, издавая звук, меньше всего напоминавший звучание трубы, — казалось, что глубоко внутри у нее что-то грохочет.


Чтобы никто ни о чем не догадывался, Клара по-прежнему сопровождала Джона по утрам, и после того случая, когда Эрни чуть не застукал их, Томас уговорил ее делать это не слишком часто. А когда она все же отправлялась вместе с ним, то помогала собирать бабочек и даже сама поймала несколько особей, но убивать ей не хотелось, и вместо этого она заключала их в банки, которые хранила у себя в хижине. У Томаса не хватило духу сказать ей, что тем самым она проявляет к ним больше жестокости, чем добра — бабочки в конце концов все равно умрут, только мучиться будут больше. Как бы там ни было, он подозревал, что она просто отпускала их на волю.

Послеполуденные дожди стали частым явлением. Они шли теперь каждый день — мужчины тем временем работали в своих хижинах или изредка собирались все вместе. Томас взял за правило пить после полудня, чтобы успокоить слабость в желудке, которая, по его мнению, возникала из-за чувства вины, и это помогало. К ночи движения его становились плавными и раскованными, суставы были словно смазаны маслом; тогда он проскальзывал в комнату к Кларе и забирался под москитную сетку.

Именно здесь она познакомила его с еще одним видом удовольствия. Сначала ей не хотелось рассказывать, но он вынудил ее признаться, почему в тот вечер, когда они встретились на карнавале, она была не в себе.

— Вот почему, — сказала она и достала небольшой мешочек с белым порошком — отмерила немного и добавила в стакан с чаем. — Я пью это от головной боли. Выпей со мной, — произнесла она.

Он отпил, помня о том, что, несмотря на все последствия курения каапи, ему очень понравилось ощущение тепла в венах и видение его бабочки.

Той ночью они не занимались любовью — просто лежали рядом на кровати Клары. По сравнению с его гамаком кровать была неподвижной и твердой — трое мужчин тащили ее сюда из лодки. По телу разливалось приятное тепло, и Томас чувствовал, что крепко связан с этой женщиной общим переживанием и вместе с тем счастлив сам по себе — ему нравилось вглядываться в свет, переливающийся на москитной сетке, которая покрывала их сверху, как саван, и вслушиваться в ночные шорохи и звуки. Тело словно купалось в свете, и ему казалось, что свет этот излучается сердцем, бьется в кончиках пальцев, согревает его. «Это и есть присутствие Господа, — подумалось ему. — Наконец-то я нашел Господа. Все будет хорошо».

Клара подвинула ногу, и это пробудило его от грез. Она перевернулась на спину и с едва слышным стоном закинула руку за голову, задев две банки, стоявшие на стуле рядом с кроватью. Они упали и разбились, а бабочки, находившиеся в них, посидели на молу несколько мгновений, потрясенные, после чего медленно поднялись в воздух. На их пути возникла москитная сетка, как если бы это был сачок. Клара села в постели и высунула руку из-под защитной ткани. Бабочки — это были менелаи, расцветка их крыльев изменялась от голубого до розового, в зависимости от того, как на них падал свет от свечи, — заползли ей на пальцы. Она поднесла их к себе и начала петь для них — низким, печальным голосом. Томас вдруг осознал, что был несправедлив к ней. Прекраснее женщины он еще не видел. Голова ее вновь стала напоминать формой головку крылатой красавицы, а бабочки, которые взбирались по ее руке, словно чувствовали пульсирующую внутри ее красоту.

— Красивая, — прошептал он, прежде чем опустить голову на подушку и уснуть — сладкие звуки фаду наполняли его сны.


Его разбудил луч солнечного света, который бил прямо в глаза. Рядом зашевелилась Клара. Он сел на кровати и понял, что свет снаружи был слишком ярким. Он проспал. Ему следовало вернуться в свою хижину до окончания ночи, но теперь солнце уже взошло, и утро было в разгаре.

— Черт, черт! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, надевая ботинки. Он был по-прежнему в верхней одежде — по крайней мере, если бы кто и зашел, то не увидел бы его раздетым.

— О que 'e? Что случилось? — спросила Клара.

Ее волосы выбились из пучка и свисали налицо, как вьющиеся водоросли.

— Уже утро, — сказал он и отбросил в сторону москитную сетку.

Он поздно сообразил, что те бабочки сидели на полу — все равно они, наверное, уже были полумертвы, — и наступил на одну из них. Подняв ногу, он обнаружил, что раздавил ее каблуком — голубые крылышки порвались, тельце сплющилось.

Выглянув наружу, он осмотрел двор. На глаза попался только повар — он стоял спиной к хижинам и мыл посуду после завтрака. Томас пригнулся и быстро перебежал через двор к своей хижине. Все уже разошлись на весь день. Хоть бы они подумали, что он просто встал раньше всех и ушел в лес собирать материал, — он так надеялся на это и молился. Именно это он и будет всем говорить, что бы там ни было.

Но как же Джон? Он ведь наверняка собирался отправиться вместе с Кларой, но Томас что-то не помнил, чтобы Джон стучался ей в дверь. Может, он ждал, когда она появится, а потом решил — пусть поспит. Прошу Тебя, Господи.

Голова раскалывалась, конечности налились свинцом. Он знал, что тяжесть эта обернется болью — так было с ним, когда его свалил грипп.

«Сегодня тот день, — подумал он, — когда я обязательно должен найти свою бабочку, потому что тянуть дальше нельзя». Вот-вот наступит сезон дождей. Уже сейчас каждый день после полудня идет дождь, а вскоре лить будет целыми днями, и все бабочки попрячутся в укрытиях. Тогда ему придется просто наблюдать за тем, как работают его коллеги, и изнывать от безделья.

Дрожащими руками он нащупал бутылку виски, которую хранил в чемодане. Налил немного в стакан, опрокинул его, а затем сделал глоток уже из бутылки. Это должно выгнать болезнь, подумалось ему. В течение нескольких минут ему стало легче, и он еще отпил — для уверенности. Неизвестно, чем угостила его Клара прошлой ночью, но после этого осталось ощущение изнуренности и бессилия, хотя, вне всякого сомнения, в какой-то момент он чувствовал себя великолепно. Ему пришлось напомнить себе, что это чувство не было настоящим… и все же как приятные ощущения могут вводить в заблуждение? В этих джунглях его тело стало управлять им. Лишь на один вечер он смог оставить свое тело далеко позади и напитать свою душу.

Он решил, что лучше отправиться без Клары — дабы избежать любых подозрений. Покидая лагерь, он встретился с Джоном, который возвращался один. Томас опустил глаза — ом не мог смотреть на него. Что, если Джон видел его в хижине Клары?

— Где ты был? — спросил Джон, не здороваясь.

— Я рано встал. — Слова тяжело скатывались с языка Томаса. — Только вот забыл кое-что — пришлось вернуться, чтобы забрать. Банки, что я приготовил с вечера.

Он не мог определить, какова была реакция Джона, поскольку так и не поднял на него глаз.

— Сеньор Гитченс!

Клара подошла и встала между ними.

— Простите меня. Я проспала. Неважно себя чувствовала.

Воспользовавшись тем, что Джон отвлекся, Томас украдкой посмотрел на него — жесты его и поза совершенно изменились. Он то и дело проводил рукой по волосам. Глядя на Клару с высоты своего роста, он улыбался, как никогда прежде. Она стояла близко от него, ее губы тоже тронула улыбка. Томас отступил от них назад и на цыпочках развернулся лицом к лесу.

— Всего хорошего, — сказал он и не стал дожидаться ответа.

Если Джон что-то и заподозрил, то при появлении Клары забыл обо всем — Томасу можно было там и не стоять.

Невзирая на боль в ногах и руках, которая все усиливалась, он решил сегодня углубиться в лес на большее расстояние, чем раньше. Понимая, что неразумно идти без Мануэля или другого помощника, он все же испытывал потребность оказаться как можно дальше от лагеря. Слева и справа попеременно хрустели ветки. Каждый раз, когда он замечал краем глаза какое-нибудь движение, оказывалось, что это качаются ветки, как будто что-то тяжелое оттолкнулось от них. Он сосредоточил свое внимание на отметках, которые оставили серингуэйрос на стволах каучуковых деревьев, чтобы сверять по ним направление, указанное компасом.

Он шел в течение часа, не останавливаясь, не отвлекаясь на то, чтобы поймать что-либо. Эта тропинка была ему незнакома — она делала петлю и вела обратно в лагерь. Он принял решение двигаться дальше, на север, так как, по словам Сантоса, именно на севере водится его бабочка. Лес становился все гуще — ему не однажды приходилось обходить переплетенные стволы деревьев. Тропа шла под уклон все круче, но он не свернет с намеченного курса. Север, север, только на север. В конце концов он чуть не скатился вниз, и ему пришлось цепляться руками, чтобы удержаться там, где лес оборвался, — почти на отвесном склоне.

Он стоял на вершине, согнувшись пополам, переводя дыхание. Легкие справлялись с трудом, руки и ноги налились тяжестью. Одежда прилипла к телу, насквозь мокрая. Он рухнул на колени и стал смотреть на небольшую долину, раскинувшуюся перед ним.

Взгляд его задержался на полянке, покрытой буйной цветущей растительностью, усыпанной желтыми лепестками, слетевшими с веток, — они лежали повсюду. Небольшая речушка текла тонкой струйкой на восток, к Риу-Негру — первые двадцать футов она сбегала вниз по камням, скользким от изумрудной слизи и сверкающим от минералов. Томас ждал, что ветерок, играющий с цветами на поляне, доберется и до него, но одежда его оставалась влажной и теплой. Глаза его внимательно заскользили по поляне — он пытался определить, что могло заставить цветы колыхаться. Он разглядел один цветок, затем другой. Второй цветок отделился от стебля, поднялся в потоке воздуха и взмыл вверх. Это был не цветок, это была бабочка; она полетела к нему, лениво хлопая крыльями: с одной стороны они были желтые, с другой — черные. Томас медленно поднялся на ноги, утер вспотевший лоб тыльной стороной руки. Бабочки ковром покрывали всю землю, стайками вились вокруг лужиц с водой, чтобы попить. Все звуки из джунглей умолкли. Долина купалась в тишине — даже ручей не издавал ни звука, словно бабочки заглушали его, как вата.

Томас шагнул вперед. Желто-черное облако маленьким ураганом взметнулось перед ним, и одновременно раздался едва различимый шум — скорее шелест листьев, подхваченных ветром в осеннее утро, или шуршание папиросной бумаги на рабочем столе. Эти бабочки издают некий звук в тишине — никогда в своей жизни он не думал, что услышит такое. Облако рассеялось — осело на ветвях деревьев, которые пригнулись под общей тяжестью. Каждая особь была размером с раскрытую ладонь.

Ему захотелось громко кричать — лечь на землю и бить по ней кулаками от счастья, чтобы бабочки Papilio sophia укрыли его с головы до ног как саваном, пока он будет лежать, не дыша. Вместо этого он скрестил на груди руки и просто смотрел. Наконец он приготовил сачок и, нежно взмахнув им в воздухе, поймал одну из бабочек. Что ему с ней делать? Он уселся на землю, внезапно ослабев. Он забыл, что надо дышать, а в голове как будто стучал молоток. Ему совсем не хотелось отправлять ее в смертоносную банку. Теперь, когда она у него, он понял, что не сможет убить ее. Но здесь же тысячи — нет, миллионы — особей, одной ведь никто не хватится? Он разглядывал ее сквозь сетку сачка — эту изысканную форму раздвоенного, как у ласточки, хвоста, эти черные крылья, похожие на темный бархат, и желтые — золотистые, цвета свежесбитого масла. Он лег на спину, тут же, на земле, и поднес бабочку к лицу. Поцеловал ее — всего лишь тонкий слой сетки отделял его от предмета всех мечтаний. Лежа рядом со своей добычей на земле, он закрыл глаза и, чувствуя, как Papilio sophia, одна за другой, садятся на него, уснул сладким сном.


Дождь разбудил его — огромные капли упали ему на глаза и в открытый рот. Он поднял руку, чтобы прикрыть лицо, но так и остался лежать на спине, сбитый столку. Сначала ему показалось, что это крыша в его хижине протекает, но постепенно он стал различать звуки джунглей вокруг и ощущать тяжесть в голове, будто там теснились сотни анаконд. Он попытался сесть, но обнаружил, что каждый мускул болит. Застонав, он повернулся на бок. Мимо его носа ползла вереница муравьев, прямиком в сумку, которая лежала раскрытой в футе от него, другая цепочка уже возвращалась из сумки, прихватив кусочки фруктов. Время от времени капля дождя падала на шествие, и муравьев разбрасывало во все стороны, как от взрыва. Но муравьи, подтянув все свои шесть конечностей, отряхивались и возвращались в строй.

Он заставил себя подняться. Его сачок лежал рядом, и на мгновение Томасу показалось, что он что-то забыл. Огляделся по сторонам. Он сидел посреди полянки, по которой потоками текла вода — дождь поливал небольшую речушку, клонил к земле листья пальм. Среди верхушек деревьев верещали птицы и обезьяны. Этот звук проникал глубоко в уши, давил на барабанные перепонки, усиливая стук в его голове. Несмотря на дождь, он весь горел. «У меня жар, подумал он. — Я пропал».

Шатаясь, он встал на ноги — даже для того, чтобы просто стоять ровно, требовались неимоверные усилия. Он попытался собрать свои вещи; за спиной был крутой склон, и слабое воспоминание о том, как он цеплялся руками, посетило его, а затем в памяти всплыло все остальное. Он начал лихорадочно искать взглядом — никаких цветов, никаких бабочек. Никаких Papilio sophia. Ни одной. Он бросился на землю рядом со своим сачком и поднял его трясущимися руками. Пусто.

Он закричал. Птицы испуганно разлетелись, крича в ответ, молотя крыльями воздух. Томас возил руками по размокшей земле и рыдал. Он брал полные пригоршни грязи и размазывал их по щекам и груди, разрывавшейся от боли.

— Кто это сделал? — кричал он верхушкам деревьев.

Это было единственное объяснение, которое он мог придумать. Кто-то распугал бабочек, чтобы они улетели, затем этот «кто-то» украл ту особь, которую он поймал.

Он сидел так чуть ли не полчаса, пока дождь лил вокруг него, не в силах пошевельнуться — слишком он был изможден, слишком зол и слишком напуган. Но он понимал, что жар в теле и биение молотка в голове — результат отчаяния, болезни и что ему надо вернуться в лагерь, пока он еще в состоянии двигаться.

Это было чудо, что он нашел тропу назад. Спотыкаясь, он шел на юг еще полчаса, но вот темнота поглотила все видимое кругом, и он упал на колени.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем его подхватили чьи-то сильные руки и он превратился в саму невесомость — воспарил сквозь лесную чащу, перемещаясь без особых усилий, ловя восходящие потоки воздуха одним взмахом своих крыльев.

Его принесли — как выяснилось, это был Джон — и осторожно опустили в гамак. Какие-то люди окружили его. Эрни вытирал ему лоб и приговаривал:

— Легкий приступ малярии, старина. Не о чем беспокоиться.

Клара тоже была здесь, и Джордж. За ними высились две темные фигуры, разговаривавшие по-португальски, — Антонио и Сантос. Сантос вернулся.

Комната покачнулась относительно своей оси, и волна тошноты обрушилась на Томаса. Это был Сантос, точно он. Он шел следом за ним до самой долины с бабочками. Он дождался, когда Томас уснул, а потом сыграл с ним злую шутку. Наказал его за связь с Кларой.

— Она была у меня, — тяжело прохрипел Томас. — Он забрал ее.

Все одновременно забормотали: «О чем это он? Он бредит… Дайте ему воды…»

Томас поймал взгляд Сантоса — холодные глаза смотрели прямо на него. Затем все стало черно.


Ричмонд, май 1904 года | Полет бабочек | Ричмонд, май 1904 года