home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 29

Ефим Аркадьевич спешит в Прионежье

Место: Москва, Прионежье.

Время: три года после точки отсчета.


Когда Береславский что-то решал, то отрезок времени между принятием решения и началом активных действий, как правило, не превышал нескольких секунд. В этот раз Ефим Аркадьевич даже слегка припозднился: заезжал на работу, в «Беор», взять немного денег. Теперь он имел на это полное моральное право: босс «Четверки» Агуреев прислал обещанное и довел-таки сумму выплат до оговоренных ста тысяч долларов.

По этой же причине Орлов не слишком выступал по поводу внеочередного отпуска компаньона, пусть даже и связанного с его очередной глупостью – поисками талантов в области современного художественного творчества. Хотя, с другой стороны (Орлов, как в рассуждениях, так и в поступках всегда был честным человеком), получил же Ефим за свои не менее странные действия целую кучу настоящих баксов! Так что уверенность директора «Беора» в том, что поездка компаньона – очередная блажь, не была стопроцентной.

Короче, уехал Береславский из работающего офиса хоть и без благословения, но и без обид. Кроме денег, взял фотосумку: места предстояло повидать не просто красивые, а уникально красивые.

Затем был заезд домой. Из политических соображений: все же уезжал Ефим Аркадьевич с молодой красивой женщиной. И вопрос этот надо было разрешить максимально тактично. Он даже позвал Наташку с собой, хотя точно знал, что у той вся предстоящая неделя уже была расписана.

Нельзя сказать, что жене сильно понравилась идея отпустить не слишком надежного благоверного путешествовать вместе с симпатичной теткой. Однако он же не зря правильно сформатировал проблему: и с собой позвал, и не тайком все организовал. Так что, нерадостно вздохнув, Наташка тоже отпустила супруга с миром.

Вот теперь поехали по-настоящему. Жаль только вечер уже начинался. И пусть темнело по летнему времени поздно, следовало сразу подумать о ночлеге.


В охотку прокатили почти до Ярославля. Дорога уже освободилась от грузовиков, красное солнце из-за спины чудесно подсвечивало серое полотно шоссе. Ефим выключил климат-контроль и приоткрыл люк. В салон сразу ворвался свежий, уже по-вечернему прохладный, воздух.

Можно было и дальше ехать, но Ефим не видел смысла сильно напрягаться. Кроме того, совсем недавно ему пришлось так напрячься – особенно с чертовым шоссе D-16, – что теперь хотелось покоя и расслабухи. Тем более что назавтра опять ожидалось чудесное: Ефим Аркадьевич всем своим обширным нутром чуял, что не зря он едет в такую даль к этому художнику. А чутью своему Береславский за пятьдесят лет жизни привык доверять.

В общем, остановились они в маленьком мотельчике, коих по нынешним временам было по всей трассе в достатке, – то ли в городе, то ли в поселке Семибратово. Там Ефим Аркадьевич, как настоящий джентльмен, оплатил два одноместных номера – для себя и для дамы.

Спать легли сразу после легкого ужина. А в беспутной голове профессора даже и мысли не возникло попробовать поискать у спутницы отклика на предложение к совместному приятному отдыху.

Точнее, мысль все-таки проскочила, куда ж Береславский без этого? Но этим все и ограничилось: во-первых, смущала разница в возрасте, во-вторых, не следовало начинать длительные и плодотворные отношения с талантливым художником с наглого приставания к его жене. Окончательно же подвел итог проблеме сам Ефим Аркадьевич, решив, что отказался он от бессовестных идей исключительно из чувства верности своей супруге Наташке. Это вообще было суперблагородно. С каковой мыслью господин Береславский, полминутки поворочавшись на узкой кровати, и заснул.


Проснулись путешественники рано, попили чайку и быстро тронулись в путь. Теперь солнышко светило прямо в правый глаз водителя, но окружающий мир был таким светлым, чистым и свежим, что Ефима в нем устраивало абсолютно все, включая контражурное освещение.

Устраивало настолько, что усидел Ефим Аркадьевич за рулем без малого сутки – так ему хотелось побыстрее проскочить расстояние до главного, он уверен, события в его недавно начавшейся художественной жизни.

Останавливались только три или четыре раза: по физиологическим надобностям да штраф заплатить за превышение скорости.

Гаишников Береславский никогда сильно не любил, полагая, что эта служба сегодня никоим образом не помогает обитателям автодорог, работает исключительно на себя саму и – что гораздо более неприятно – в значительной мере дискредитирует в глазах населения саму идею государственного регулирования жизни граждан.

Но здесь алчность дорожных татей в погонах была кстати: они не отнимали драгоценного времени, сразу называя требуемую сумму и мгновенно ее склевывая.


В итоге за окнами «патруля» последовательно пронеслись Ярославль, Вологда, Кириллов, Белозерск, Вытегра, Пудож. Ефим только слюнки пускал, глядя на фантастические виды за окном и дав себе слово на обратном пути проехать этот маршрут раза в три медленнее. Кстати, возможно, был и более краткий путь, но Береславский решил не рисковать: Лена отлично помнила дорогу, а то, что они с мужем-художником прошли на «жигулиной» «четверке», наверняка можно было пройти на ефимовом «патруле». Вот такие нехитрые рассуждения. Зато правильные.

Короче, к следующему восходу их джип, весь обляпанный грязью и сбитыми на лету насекомыми, уже подъезжал к деревянному вяльминскому мосту.

И только тут до Оваловой дошло, что приезд московского профессора может совсем не понравиться их с Вадиком гостеприимным хозяевам: сама-то она попривыкла к феноменальной Надюшке, однако не зря же ее так прячут родители от любопытных взоров.

– Тут есть одна проблема, – замялась она.

– В чем дело? – нахмурился Ефим.

– Мы живем на съемной квартире, вместе с хозяевами.

– Ну и что? – по-прежнему недопонимал Береславский. Он находился почти у цели и любые заминки теперь особенно раздражали.

– Мне бы надо предупредить их о вас, – наконец сформулировала девушка.

– Предупреждайте, – холодно ответил Береславский. – В принципе, мне не трудно и в машине переночевать.

– Не обижайтесь, пожалуйста, – Ленке действительно не хотелось обижать человека, с которым у нее были связаны многие надежды, – я сейчас постараюсь все выяснить и уладить.

– Хорошо, – унял эмоции и Ефим Аркадьевич: ссориться по пустякам с женой того, кто мог стать Главным Художником Его Жизни, он тоже не собирался.

Они уже подъехали к нужному дому, крайнему к реке, которая буквально через километр втекала в Онегу. Самого озера за деревьями и утренним сумраком видно не было. А вот слышно – да, было: ночной ветер, видимо, поднял волны. Хотя, может быть, шум прибоя в реальности и не слышался, а лишь угадывался обостренным восприятием путников, доехавших наконец до своей цели.

Лена открыла дверь и вылезла из не слишком комфортного нутра «патруля», который тем не менее за время путешествия стал ей почти родным.

Запоздало загавкала небольшая черная собака.

– Не узнал, Шарик?

Маленький черный шерстяной комок – и впрямь шарик! – из которого только глаза проблескивали, почти невидимый в предутреннем полумраке, мгновенно сменил гнев на радость. А лай, соответственно, – на веселый визг.

Не прошло и секунды (как будто никто и не спал в доме), как входная дверь со скрипом отворилась, и оттуда выскользнули еще две тени – большая и маленькая.

– Ленка, Ленка! – отчаянно вопила маленькая тень. – Наша Ленка приехала!

А большая тень ничего не произнесла, только стала шире – руки раскинула – и заключила в объятия вернувшуюся путешественницу. К ним немедленно примкнула маленькая, так тихо они на крыльце минутку и простояли.

Потом дверь еще раз отворилась, выпустив наружу немножко желтого света, и снова закрылась, спрятав всех в чреве дома.

Ефим опустил спинку кресла назад, надул маленькую резиновую подушку под голову и приготовился слегка подремать. Он имел на это право: «патруль» стоял на почти берегу Онеги, а в десятке метров от него находился тот, кто, возможно, станет средоточием творческих и финансовых усилий Ефима Аркадьевича на ближайшие месяцы, а то и годы.

А в доме продолжались и множились радостные восклицания.

– Господи, Ленка, где ты была! Я чуть не умер от страха! Собирался уже в Москву ехать.

– А чего ж сразу не поехал? – Ленке вдруг стало чуть-чуть обидно.

– Бакенщик с Галиной в Петрозаводске. У них там куча дел скопилась: медобследование, пенсионные дела. А на мне Надюха осталась. Так что пока не вернулись, я уехать не мог.

– Это другое дело, – согласилась молодая супруга. И еще раз поцеловала любимого. А потом еще раз. И еще.

Короче, не сразу она вспомнила о водителе.

– Ребята, нужно посоветоваться, – наконец сказала Ленка.

Ребята были все внимание.

– Там, в машине, Ефим Аркадьевич, – с ходу начала она. – Береславский фамилия.

Лицо супруга сразу закаменело.

– А какое он к тебе имеет отношение? – спросил Вадим.

– Ко мне – никакого, – ответила Ленка. И так посмотрела на Оглоблина, что дополнительные пояснения не потребовались. – Он к тебе имеет отношение. Он продюсер. Ищет неизвестных художников и делает их известными.

– А мне нужна сейчас известность? – печально спросил поначалу оживившийся Вадик.

– Похоже, та история закончена. И Береславский тоже имеет к тому отношение.

– К истории? – опять нахмурился специалист по Шишкину.

– Нет. К ее завершению. Он сказал, что Велесов больше не страшен. Есть у него какая-то информация на этот счет.

Надюха жадно следила за беседой, но в разговор не вступала.

– Не очень верится, но дай-то бог, – с надеждой произнес Оглоблин. – А чего ты его в дом не позвала?

– А Надюха? – вопросом ответила Ленка.

– А что Надюха? – задумался единственный в доме мужчина. – Надюха, ты сможешь притвориться обычной девчонкой?

– Я и есть обычная, – обиженно шмыгнула носом Надежда.

– Для нас – да, – мягко сказала Овалова. – А для других – вряд ли.

– Попробую, – наконец согласилась мелкая.

– Это ненадолго, – утешила ее Лена. – Если мы обо всем договоримся, он мне по дороге о принципах сотрудничества уже рассказывал, то через день-два он уедет. И вообще он нормальный мужик.

В ответ Вадим снова с подозрением посмотрел на Ленку. И снова успокоился после ответного взгляда.

– К тому же он очень старый, – честно добавила его жена. – Почти пенсионер.

– Знаем мы этих пенсионеров, – буркнул Вадик, но было ясно, что вопрос решен.

– Ну что, зовем дяденьку? – спросила Ленка у собравшихся.

– Зовем, – подтвердили собравшиеся.


Уже на второй минуте пребывания в доме (первую он привыкал к яркому электрическому свету) Ефим Аркадьевич понял, что не зря проехал тысячу с лишним километров.

Это было то, что он так долго и безуспешно искал. Подобное он видел, возможно, только в театре-музее Сальвадора Дали. И речь не о схожести творческих почерков – среди развешанных по стенам работ ярко выраженного сюрреализма не наблюдалось, речь – о трудоголизме настоящего, природного творца. Возможно, даже болезненном трудоголизме, когда для человека единственным комфортным состоянием является попытка визуального – немедленного и постоянного – отображения на любом носителе того, что он увидел глазами или воображением, а затем пропустил через свой, совершенно по-особому устроенный мозг.

И еще одно, может быть, самое главное обстоятельство. То, что Береславский увидел на стенах, столах, полках и даже на полу, чертовски привлекало его самого. Даже не то чтобы все это подряд нравилось, а не оставляло равнодушным. Да, так точнее: действительно не оставляло равнодушным, и действительно подряд. Короче, он уже не сомневался, что нашел искомое, нашел то, чем хотел бы заниматься долгие годы.

Осталось теперь понять, готов ли к этому автор, художник Вадим Оглоблин.


– Ну что, поработаем вместе? – по-настоящему волнуясь, спросил Береславский.

– А как вы себе это представляете? – не отказал Оглоблин.

– Я собираюсь сильно нажиться на вашем таланте, – не особо заботясь о выражениях, объяснил правдолюбивый Ефим Аркадьевич.

– А я? – теперь уже улыбнулся и Вадим – он еще не встречал столь откровенных продюсеров. Впрочем, его опыт встреч с продюсерами вообще был крайне ограниченным, даже если считать Георгия Ивановича Велесова.

– Вы наживетесь не так сильно, – опять нестандартно выдал Береславский. – Особенно в первые годы, когда очень большие деньги уйдут на то, чтобы показать вас широкой публике: каталогизация работ, печать проспектов, участие в выставках и презентациях.

– А нельзя нам наживаться, скажем так, равномерно? – предложил хозяйственный Вадик: теперь, после воссоединения с любимой супругой и, дай бог, разъединения с нелюбимым Велесовым, он просто обязан быть рачительным хозяином.

– Нельзя, – грустно выдохнул Ефим Аркадьевич. И выдал свою, уже обкатанную на домашних, формулу совместной работы художника и продюсера: – То есть можно, но тогда – поровну все. Ваш талант автора – на мой талант промоутера, ваше время – на мое время и, наконец, ваши деньги – на мои деньги. Вот тогда можно поровну.

– А о каких деньгах идет речь? – на всякий случай спросил сразу погрустневший Оглоблин.

– Ну, принт уложится тысяч в двадцать долларов: полиграфический дизайн, цифровой полный каталог, офсетный каталог, проспекты, буклеты и плакаты по темам. Выставки выйдут подороже: один тридцатиметровый стенд на осеннем «Арт-Манеже» встанет тысяч в двести пятьдесят рублей с учетом входа в каталог и трудозатрат на проведение.

– Понятно, – сказал Оглоблин. И впервые за время разговора с предполагаемым продюсером расслабился. – Ладно, наживайтесь, я согласен. Только чтоб мы с Ленкой не голодали, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулся Береславский. Ему нравились пусть и требовательные, но умные собеседники. – А потом, эксклюзивный контракт, который я намерен с вами заключить, имеет временные рамки. Кончится – можете работать самостоятельно, если захотите. И еще, хотя вы и сами это понимаете: вся промоутерская деятельность направлена на продвижение вашего, а не моего имени. Так что в предложенной схеме вы вообще ничем не рискуете. Риск – денежный и временной – только на мне. Потому и основные прибыли – тоже мне.

– А я буду обязан писать по вашим заказам? – снова насторожился художник.

– Ни в коем случае! – абсолютно искренне ответил рекламист. – Я даже советы буду давать, только если вы этого попросите. Разве что по материалам

– А что по материалам? – Ответ на главный вопрос Оглоблин уже получил, оставались мелочи.

– Я буду требовать, чтобы вы работали только на хороших материалах. Если бумага – то плотная и выделанная без хлорки. Если холст – то чисто льняной и загрунтованный уже после натяжки на высушенный подрамник.

– В расчете на века? – улыбнулся Оглоблин.

– А вы считаете свое творчество недостойным музеев?

– Никогда не задумывался, – растерялся прихваченный за живое художник.

– Неправда! – сказала все-таки вышедшая из другой комнаты Надюшка. – Очень даже задумывался.

– Надюха, как тебе не стыдно! – укорила девчонку Ленка. Вадик ничего не ответил, лишь слегка покраснел.

– Девочка права! – Ефим почему-то обрадовался появлению веселой девчонки (он вообще любил детей). – Плох тот художник, который не мечтает о славе в веках.

– Ну, значит, я не плох, – выдавил смущенный Оглоблин.

Все засмеялись.

– А может, нам пора позавтракать? – спохватилась Ленка, уже вошедшая в роль хозяйки.

Надюха и Вадик сразу согласились, а Ефим Аркадьевич в таких ситуациях вообще никогда не отказывался.

Солнце тем временем довольно прилично поднялось над горизонтом, даже электрический свет стал лишним. В древнюю деревню Вяльма пришло утро, и день обещал быть добрым и приятным для всех участников уже готовящегося завтрака.


Глава 28 Своя игра Жоржа Велесова | Хранитель Реки | Глава 30 Надюшку хотят украсть