home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 34

Шторм надвигается

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.


В который раз за последний год жизнь моя стремительно перевернулась. И дай бог всегда такие перевороты. Хотя, если честно, сейчас я даже не знаю, чего еще пожелать.

Еще вчера я был никому не известным, нищим художником, потерявшим любимую и всякие жизненные перспективы. Затем, в течение считаных часов, мне, в порядке очередности, вернули Ленку, вернули свободу (поскольку, похоже, Велесов нам больше не страшен) и, наконец, на закуску предложили славу и деньги.

Правда, Береславский честно предупредил о своих корыстных интересах, но меня не напугал. Думаю, ему действительно понравилось то, что я делаю, и вряд ли он станет морить нас с Ленкой голодом.

Кстати, большое количество акварелей и холстов он у меня уже купил. Как и обещал, по жмотским ценам, гораздо ниже, чем даже на Измайловском вернисаже, зато много, сразу и деньги вперед. Я их очень приятно ощущаю в кармане джинсов. Более того, карман моих плотно прилегающих джинсов явно мал для такой тугой пачки. У меня не было столько денег сразу даже тогда, когда мы с моим бывшим другом пытались «разгонять» гаишников.

Бр-р, даже вспомнить страшно! То, что я выскочил из этого дерьма – просто чудо. Никогда больше не повторю столь отвратительных экспериментов.

Кроме того, Ефим Аркадьевич пообещал мне, что немедленно займется профессиональной оцифровкой работ и подготовкой рекламных проспектов. А уже в конце осени мои картины и графика украсят самую пафосную арт-выставку года в Манеже, причем на большом персональном стенде. Догадываюсь, обойдется это благодетелю недешево, что несколько мирит меня с обидной закупочной стоимостью моих шедевров.

Ленка, кстати, того же мнения. Говорит, не надо жадничать, все вернется сторицей. В некотором смысле это партнерство, где каждый вкладывает то, что умеет и имеет. Я – визуализацию увиденного и прочувствованного мной мира. Он – деньги, время и, похоже, немалые знания в области промотирования, то есть то, что у меня вовсе отсутствует, кроме времени, я надеюсь.

А пока на улице солнечный свежий полдень. Разве что стало чуть прохладнее, и хотя Ленка слышала по радио про грядущий к ночи шторм, в это как-то не верится: уж слишком все празднично в природе.

Настолько празднично, что я решил бросить начатую работу – портрет Ленки, сидящей за столом, – и отправиться на пленэр, на озеро. Жена будет со мной вечно, а наши вяльминские каникулы рано или поздно закончатся, так что надо запасаться впечатлениями впрок.

Я, кстати, и во время шторма попытался бы поработать, но Бакенщик предупреждал меня, что ветер здесь в бурю поднимается такой, что выбрасывает на берег неосторожные «Ракеты». Осторожные же еще до штормового предупреждения остаются в портах – защищенные волноломами и привязанные покрепче к мощным кнехтам. Люди при таких ветрах тоже привязываются, правда, не к кнехтам, а к деревьям или чему-нибудь другому основательному, потому что воздушный поток со скоростью сто сорок километров в час вполне способен унести не только человека, но даже корову или автомобиль.

Быстро собрал свой дорожный набор – фанерный большой планшет, кнопки – фиксировать бумагу, краски и пару пластиковых баночек. Воду брать не стал – она здесь везде: в озерах, в родниках, речках, ручьях, и такая чистая, что даже в местных лужах вполне поконкурирует с московской отфильтрованной.


Ну вроде все: бросаю последний взгляд на портрет, уходить от него тоже жалко. Сколько ж мне двоек влепил наш преподаватель Афанасьев за подобные изыски! Плечи, видите ли, такие, что свидетельствуют о тяжелом врожденном уродстве. Но это ж не только плечи! Это же еще и крылья! Ведь такие люди, как Ленка, несомненно, умеют летать. Просто, может, не догадываются об этом или нужды пока не было. А пальцы слишком длинные для обычного человека, потому что это одновременно и маховые перья. Просто если выписывать все тщательно, то действительно получится человек-урод, а если – графическими намеками, то получается человек-птица. По крайней мере, для тех, кто способен это разглядеть.

Разумеется, я не пытался объяснять весь вышеизложенный ужас Афанасьеву, который кроме рисунка вел у нас на младших курсах и пластическую анатомию. Иначе получил бы не только двойку, но и скорую психиатрическую помощь.

Ну и ладно. Это ведь только кажется, что все мы живем в одном мире. На самом деле у каждого – свой мир.

Кстати, Ленка на последнем портрете – не только с руками-крыльями. Она еще и с двумя персиками. И персики эти выписаны так – для меня подобное несложно, – что хочется пальцем дотронуться до влажного, покрытого мягким, приятным на ощупь пушком, красно-желтого бока.

Это – привет сразу двум имевшим на меня влияние людям – моему любимому Валентину Александровичу Серову и уже упомянутому Виктору Семеновичу Афанасьеву. Последний много моей кровушки выпил, в тяжелых психических отклонениях подозревал, но рисовать научил. Я имею в виду правильно рисовать, поскольку неправильно я всегда умел. Теперь же, когда визуализация внешнего и внутреннего мира есть моя главная задача, и то, и другое умение постоянно пригождается.

Ну, вроде все. Готов к труду.

Я окликнул Надюху, она обычно не упускала возможность поработать со мной на пленэре. Причем и листочек у нее свой, и кисточка, и краски.

Честно говоря, после открытия ее, скажем так, нестандартного развития я ожидал, что и в рисовании она окажется вундеркиндом. Оказалось – обыкновенная девчонка с обыкновенными детскими рисунками.

Хотя опять неправильно выразился. Обыкновенных детских рисунков не существует. Все, что рисуют или живописуют дети без вмешательства взрослых – как правило, законченные шедевры, если, конечно, их не рассматривать с точки зрения В.С. Афанасьева.

Вот такие шедевры и создает Надюха. Она знает все о Тициане, Брюллове, Врубеле, Пикассо и Кокошке, но рисует, как шестилетняя девочка Надюшка, кем, собственно говоря, и является.

– Надюха! – закричал я изо всех сил. Это тебе не московская квартирка, здесь из помещения в помещение вполне можно телефонную линию прокладывать. – Надюха, ты где?

– Что ж ты так орешь? – возмутилась Ленка, домывавшая посуду после позднего завтрака.

Надюха появилась. Значит, не зря орал.

– Надюшка, ты со мной на мотив пойдешь?

– Не-а. Я на речку хочу. Кораблик пускать.

– А может, сначала со мной, а потом вместе на речку? – Я по-московски побаиваюсь отпускать ее одну.

– Я попускаю и к тебе приду. Ты где будешь?

– На речке, ближе к озеру.

– Отлично! Мы к тебе сами приплывем! – обрадовалась Надюха: ей и порисовать хотелось, и кораблик попускать. Я ее понимал: сам пять минут назад был перед подобным выбором – и с портретом хотелось повозиться, и мотив упускать жалко.

– Только ты в воду глубже коленок не заходи, ладно? – попросил ее.

– Ладно. – Надюха добродушно простила мне очередную городскую глупость – плавает она, как рыбка, и еще ни разу я не видел ее замерзшей в здешней отнюдь не крымской воде.

Но я, человек, испорченный столицей, все равно настаивал:

– Обещаешь?

– Обещаю.

Вот теперь можно быть спокойным полностью. Надюха – человек-кремень, если сказала, значит, так и будет.

– И еще. Если тучи увидишь – бегом домой. Хорошо? Не ко мне по берегу, а домой.

– Хорошо, хорошо, – к этому предупреждению она отнеслась серьезно, силу местных штормов уже видела. – Прибегу при первой тучке, – говорит она. И, как абсолютно честный человек, добавляет: – Черной.

Понятное дело. Если тучки белые, то бежать со всех ног под крышу необязательно.

Надюха сняла с подставки корабль, сооруженный ей отцом. Я не разбираюсь в марках парусников, но, скорее всего, это была копия какого-то старинного русского купеческого судна: толстенькое, не слишком поворотливое чрево, бушприт с подобием статуи на конце, две мачты с двумя рядами парусов и небольшая надстройка на корме. Все это сделано так, что увеличь кораблик раз в сто – и купцы могут грузить в него тюки со своим самым модным, по меркам семнадцатого столетия, товаром. Даже стекла в крошечных окошечках жилой надстройки, даже резьба на обоих бортах, даже веревочные леера по бокам палубы. Короче, молодец Бакенщик. Сделал дочери игрушку, которую точно не купишь ни в каком «Детском мире».

Надюха умотала к речке. Я посмотрел в окно – к вяльминскому мосту. Вот и хорошо, там мелко. А между мелкой речкой и ее глубоким – хотя и недлинным, недалеко от впадения в озеро, отрезком уже буду я, собственной персоной. Так что пусть здесь нравы и простые, но даже по московским меркам ребенок не будет играть в опасные игры.


Всегда так бывает в работе. Кажется, что прошло двадцать минут – и только ноющая поясница говорит о том, что поработал ты прилично.

Так оно и было: в моей бумажной папке лежало уже три весьма приличных даже на жесткий взгляд мотива немаленького формата.

Я разогнул уставшую спину, огляделся. Красота вокруг не убывала, но я устал не только физически. Устало и чуть притупилось некое чувство, отвечающее за восприятие внешнего мира. А значит, пора домой, на заслуженный отдых.

Надюха так и не пришла. Какие все-таки женщины непостоянные, даже такие маленькие!

Все дни, что не было ее родителей, она буквально не отлипала от меня. Я был настоящим центром ее внимания. И беседы какие у нас были интересные! И в салочки мы играли, и в жмурки, и – с мячом – в штандр. А приехал мой будущий продюсер, показал ей нехитрый секрет с «секретиками» – и Надюха оказалась для меня потерянной. Вот оно, коварное женское сердце!

Вчера мой внезапный благодетель умотал в Пудож, поснимать – он, оказывается, увлекается фотографией. Причем я посмотрел некоторые его работы, прямо на аппарате – вполне прилично для бизнесмена.

Я думал, Надюха немедленно вернется в «лоно церкви», но наше совместное времяпрепровождение снова заменилось пусканием замечательного корабля. По крайней мере, до меня она так и не добралась.

Все понятно: навозившись в ручье, либо опять занялась «секретиками», либо Ефим Аркадьевич вернулся, и они беседуют о чем-нибудь высоком. А может, просто спит умотавшаяся девчонка.

Была еще одна причина для волнений. Бакенщик и Галина прямо предупреждали нас, чтобы мы молчали о некоторых свойствах их ребенка. А здесь получается, Ленка без спросу привела в дом этого профессора, да еще в отсутствие родителей.

Впрочем, о неприятном думать не хотелось. Все утрясется, уляжется.

К тому же я вчера спросил у Надюхи про Береславского, не надует ли он нас с Ленкой? Надюшка подумала (она никогда не отвечала сразу, если вопрос носил не просто энциклопедический характер), но ответила без малейших колебаний: нет, не надует.

Это радовало дополнительно, потому что чутье нашего детеныша не раз поражало меня не меньше ее фантастических знаний. Так что Бакенщик, скорее всего, быстро простит нас за визит профессора. Они тоже сильно верят своей дочке. А раз Надюха сказала, что тот не жулик и не лжец, значит, так и есть. Просто честный жмот-бизнесмен.

Хотя это во мне обида говорит за оценку купленных работ. Мозги же говорят другое: он вложит в мою раскрутку – и деньгами, и знаниями – несравнимо больше того, что мог бы вложить я сам, даже если бы умудрился продать свои картинки по максимальным рыночным ценам.


Я собираю вещи и направляюсь по еле заметной тропке в деревню. Мне все же неспокойно, пока не увижу Надюху.

Иду и сам того не замечая постепенно ускоряю шаг.

Кричу еще от калитки:

– Надюха!

С крыльца выглядывает Ленка.

– А разве она не с тобой?

У меня сердце опускается. Я это просто физически чувствую.

Я бросаю прямо на землю столь ценные еще пять минут назад листы. Разворачиваюсь и, как могу быстро, бегу к мосту.

Издали вижу, что яркого желтого платьица – куда хватает глаз – нет.

Я перебегаю через мост на ту сторону и обшариваю берега, не переставая кричать:

– Надюха!

Когда бегу по мосту обратно, навстречу мне бежит Ленка. На ней лица нет.

– Нашел? – спрашивает она.

– Нет, – в отчаянье шепчу я.

Стоп. Надо взять себя в руки.

В этой речке сложно утонуть. А в Вяльме еще никто и никогда не похищал детей. Значит, ребенок заигрался и его надо искать. Может, она ушла в лес и заблудилась? Это было бы не так страшно: мы находимся на довольно узкой полосе между шоссе, опоясывающем Онегу, и береговой чертой.

Никуда она не денется, надо только взять себя в руки и начать искать осознанно.

Преодолевая горький ком в горле, посылаю Ленку за мост, в лесок, а сам бегу вниз по реке. Может, ее парусник застрял на середине, а она обещала мне не залезать в воду глубже, чем по коленки.


Спотыкаясь о камни и корни, бегу вниз и кричу, кричу, кричу! Должна же она услышать!

Я вглядываюсь вдаль и больше всего боюсь увидеть распластанное на середине речки светло-желтое пятно. Утонуть здесь нельзя. Ногу сломать – можно. И замерзнуть в холодной воде.

Только не это! Господи, сохрани!

Желтого пятна посредине речки я не нашел. Нашел белое пятнышко. Парусник наткнулся на валун и в напряжении замер, не в силах соскочить с мели.

Я бросился в воду, в три прыжка достиг цели, схватил игрушку.

Покричал, оглядел окрестности. Никого не было. Не ощущая холода воды, пересек вброд речку, поискал на том берегу. С тем же успехом.

Это было на полпути к тому месту, где я полдня проработал. Господи, сколько же времени уже прошло!

Не чуя ног, я побежал обратно. С Ленкой снова встретились у моста. У нее были бешеные глаза – Надюхи в лесу не оказалось. Она молча показала мне в сторону Онеги: над невидимым озером повисла могучая черная сплошная облачность. Там, скорее всего, уже буянит шторм, уже и здесь порывы ветра чувствовались. А девчонку не нашли!

– Может, она дома? – вдруг пришла в голову простая и такая сладкая мысль. Оказалось, я высказал ее вслух. Устала девочка, прошла, не замеченная Ленкой, и улеглась в одной из комнат огромной избы.

Мы стремглав понеслись к дому.


Надюхи дома не было. Были Бакенщик и Галина, каким-то чудом пересекшие Онегу в такое ненастье – пассажирские катера наверняка не ходили.

Галина только ойкнула и замолчала. Бакенщик, лихорадочно сверкая глазами, слушал мой виноватый рассказ.

– К мосту, – отрывисто приказал он. Никаких упреков не прозвучало, но я готов был к любым упрекам, даже к ударам, лишь бы нашлась девочка!

У моста мы нашли то, что хотели бы найти меньше всего. Красные Надюхины туфельки одиноко стояли у самой воды. Как я их не заметил в первый раз? Хотя если бы заметил, прибежав один, мое сердце, наверное, просто бы разорвалось.

Галина тяжело охнула и неловко опустилась на каменистый берег. Ленка бросилась к ней. А Бакенщик, присев у туфелек, внимательно что-то рассматривал.

– Она не утонула, – наконец сказал он.

Я замер.

– Ее увели. Следы ведут к мосту.

– Кто увел? – ошеломленно спросил я.

Какой смысл красть детей в этих малолюдных местах? Здесь каждый человек, каждая машина на виду.

Внезапно мелькнула дикая мысль.

– Может, профессор вернулся и куда-то ее повез?

– Какой профессор? – повернулся ко мне Бакенщик. Его глаза потеряли лихорадочный блеск, но смотрели остро и внимательно. И опасно.

– Какой профессор? – повторил он.

Я быстро рассказал о Береславском.

Он на полминуты задумался, точно как Надюха, и сказал:

– Это не он. Это другие.

– Кто же? – Я не мог поверить, что Бакенщик может предположить в известных ему людях похитителя ребенка.

– Я узнаю, – коротко ответил он. Потом помог поднять жену и повел ее к дому.


В доме он занялся странными делами. Быстро перерыл бумаги, выписал на бумажку несколько телефонов. Потом достал из старых тряпок аккуратно завернутый явно старинный, с бронзовой рукояткой, нож. Даже не нож – не инструмент для бытовых нужд, а однозначно орудие убийства, и хорошо, если не ритуального.

За окном совсем потемнело, хотя до вечера еще было время. Порывы ветра усилились, вывешенное Ленкой сушиться белье уже улетело с веревок, но никто не бросился его спасать.

– Вы останетесь здесь, – наконец сказал Бакенщик.

– А ты? – тихо спросила Галина. Ее было не узнать: она разом постарела лет на двадцать.

– Я в Пудож.

– В милицию? – осторожно спросил я.

– Нет, – кратко ответил Бакенщик. – Есть друзья. Они приедут. Там – место сбора.

– Мы ее найдем? – вырвалось у меня.

– Не знаю, – как гвоздь, забил в мое сердце Бакенщик.

Ленка беззвучно плакала, держа за руку тоже безмолвную Галину.

– Дай мне мобильный телефон твоего профессора, – сказал Бакенщик, так и не вспомнив фамилию. – Машина может понадобиться.

Я немедленно передал ему визитку Береславского.

Через десять минут мы вышли на улицу провожать Бакенщика. Он, очевидно, был намерен пройти три километра до «большой» Вяльмы и либо поймать там почти невероятную попутку, либо договориться с кем-то из местных. Оттуда же по стационарному телефону можно было позвонить таинственным друзьям Бакенщика. Если, конечно, телефон работает. Других вариантов все равно не было – в старой Вяльме жители появлялись лишь к выходным.


Вот теперь и дождь полил, пока небольшой. Но, по рассказам местных, через некоторое время он перейдет в ливень, и мощные удары ветра будут бросать на несчастных путников буквально ведра холодной воды.

– Я с вами поеду, – сказал я. Мне просто необходимы были физические муки. Может, они хоть чуть облегчат мою душу.

– Нет, – коротко бросил Бакенщик.

Похоже, он не винил меня с Ленкой. Если б еще от этого нам было легче!

Сверху, где-то прямо над нами, ударил чудовищной силы гром. А потом – яркая, как осветительная ракета, ломаная стрела молнии. Обычно все бывает наоборот. Но в этих местах мало что происходит обычного.

Бакенщик повернулся к нам и сказал:

– Все. Идите в дом. Когда вернусь, не знаю.

И тут Ленка вскрикнула:

– Машина!

Действительно, на вяльминский мост с той стороны, лицом к нам, аккуратно взбиралась какая-то машина. Судя по всему, не маленькая: фары светили высоко. Наверное, какой-то дачник приехал пораньше. Может, водитель согласится подвезти Бакенщика хотя бы до «большой» Вяльмы?

Мы все заспешили к дороге, чтобы потом не гоняться за автомобилем по длинной деревенской улице.

Машина медленно переехала мост и свернула к дому Бакенщика!

– Береславский вернулся! – осенило меня.

Этот точно не откажет помочь в поисках Надюхи. Главное, чтоб весть об ее исчезновении не срубила впечатлительного профессора.

Огромный джип подполз к воротам двора, мы вернулись назад и встали в свете его фар. Береславский открыл водительскую дверь.

Он вылез на подножку и, перекрикивая ветер, попросил принести большой плащ. Его всего трясло – на улице действительно стало холодно, а дождик, как и предсказывали местные, превратился в клокочущий ливень.

Мы остались стоять под падавшей с неба ледяной водой, а Ленка метнулась в дом и принесла из сеней огромный старый бушлат Бакенщика. Протянула его профессору.

– Да не мне, – раздраженно бросил он, безуспешно пытаясь ладонью стереть с очков водяную пленку. – На заднем сиденье Надюха спит.

Меня как громом оглушило. Или это действительно гром ударил? Мы все разом бросились на длинные подножки гигантского «патруля». И в свете продолжительной – неестественно продолжительной – молнии увидели спавшую на заднем сиденье Надюху.

В восемь рук, как гигантские муравьи, мешая друг другу, но не в силах отойти в сторону (только Ефим, не принимая участия, с удовольствием глядел на это беснование), мы закутали так и не проснувшуюся Надюху в бушлат, выволокли из машины и перетащили в дом.

Там рассмотрели наше вновь обретенное счастье внимательно. Надюха явно была жива-здорова. Только туфельки у нее были не красные, а темно-серые. Да еще она даже во сне крепко прижимала к груди большую куклу. Но мы уже поняли, что это подарок Береславского.


Ефим Аркадьевич, как и положено звезде вечера – а так оно, несомненно, и было, – не торопясь вымыл руки, плотно перекусил приготовленным еще днем тушеным мясом с грибами и только после этого приступил к рассказу о пережитом.

И так, как внимали ему слушатели, наверное, не было ни на одной из тысяч его лекций, прочитанных студентам, даже самым-самым примерным


Глава 33 Надюшка исчезла | Хранитель Реки | Глава 35 Семен Евсеевич Мильштейн дважды испытывает страх