home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 36

Вечера на хуторе близ Онеги

Место: Прионежье, деревня Вяльма.

Время: три года после точки отсчета.


Рассказ подсохшего Ефима Аркадьевича (он все-таки успел промокнуть, пока бежал от машины до сеней) был выслушан присутствовавшими максимально внимательно. Но по его завершении никто сразу высказаться не захотел. Оно и понятно: радость от Надюхиного возвращения была безграничной, однако ни на один вопрос ответа так и не получили: кто напал, зачем напал? И главное: что будет дальше?

В итоге дискуссию начал сам докладчик.

– Я здесь человек новый, – скромно начал профессор. – Но мне кажется, что если все не поделятся друг с другом информацией, причем максимально полной, то опасность для Надюхи не уменьшится. И общую оборону, – теперь Ефим обращался непосредственно к Бакенщику, мгновенно распознав в нем главное действующее лицо, – так не выстроить.

– А вам это надо? – не вполне вежливо, с учетом предыдущих заслуг Береславского, спросил Бакенщик. Он был очень расстроен и угрюм.

– Что надо? – сначала не понял Ефим Аркадьевич.

– Общую оборону выстраивать, – довел свою невежливость до конца Бакенщик.

Береславский здорово разозлился:

– Если б дело не касалось ребенка, я бы не влез, – четко выговаривая слова, ответил он. – До ребенка – это были ваши внутренние игры, теперь – нет.

– Согласен, – подал голос и Вадик.

– С ними не очень-то повоюешь, – после некоторого молчания неохотно сказал Бакенщик.

– С кем «с ними»? – прямо спросил Береславский.

– Не знаю, – отвел глаза хозяин.

– Может, и не знаете, – теперь уже не деликатничал Ефим. – Но наверняка догадываетесь. И либо мы будем вместе, либо вы, скорее всего, потеряете дочь.

В углу тихо ойкнула Галина и вытерла одной рукой мокрые глаза. Другой она поддерживала спавшую девочку. Рядом с ними лежала огромная кукла, подаренная девочке Береславским.

– Я не знаю, кто они. Знаю, что всегда были. И мы всегда были. – Бакенщику явно трудно было подбирать слова. – Наверное, сложно поверить, но я не думаю, что это обычные люди.

– А вы обычный человек? – улыбнулся Береславский. – Спросите любого, только не лично, обычный вы человек или нет. И Вадик необычный. Что уж говорить про Надюху?

– Они придут снова, – устало сказал Бакенщик.

– И вы отдадите им девочку? – в лоб спросил Ефим.

Бакенщик, не отвечая, судорожно сжал огромные кулаки.

– Ладно, предположим, эти силы скажем так, необычные, – начал свое логическое построение профессор. – Но я сегодня видел, как этот черт удирал от Мильштейна, сразу забыв про Надюшку.

– Вспомнит, – буркнул Бакенщик.

– Но ведь бросил же ее! Испугался Мойшу то есть Семена Евсеевича. Простого советского человека.

– Вряд ли простого, – тихо сказала Галина.

– Вряд ли – легко согласился Ефим, вспомнив глаза Надюшкиного нежданного избавителя. – Но, значит, с ними можно бороться!

– Можно, – сказал Бакенщик. Помолчав немного, добавил, явно превозмогая себя: – Я всю жизнь их ждал. Вот дождался. Только не думал, что будет так страшно, да еще не за себя.

– Я так понимаю, они вас несколько лет найти не могли? – спросил Ефим.

– Да. И, может, не нашли бы, если б я сдуру одноклассников не начал искать.

– То есть если поглубже спрятаться, то есть шанс остаться незамеченным?

– Есть. Только не дадут они нам уехать.

Все напряглись и невольно прислушались к наступившей тишине. С улицы по-прежнему доносились раскаты грома, грохот капель по крышам и даже звуки от порывов ветра, бросавшего на стены пласты ливневой воды.

– Еще раз повторяю: он, как заяц, удирал от Семена, – нажимал Береславский на единственный во всей истории оптимистичный факт.

– Но вашего Семена с нами нет, – это сказала Лена, жена Вадика.

– Он от автомата его удирал! – не выдержал Ефим Аркадьевич: поначалу профессор вовсе не собирался выдавать маленькие военные тайны Мильштейна. – И у нас тоже есть оружие. У меня – «сайга» с пулями, у вас вон – двустволка здоровенная. Неужели не отобьемся?

– Боюсь, что нет, – устало сказал Бакенщик.

– Нечистую силу пули не берут? – усомнился профессор.

Бакенщик даже отвечать не стал.

– О’кей! – сказал Береславский. – Из ненаучной литературы мы знаем, что нежить берут серебряные пули. Давайте сделаем их.

– У нас нет серебра в доме, – оппонент не отверг идею с ходу.

– У меня есть, – Ефим достал из внутреннего кармана граненую серебряную ручку фирмы «Каран д’Аш». Смешно, но Ефим часто хвастался, что носит ее на случай встречи с нечистой силой – чуть что, сразу в глаз. Вот и встретился.

– Мы не сможем ее расплавить, – сказал Бакенщик. – Я никогда не отливал пуль.

– Сможем сделать жаканы. Зубило-то у вас наверняка есть?

– Зубило есть, – наконец согласился хозяин.

Ефима не покидала мысль, что он участвует в съемке какого-то малобюджетного фантастического фильма: и декорации дешевые, и вопросы идиотские, и ответы на них никакие, но лица у всех серьезные. Из джентльменского набора подобного рода не хватало только звездолетов и лазерных бластеров.

Однако девчонку-то украли по-настоящему! И вряд ли она была бы сейчас с мамой, если бы не такой же «потусторонний» Мильштейн.

– А можно вас спросить? – снова обратился Береславский к Бакенщику. – А что вы сами собираетесь делать? Или собирались?

– Я собирался уплыть с Галиной и Надюшкой на лодке. Утром, как только волны утихнут. Если они не придут раньше, я так и сделаю.

Ефим не стал спрашивать, куда собирался уплыть Бакенщик. Он понимал, что тот все равно не скажет, надеясь в деле спасения дочки лишь на себя.

Может, убежденный Ефимом, а может, чтобы просто занять руки, Бакенщик взял красивую ручку Ефима и довольно быстро, положив на огромную сковороду, изрубил ее на части. Жаканов не получилось, получилась крупная картечь.

Снаряжение огромных патронов для двустволки двенадцатого калибра также не заняло много времени.

Ефим, не отставая от хозяина дома, сноровисто зарядил свою «сайгу». Он ловко вщелкнул патроны с торчавшими пулями в десятизарядный металлический магазин и вставил обойму на место. Потом разложил, то есть выставил в боевое положение, поначалу сложенный приклад. Теперь к выстрелу можно было изготовиться за считаные секунды.

И снова потянулись томительные минуты ожидания непонятно чего. И хотя ждали непонятно чего, постепенно становилось реально страшно


Мотоцикл ехал по ночному шоссе, едва освещая пузырившийся от ливня асфальт – фара была тускловатая. Да и сам аппарат был не чета прошлому, перламутрово-красному японскому чуду: обыкновенная «Иж Планета Спорт», к тому же весьма преклонного возраста. Нынешний хозяин отнял ее у прежнего, прыщавого подростка лет шестнадцати, прямо на обочине шоссе, где юноша неосторожно остановился справить нужду.

Впрочем, ему теперь было почти без разницы, на чем ехать. Равно как он не замечал дождя, давно насквозь промочившего его черную «униформу». Слишком серьезны были обуревавшие его мысли. И слишком нерадужны были перспективы, если он не справится со своим несложным делом еще дважды. Поскольку первая попытка – теперь это трудно отрицать – провалена полностью, несмотря на столь успешное начало.

Человека в черном опять зазнобило: он вспомнил тихий голос хозяина. Озноб был куда сильнее, чем от холодных струй воды, время от времени скатывавшихся по его спине.

Хозяин вроде бы не сердился и уж тем более – не угрожал. Просто напомнил про оставшиеся две попытки. Даже, можно сказать, слегка сочувственно. Однако человек в черном и в мыслях не позволял себе представить, что задание и после этих двух попыток останется невыполненным.

Нет уж, лучше еще раз встретиться с ввергшим его в панику утренним отморозком, чем услышать спокойный и, скорее всего, опять сочувственный голос работодателя. А еще лучше – уйти в другой мир самому еще до этого самого, последнего, общения.

В свете не прекращавшихся молний он увидел впереди себя вяльминский мост. Значит, приехал.

Попытка номер два. Не сумел украсть – попытается уговорить. Не удастся уговорить – тем хуже для несговорчивых.

Он достал из-за пояса два странных предмета – то ли широкие, толстые, почти без рукояток ножи, то ли усеченные с двух краев и заостренные с концов диски. Даже в полутьме был виден их опасный бронзовый отсверк. Человек в черном протер ножи-диски мокрым рукавом и засунул обратно. Он знал их силу и был уверен в себе. Еще больше уверенности вселяла сила и мощь его работодателя. Ведь пока она не была направлена против него самого.

Мотоцикл он оставил у мощных бревенчатых ворот. Двухколесный рыдван ему более не понадобится: человек в черном покинет это проклятое место на большом джипе, стоявшем тут же, перед воротами. Ехать ему недолго и в сторону, обратную утреннему путешествию: важный груз у него примут за Медвежьегорском. Что после назначенного рандеву с этим грузом произойдет, человека в черном не интересует. У него своя жизнь, свои планы.

А происходящее – лишь эпизод в этой жизни. Правда, с точки зрения работодателя – главный эпизод. И человек в черном сделает все, чтоб больше его не разочаровывать.

Он, не таясь, вытянувшись в свой немалый рост, прошел во двор и по-хозяйски уверенно поднялся по скрипучим деревянным ступеням на высокое крыльцо. На секунду остановился, поднял сжатую в кулак правую руку и трижды, мощно и с расстановкой ударил в толстую дверь.


Когда все дела были сделаны – ружья заряжены, слова сказаны, керосиновая лампа и свечи зажжены (гроза, видно, повредила линию, и электрический свет разом погас), – в доме наступила неестественная тишина, разбавленная лишь шумом непрекращающегося дождя и ветра.

Бакенщик сидел неподвижно, как изваяние. В руке почему-то – небольшой, словно туристский, только бронзового цвета топорик. Отблеск свечного пламени отражался на его лице и глазах. Страха в них не было.

Того же нельзя было сказать о других участниках «посиделок». Женщины явно сильно напугались: Галина машинально пыталась прикрывать рукой спавшего ребенка, Ленка сидела на лавке и нервно теребила концы платка. Вадик что-то быстро зарисовывал в блокнот, похоже – портрет с натуры мятущегося профессора.

Профессору и в самом деле стало сильно не по себе. Его начальная смелость, даже бравада, постепенно куда-то улетучилась, уступив место обыкновенному человеческому страху. Этот страх заставлял его все крепче сжимать готовую к выстрелу «сайгу».

Ливень на улице не прекращался, а время от времени прорезавшие ночную темноту сполохи молний еще более вносили в атмосферу состояние тревоги и неуверенности. Ни у кого даже мысли не было пойти и просто лечь спать – настолько остро ощущалось предчувствие событий.

И события наступили.

Первым услышал страшные голоса уже напуганный Ефим.

Точнее, страшными они вначале не были, напоминали отдаленные детские писки и выкрики. Сначала даже мысль мелькнула – Надюшка в своей комнате проснулась. Но нет, вот она, спит по-прежнему на маминых коленях – Галина так и не выпустила ее из рук. Береславский прислушался внимательнее и быстро понял, что эти якобы детские голоса ему не нравятся. Чем – не понял, а вот то, что не нравятся, причем в высшей степени не нравятся, сообразил сразу.

Затем на странные звуки обратили внимание и остальные. У Оглоблиных наблюдалась та же реакция, что и у московского профессора. Галина, не выпуская из рук дочку, подтянула к себе поближе ружье. И лишь Бакенщик как сидел неподвижно, так и остался. Ни один мускул не дрогнул на его давно замершем лице.

«Детские» то ли плач, то ли смех все приближались и приближались. «Господи, это же души умерших детей!» – пронеслось в голове не справляющегося со своей психикой профессора. Потом за темными окнами горницы – за всеми сразу – показались невесомые светящиеся шары. Казалось, именно они издавали эти ужасающие звуки. А еще через секунду первые из них легко преодолели толстенные бревна старой избы и проникли внутрь.

Они уже были на расстоянии буквально трех метров от людей. Ефим почувствовал, что предел его терпению настал: одно из двух – или бежать отсюда, бежать без оглядки, невзирая на ливень и молнии, лишь бы подальше от сатанинских огней, либо попытаться что-то с ними сделать. Просто терпеть эти стоны и всхлипы несуществующих детей было невозможно.

Еще через мгновенье решение было принято, «сайга» поднята на уровень глаз и без всяких прицельных премудростей наведена на первый дьявольский шар.

– Не надо, – спокойный голос Бакенщика подействовал на Береславского как ушат холодной воды. – Если не спятить от страха, огни исчезнут сами.

Ефиму послышалась в этой реплике скрытая насмешка. Этого было достаточно, чтобы он снова почувствовал себя героем. По крайней мере, до какого-нибудь следующего нестандартного проявления. Профессор опустил ружье и постарался, как Бакенщик, просто ждать развития событий.

Шары побесновались еще немного и, как будто почувствовав, что настроение людей переменилось – паника не состоялась, начали блекнуть, все тише издавать свои гнусные звуки, а потом и вовсе отступили, сначала – к стенам, затем – на улицу.

– Ухх! – шумно выдохнул Ефим Аркадьевич. – Прикольное явление. Еще пару таких – и мне понадобятся памперсы.

Бакенщик слегка улыбнулся. Не простоватой шутке, а тому, что Береславский после всего увиденного вообще способен был шутить.

Ефим только что заметил, что Надюшка проснулась и теперь сидела на лавке рядом с мамой, но отдельно от нее. Выражение девчонкиного лица было поразительно похоже на выражение лица Бакенщика. «Яблочко от яблоньки» – одобрительно подумал он.

И в этот момент в дверь громко постучали.

Не как гости. И не как близкие, приехавшие к близким. А как сила, уверенная в том, что ломит солому.

Странно, но теперь Береславский испугался гораздо меньше. И услышав стук, и увидев, кто в распахнувшуюся дверь вошел. Крепкого мужчину в черном, совсем недавно убегавшего от Мойши, он боялся явно меньше, чем невесомых и непонятных физических объектов. Особенно когда рядом с его ногой стояла надежная штуковина с десятью довольно крупными пулями.

– Говори, – не меняя выражения лица, сказал Бакенщик.

– Ты и сам все знаешь, – ответил человек в черном.

Надежда смотрела то на отца, то на незваного гостя.

Потом встала, спокойно надела стоявшие рядом туфельки и направилась к пришельцу.

– Дочка, назад, – ровным голосом сказал Бакенщик. Надюшка остановилась, но к скамье не вернулась, так и оставшись посередине.

– Она все правильно делает, – улыбнулся человек в черном.

– Ты всерьез думаешь, что я ее отдам? – спросил Бакенщик.

– У тебя нет выбора, – без всякого выражения ответил тот. – Ты же видишь, она все поняла сразу. И все делает правильно.

– И для кого эта жертва? – так же спокойно спросил Бакенщик.

– Тебе лучше не знать. И не надо говорить «жертва». Времена изменились. Жертв больше нет. Девочка будет жива и здорова. Просто некоторые события обойдут ее стороной. Так, девочка? – неожиданно спросил он у Надюшки.

– Так, – стараясь не заплакать, подтвердила она.

– Мы с ней уходим, и все остаются живы, – отрывисто сказал человек в черном. – Либо мы с ней просто уходим.

– Ты уходишь один, – сказал Бакенщик. – Либо не уходишь вовсе.

– Папа! – раздался вскрик Надюхи. Или бронза сверкнула раньше крика – теперь Береславскому уже точно этого было не понять. Он даже не успел разглядеть, оглушенный металлическим звоном, как бронзовый диск с бешеной скоростью вырвался из-под руки черного человека и с такой же невообразимой молниеносной реакцией был отбит Бакенщиком лезвием его топора. Сила броска была столь чудовищна, что отскочившее оружие почти полностью вгрызлось в потемневшее старое бревно стены.

«Это ты зря», – как-то очень спокойно и расслабленно подумал Ефим Аркадьевич. Он, как и всегда, боялся, притом мучительно, только до драки. Во время драки страх куда-то уходил. Береславский поднял ружье, не спеша прицелился и, не испытывая ни малейших душевных мук, выстрелил в лоб зашедшему в их дом киллеру.

И – с пяти шагов – не попал.

Потому что человека в черном отбросил в сторону другой, гораздо более мощный, выстрел. Даже не выстрел, а залп: оба ствола охотничьего ружья, начиненные огромными патронами с крупной серебряной картечью, полыхнули одновременно. Выстрелив, Галина отбросила разряженное ружье и застыла в своем углу.

У всех – кроме, наверное, лежавшего на полу человека в черном – заложило уши от мощного грохота. В избе, как в аду, запахло серой от сгоревшего пороха.

Удивительно! После пережитого страха – даже не страха, а ужаса! – Ефим ровно ничего похожего не испытывал. Даже мыслишка черно-юмористическая появилась насчет пришельца: типа, летать не умеет, а выделывается, тоже мне, Шварценеггер! Жаль убиенного ему не было абсолютно. До такого гуманизма, как жалость к похитителям детей и убийцам мирных граждан, Ефим Аркадьевич Береславский пока не дорос.

Более того, мысль его потекла по мистически-бытовому руслу. Он внимательно посмотрел на лежавшее у порога тело – черную, изодранную картечинами куртку залп почти сорвал с плеч ночного гостя – и сказал:

– Его надо быстрее закопать. В такой дождь никто ничего не увидит.

Скорее всего, это была излишняя предосторожность. В Вяльме народ появлялся только по выходным, а сейчас был четверг.

– А еще нужен осиновый кол! – добавил высокообразованный профессор. Просмотренные в детстве ужастики сейчас активно вбрасывали в его возбужденное сознание позабытую информацию из жизни вампиров.

Бакенщик не стал обсуждать тему, а наконец встал с насиженного места, подошел к телу сзади, подхватил под мышки и в одиночку, без особых усилий, выволок его на улицу. Там спустил по ступенькам крыльца и положил рядом, на относительно сухое место. Кстати, ливень наконец прекратился. «Глядишь, и солнышко засияет, и радуга появится», – мстя непонятно кому за пережитый испуг, кощунственно подумал профессор.

А в избе уже шел очередной переговорный процесс.

– Не так все и страшно, – забросил удочку Береславский.

Оглоблины благоразумно промолчали – им как раз показалось, что все очень страшно. Галина промолчала тоже. Ответил, как ни странно, не склонный к пустым беседам Бакенщик.

– Они вернутся, – сказал он. – Так, дочка? – спросил он у Надюшки.

– Так, папа, – ответила девочка.

– Нам надо бежать, – сказал Бакенщик. – Ты подвезешь нас до лодки?

– Нет, – ответил Береславский.


Бакенщик заметно удивился, но вслух не сказал ничего.

– Вам надо сделать вид, что вы бежите, – не обращая внимания на реакцию собеседника, спокойно сказал профессор. Он уже был полностью в своей стихии – планирование и придумывание, несомненно, было коньком идеолога «Беора».

– Это как? – Бакенщик не побоялся потерять время, выслушивая столичного деятеля. Значит, что-то в нем увидел.

– Вам надо дождаться утра и сделать вид, что вы бежите. В «маленькой» Вяльме народу нет, так что придется заскочить в большую. Купите там что-нибудь. Мороженое, например.

– Нельзя ей мороженое, – подала голос Галина. – Нам еще через озеро в моторке плыть.

– И не надо. Сами съедите. Или за борт бросите.

– А Надюшка с кем, – начал понимать Бакенщик, – если мы – отвлекающая операция?

– Именно так, – довольный тем, что его план не отвергнут сразу, разулыбался Береславский. – Вы поплывете вот с этой куклой на руках, – он показал на огромную куклу, с которой Надюха даже не успела поиграть.

– А где будет дочка? – теперь спросила Галина.

– У меня в машине! – торжественно объявил Ефим Аркадьевич. – И даже не на заднем сиденье, а за его спинкой, в багажнике. Там стекла тонированные и места до черта, сделаем ей гнездо – падишахи обзавидуются.

– Ты увозишь ее в Москву, – утвердительно сказал Бакенщик. Это его «ты» дорогого стоило.

– Да. И не утром, а прямо сейчас. Типа я испугался и сбежал с чужой разборки.

Бакенщик задумался.

– Наверное, ты прав, – наконец сказал он. – А как нам потом ее забрать?

– Когда убедитесь, что вас не пасут, и подготовите новое место – вышлете мне эсэмэску. В ней напишите широту и долготу. С точностью до пятидесяти метров. Навигатор я вам сейчас отдам, с инструкцией разберетесь. А я и без него обратно дорогу найду.

Галина молча смотрела на мужа.

– Он прав, мать, – тихо сказал Бакенщик.

– Все, Надюха! – обрадовался профессор. – Ты теперь – моя дочка. На время, – уже не так радостно добавил он.

У Надюхи сразу намокли глазки. Даже самая феноменальная девочка, расставаясь с мамой и папой, становится просто девочкой.

– Не расстраивайся, детка, – Ефим с удовольствием взял на руки ребенка – такая приятная, хотя уже и здорово подзабытая радость. – Я тебе компьютер поставлю, с Интернетом. И диски, какие хочешь, куплю. Моя дочка, Лариска, будет играть с тобой в куклы. А я – в шахматы, – последнюю часть фразы он произнес как-то не вполне весело.

И опять сработали пресловутые биологические шесть лет – Надюха от таких перспектив явно повеселела.


Потом женщины остались в избе, а мужчины, взяв лопаты, вышли на улицу.

Темнота ослепила. Когда дверь закрыли и глаза привыкли к сумраку, они ничего не обнаружили! Бакенщик включил фонарь, навел яркое круглое пятно на то место, куда сам же положил тело.

Трава еще была примята. Но человека в черном не было.

– Не помогло серебро? – неожиданно усмехнулся Бакенщик.

– Надо было сразу осиновым колом! – недобро, хотя и задним числом, проконсультировал московский профессор. – На самом деле ничего страшного. – Ефим пытался бодриться, но воскрешение человека в черном ему явно не понравилось. – Может, он был в кевларовой рубашке. Знал ведь, куда шел.

– Может и так, – сказал Бакенщик.

– Интересно, он за нами наблюдает? – спросил вновь начавший трястись Ефим Аркадьевич. Он с детства побаивался зомби.

– Нет, – кратко ответил Бакенщик.

– Откуда знаешь? – Ефим поверил сразу, но, обрадованный, все же переспросил.

– Чувствую, – ответил тот.

«Вот и хорошо», – подумал про себя Береславский. Есть и на нашей улице сверхъестественные способности. Однако за «сайгой» в горницу все же сходил и приклад в транспортное положение с одновременной постановкой на второй предохранитель возвращать не стал. Так и сел в машину – девочка в теплых одеялах сзади, Ефим с «сайгой» – впереди. За руку попрощался с Вадимом, приобнял за мощные плечи подошедшего к водительской дверце Бакенщика, повернул ключ зажигания – и под глухой рокот родного дизеля тронулся в Москву.

Домой.


Глава 35 Семен Евсеевич Мильштейн дважды испытывает страх | Хранитель Реки | Глава 37 Как зажигаются звезды