home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 9

Перед судом...

И среди ясного дня замок Шатле на острове Ситэ выглядел достаточно грозно, а уж в предрассветных сумерках был просто зловещим. Высокая темная стена с двумя мощными круглыми башнями, ворота, за воротами располагался глухой квадратный мощеный двор, все три этажа донжона заняты тюремными камерами. Мрачные сводчатые галереи ведут из крепости и на правый берег Сены — через узенькую уличку Сен-Лефруа к мосту Менял — и на левый к улице Сен-Дени.

Несколько столетий назад замок оборонял Париж, расположившийся на острове, но с тех пор город разросся. А когда король Филипп Август огородил столицу крепостными стенами, Шатле окончательно лишился военного значения. Окрестные горожане, хоть и жили рядом с замком поколение за поколением, так и не привыкли к мрачному соседству. Да и как привыкнешь, если всем известно, что темная и мрачная крепость перед их глазами — светлый рай по сравнению с тем, чего глаза не видят. Дело в том, что в землю уходило еще четыре или пять этажей с темными карцерами и страшными каменными мешками, куда не было доступа ни свету, ни воздуху, зато воды Сены, особенно во время приливов, чувствовали себя там, как дома. Но самым страшным местом тюрьмы Шатле была так называемая «яма». По форме она напоминала воронку, узника спускали туда на веревках при помощи шкива, и несчастный не мог там ни сесть, ни лечь из-за наклонных стен. Он был вынужден удерживаться на ногах только стоя. Но его мучения не длились слишком долго — в изнеможении от усталости он рано или поздно падал в колодец, к которому вела воронка и в глубине которого текла Сена.

Перед стражниками, сопровождавшими Лоренцу, поднялась двойная решетка, и все они вошли в сводчатую узкую галерею, которая привела их в небольшую комнатку, где располагалась судебная канцелярия. Там всегда горели свечи, потому что и днем в ней было темно, как ночью. Два чиновника встречали нового узника, один записывал имя и фамилию в толстенную книгу, другой со свечой в руке внимательнейшим образом осматривал его, сосредотачиваясь в первую очередь на лице. Его обязанностью было запомнить преступника, чтобы в случае побега, а потом и поимки он мог бы его опознать. Их называли «физиономистами», но когда на этот раз физиономист принялся осматривать Лоренцу, писарь умерил его пыл:

— Будет тебе, оставь ее в покое! Такую красавицу вовек не забудешь, коли раз увидишь! Ведите в камеру!

— В какую? — осведомился тюремщик, который выступал в роли хозяина на этом мрачном постоялом дворе. — Она может заплатить за постой?

В зависимости от полученной платы здесь можно было худо-бедно устроиться.

— Веди на второй этаж. Платит дворец.

— По какой такой причине?

— Да она мадам из знатных... Видать, из ближайших к королеве. Понять не могу, чего ее к нам притащили. Должна в Бастилии быть.

— Ну, раз направили...

В изнеможении и отчаянии от нежданного удара, который превратил ее из беглянки в узницу в тот самый миг, когда перед нею распахивались ворота в мир свободы, Лоренца закрыла глаза и позволила тюремщику вести себя, куда ему вздумается. Тот, решив, что она спит на ходу, встряхнул ее, но не слишком грубо, и добавил:

— Гляди, куда ноги ставишь.

Она послушно стала смотреть себе под ноги. Тюремщик вел ее, держа за конец веревки, которой были связаны ее руки, по очень крутой лестнице вверх. Ступени были высокие, каменные, стертые посередине ногами множества узников и тюремщиков. В конце концов, перед Лоренцой открыли «комнату», узкую и длинную клетушку, свет в нее падал из узкой щели под потолком, в которую видно было только небо. В клетушке стояла грубая каменная скамья, покрытая циновкой, ни которой лежали два скатанных одеяла. Маленькая скамеечка, ведро с водой и кувшин — вот и все, что тут было. Еще Лоренца увидела на стене две цепи с железными браслетами на концах и посмотрела на них с ужасом, но тюремщик ими не воспользовался. Напротив, он даже развязал ей руки, и, когда она, подняв глаза, с удивлением посмотрела на тюремщика, покачал головой, сделав гримасу, которая, очевидно, должна была означать улыбку.

— На вид вы не силачка, а дрожите-то как!..

— Замерзла.

— А вы лягте и одеялами накройтесь. Вода в кувшине чистая, я вам еще хлебца кусочек принесу.

— Спасибо, не беспокойтесь понапрасну. Я не хочу есть.

— Есть надо, а то вмиг загнетесь. Тюрьма, она сил требует.

— Думаете, стоит стараться? — с горечью спросила Лоренца, потом сделала из одного одеяла себе подушку и прилегла, накрывшись вторым одеялом поверх плаща.

— Поспите, — посоветовал тюремщик, и она послушно закрыла глаза.

Тюремщик вышел и унес с собой фонарь. Лоренца услышала скрежет ключа в замке, потом лязганье засова, и в ее камере стало совсем темно. Однако сон не шел к разбитой усталостью Лоренце. В голове у нее огненным вихрем крутились мысли, и она никак не могла разобраться, что же произошло...

По сути, она должна была бы быть довольна. Еще вчера вечером она твердо решила, что предаст себя в руки правосудия и потребует, чтобы была восстановлена справедливость. Но происходящее так отличалось от того, что она себе вообразила! Она представляла, что вернется в Лувр, потребует аудиенции у короля, и Его Величество воздаст ей по справедливости, положив конец недостойным слухам, обвиняющим ее в смерти маркиза де Сарранса. Даже мертвого де Сарранса она не удостаивала именем супруга! Ведь после исчезновения Тома де Курси только король знал всю правду об этой истории. Конечно, ее знала еще и мадам де Верней, но Лоренца ни за что на свете не призвала бы ее в свидетели. Королева ненавидела Генриетту — и не без причины, — и со стороны Лоренцы было бы черной неблагодарностью так расплатиться с ней за гостеприимство. Лоренца хотела выйти из заточения на свет божий. Она и подумать не могла, что окажется в полной тьме, в тюремной камере, где стараниями ее злобной крестной матери может остаться забытой навсегда...

Но до того, как мечты превратились в страшную гнетущую действительность, случилось чудо, она вдохнула глоток свежего воздуха, вспорхнула на крыльях надежды: она вновь была готова стать «багажом» своего дорогого посла! Уехать без пышности, с которой приехала, но зато в родную Флоренцию!..

К горестным мыслям присовокуплялся не менее горестный вопрос: как случилось, что королевская стража ждала их у ворот Сен-Жак? У Лоренцы не возникало сомнений: кто-то знал, что Джованетти ее увозит... Если только приказ о срочном отъезде посла не был ловушкой... Если только за Джованетти не следили, чтобы поймать именно ее?.. Трудно понять, был ли у нее недруг, который ее выдал, или она попалась в расставленный силок... Но в любом случае, ее схватили, воспользовавшись отсутствием короля, а значит, она обречена на худшее...

Не в силах заснуть, Лоренца попробовала молиться, но и молиться не смогла, такой ничтожной, такой раздавленной она себя чувствовала! Бог был всемогущ, а она— жалкая песчинка, и какое Всемогущему дело до пыли, до праха? Как могла она надеяться, что он снизойдет до нее, расслышит ее мольбу среди бесчисленного множества песнопений, прославляющих его мощь и силу?

О том, что настало утро, Лоренца узнала по приходу тюремщика, он принес ей горячего супа и кусок хлеба, и она приняла их с благодарностью. Несмотря на плащ и одеяло, она промерзла до костей и ощущала как великое благо возможность греть ледяные руки о грубую глиняную миску с чуть ли не кипящим супом.

— Ешьте, пока горячий, — посоветовал тюремщик. — Супчик вас подкрепит. А я вам тут в кружку еще винца налил.

— Спасибо... Вы обо всех арестантах так заботитесь?

— Нет. Даже о тех, кто денежки платит, так не забочусь. Но вы такая молоденькая... И за эту ночь еще больше осунулись...

— Я тяжело болела и еще не до конца выздоровела...

— Скоро вас поведут к господину прево города Парижа. Как вы думаете, выгорит ваше дело?

— Я думаю, что все должно обойтись. Но с вашей стороны очень любезно так заботиться обо мне. И все-таки скажите, с какой стати?

— Вы мне напомнили одну девушку... Вот только имя ее я запамятовал, но она была не из знатных, просто бедная девушка... Примерно ваших лет и тоже красивенькая. Ее отдали в руки палачу, а преступление-то совершила не она. Только узнали об этом поздновато. Вот какие истории, бывает, приключаются, — сообщил он, грустно покачивая головой. История Лоренцы не была веселее, но все-таки она улыбнулась тюремщику.

У него было доброе сердце, даже если он помогал ей по каким-то личным мотивам.

— И как же она умерла?

— На виселице. Я же сказал вам, она была из простых. А вы, ясное дело, имеете право на плаху... Впрочем, у вас еще будет время обо всем поразмыслить, когда вам вынесут приговор.

Похоже, он не сомневался, каким будет приговор... Сказал и ушел. И тогда Лоренца спохватилась, что не спросила даже, как его зовут...

Где-то около полудня к узнице явились стражники с алебардами, чтобы отвести ее на другой конец сводчатой галереи, где находились резиденция прево и Зал заседания суда. Когда-то там сидели еще и чиновники министерства финансов, но господин де Сюлли перевел их в одну из башен Бастилии, которая с тех пор стала именоваться Сокровищницей.

Лоренцу ввели в большую комнату на первом этаже, узкую и длинную, с одним-единственным узким окном, прорубленным в толще стены. Света к тому, что сочился из окна, добавляли два горящих факела, прикрепленных к стене железными скобами, и два канделябра, стоящих на столе, за которым сидели три человека. Тот, что находился в середине, занимал подобие небольшой кафедры, приподнятой над остальными, и у него над головой висел герб Франции с геральдическим корабликом Парижа. Это был прево со своими двумя помощниками, все они были одеты в черное, и перед ними лежали какие-то бумаги.

Сбоку у окна, в самом светлом месте комнаты, за высоким столиком стоял четвертый человек и что-то писал, а возле него пятый, тоже в черной одежде, он держал объемистый бумажный свиток. Один из этих двоих был секретарем суда, а второй прокурором по фамилии господин Женен. В помещении находились еще два солдата в красной с синим форме, какую носят городские стражи порядка. Солдаты охраняли маленькую дверцу в глубине комнаты. Больше в комнате никого не было. Заседание суда должно было проходить при закрытых дверях.

Конвой хотел усадить узницу на деревянный табурет, специально предназначенный для подсудимых, который стоял напротив прево на большом открытом пространстве. Но Лоренца отказалась сесть, не желая занять место обвиняемой. Ей развязали руки, и она машинально стала потирать их, словно хотела счистить с них грязь. Осознав, что она находится перед судьями, от которых зависит ее жизнь, она задержала дыхание, стараясь справиться со страхом, который внезапно овладел ею. Ей было очень холодно, но она прилагала неимоверные усилия, чтобы не дрожать, Лоренца не хотела, чтобы эту дрожь сочли проявлением малодушного страха.

Приступили к чтению обвинительного акта.

— Перед нами, королевским прево Жаном д'Омоном, и судом, заседающим в замке Гран-Шатле, предстала Лоренца Даванцатти, рожденная в городе Флоренция, в Тоскане, 27 октября 1581 года от благородных родителей. Она обвиняется в убийстве ночью 3 декабря благородного сеньора Гектора Людовика Гастона, маркиза де Сарранса из Беарна, с которым она была соединена узами христианского брака, — прочитал прево и спросил, устремив на узницу суровый взгляд: — Признаете ли вы свою вину?

Поединок начался, и Лоренца мгновенно обрела все свое мужество.

— Я не убивала господина де Сарранса, — ответила она.

— Как в таком случае получилось, что его нашли рано утром на лестнице его собственного дома под номером шесть по улице Бетизи с перерезанным горлом, и при этом оружие, при помощи которого у него была отнята жизнь, исчезло.

— Я ничего об этом не знаю. К этому времени я уже убежала из этого дома.

— Так утверждаете вы. Но нормально ли, чтобы молодая супруга покинула дом своего мужа в брачную ночь?

— Разумеется, нет. Но в этой истории не было ничего нормального.

— Ну, так расскажите нам обо всем. Мы здесь для того, чтобы вас выслушать.

— По распоряжению Его высочества Фердинандо I, великого герцога Тосканы, и его супруги Кристины Лотарингской я была привезена в эту страну для того, чтобы выйти замуж за графа Антуана де Сарранса, сына маркиза. Однако маркиз потребовал, чтобы я вышла замуж за него, и, несмотря на мой отказ, меня вопреки моей воле повели к алтарю. Даже у подножия алтаря я сказала «нет», но кто-то, находящийся сзади, наклонил мне голову, и это было принято как согласие.

— Кто же это был?

— Я не знаю. Я была слишком потрясена и подавлена, чтобы оборачиваться и смотреть, кто это сделал. После венчания все направились в особняк на улице Бетизи, чтобы сесть за праздничный стол, после чего дамы отвели меня в спальню и сняли с меня подвенечное платье... Потом пришел господин де Сарранс. Он был довольно сильно пьян и пребывал в ярости. Он швырнул меня к подножию кровати и обвинил в том, что я хотела его убить, потом схватил хлыст и принялся избивать. Он впал в неистовство и забил бы меня до смерти, если бы я, спасаясь от его ударов, не схватила случайно бронзовую фигурку и не бросила в него. Он упал, потеряв сознание, я воспользовалась этим и убежала. Я была вся в крови, мне было невыносимо больно, я была в отчаянии... Я бежала по темным незнакомым улицам, пока не достигла реки... И бросилась в нее...

— Но, как видно, не долго в ней пробыли, иначе не находились бы здесь перед нами, не так ли?

— Да, меня вытащили из воды.

— Кто вас вытащил?

— Тот, кто видел, как я в нее упала. Господин де Курси, друг молодого графа де Сарранса.

— Удивительное совпадение! В самом деле, чудо из чудес, и мы с нетерпением ждем продолжения. Что же было дальше? Что сделал господин де Курси? Он отвел вас к себе?

— Разве мог он лечить меня и за мной ухаживать? Он доверил меня одной из своих знакомых дам... Я не знаю ее имени, но она ухаживала за мной.

— И за все это время вы так и не узнали, кто она такая? Это, по меньшей мере, странно.

— Что тут странного? Она не хотела, чтобы я знала ее имени. Мне отвели уединенную комнатку, и за мной присматривала глухонемая служанка. Хозяйка не хотела, чтобы кто-то знал, что я нахожусь у нее.

— По какой причине? Она не хотела, чтобы узнали, что она укрывает преступницу?

— Может быть, и так. Она знала, что меня разыскивают. Но почему вы не расспросите обо всем господина де Курси?

— Он исчез. Еще одна странность, не так ли? Однако продолжайте! Чем дальше, тем интересней!

— Но не для меня! И вот совсем недавно моя хозяйка сообщила мне, что великий герцог Фердинандо умер и что посол Филиппо Джованетти возвращается во Флоренцию. Я умолила ее достать мне мужскую одежду, чтобы иметь возможность незамеченной добраться до посла, который всегда был дружески ко мне расположен. Он как раз собирался покидать Париж, и я попросила его взять меня с собой. Он согласился, но, очевидно, за ним следили. Все, что было дальше, вы знаете...

— Мы знаем не самое интересное. Давайте-ка лучше вернемся к вашей брачной ночи, когда произошло столько необыкновенных событий. Вы утверждаете, что ваш супруг, убежденный в том, что вы желали ему смерти, избил вас до крови?

— Если бы я не остановила его, он бы меня убил.

— Подобное обращение должно было оставить следы?

— Так оно и есть. Думаю, что часть рубцов не изгладятся до моей смерти.

— Так покажите их нам! Раздевайтесь! Лоренца залилась краской.

— Прямо здесь? Перед... А нельзя ли было бы... позвать сюда каких-нибудь женщин?

— В суде нет женщин, но... Хорошо, мы освидетельствуем вас несколько позже. Итак, вам удалось лишить маркиза сознания. И где же это произошло?

— В спальне.

— В таком случае, как вы объясните, что его нашли распростертым и залитым кровью на лестнице? Лестница находится довольно далеко от спальни.

— Почему вы спрашиваете меня об этом? Я же убежала.

— Унеся с собой оружие, которым вы воспользовались, так как оно не было найдено.

— Его унес с собой убийца, а не я!

— Да, конечно, как же мы не сообразили! Значит, вы продолжаете утверждать, что убийца, который перерезал маркизу горло, вовсе не вы?

— Не я. Я нечаянно попала бронзовой фигуркой маркизу в голову, больше я к нему не прикасалась.

— Вы утверждаете, что он был только без сознания, когда вы убежали?

— Да, он был без сознания, но он был жив... И лежал на полу в спальне. Клянусь всемогущим Господом, который сейчас меня слышит!

— Осторожнее с клятвами, клятвопреступничество карается законом! Гораздо лучше было бы чистосердечное признание. Раз вы признались, что нанесли маркизу удар в голову, почему бы вам не признаться и в остальном? Вы ведь знаете, что у нас есть средства, которые заставят вас заговорить!

Лоренца почувствовала, как по спине у нее пробежала ледяная дрожь.

— Знаю... Но я говорю правду и ничего, кроме правды, сказать не могу.

— Посмотрим, посмотрим. Эй, стража!

Два солдата тут же подошли к несчастной Лоренце и повели ее к той самой низенькой дверце, возле которой только что стояли. За дверцей оказалась лестница и вела она в темноту. Бедняжка, догадываясь, что ее там ожидает, невольно остановилась на пороге, не желая переступать его. Но что она могла поделать своими слабыми силами с двумя сильными мужчинами? Они подтолкнули ее и свели вниз. Лоренца оказалась в каменном мешке. Тьму его освещал сочащийся сверху из узкой щели слабый свет, несколько горящих факелов и красноватое пламя печки, сделанной в углублении стены и прикрытой решеткой, сквозь которую были просунуты всевозможные железные инструменты: длинные пруты, щипцы и клещи. От одного взгляда на них Лоренца покрылась холодным потом. Она поняла, что погибла. Как не признаться в самых страшных преступлениях, если истину будут у тебя вырывать раскаленными клещами?

Кроме печки Лоренца увидела еще и большое колесо с шипами, и тяжелую доску между двумя лебедками, к которым тянулись веревки, чтобы вытягивать руки и ноги несчастной жертвы. Увидела она и каменную скамью, покрытую тонким кожаным матрасом, на котором бурели подозрительные пятна, а рядом со скамьей стояли ведра с водой и разной величины воронки. Два молодца в красной одежде и масках, скрестив на груди мускулистые руки, дожидались распоряжений. Одному из них и передали несчастную девушку, он раздел ее донага, уложил на кожаный матрас и принялся привязывать руки и ноги.

— Мы начнем с допроса с помощью воды, — сообщил прокурор, — это не так болезненно и следов никаких не остается.

В это время в подземелье спустились судьи. Жан д'Омон подошел к несчастной, наклонился к ней и приказал:

— Посветите мне!

Один из заплечных дел мастеров поднес факел поближе. Прево, нахмурив брови, сказал:

— Эта женщина сказала правду, утверждая, что была жестоко избита кнутом. Следы хлыста видны до сих пор. Посмотрите — здесь, здесь и там тоже...

Не прикасаясь, его рука указывала на живот, бедра, руки. Другие судьи, подойдя, тоже наклонились, рассматривая рубцы.

— Однако свидетель, который присутствовал при происходящем и которого мы выслушали, не упоминал ни о чем подобном, — заявил один.

— Вполне возможно, что побои были нанесены не рукой супруга, — высказал предположение второй.

— Возможно, и так, но они были нанесены в ту самую ночь, о чем свидетельствует то, что они еще не вполне зажили, — веско произнес прево. — Этого достаточно, чтобы отложить допрос. Мы вернемся к нему после очной ставки со свидетелем, если понадобится. Развяжите ее и отведите в камеру.

Пыткой для Лоренцы был стыд — ее раздели грубые мужские руки, на ее обнаженное тело смотрели мужчины... Как только ее развязали, она поспешно стала надевать на себя рубашку, но у нее так дрожали руки, что она никак не могла попасть в рукава. Еще труднее ей было справиться со штанами. Один из палачей, как видно, пожалел ее и помог поскорее прикрыть наготу. Прево, обменявшись несколькими словами со своими помощниками, уже подошел к лестнице, собираясь уходить. Лоренца окликнула его:

— Прошу вас, господин прево!

— Чего вы хотите? — спросил он, обернувшись.

— Я хотела бы попросить позволения переодеться в женскую одежду.

— А где ваша одежда? В особняке де Саррансов, я полагаю?

— Нет. В особняке осталось только мое подвенечное платье. Маркиз распорядился, чтобы в эту первую ночь в доме не было ни моих служанок, ни моих сундуков с вещами. Все должно было быть мне доставлено на следующий день. Мои вещи, я полагаю, по-прежнему в Лувре, в небольших апартаментах, что были отведены мне по соседству с синьорой Кончини. Там должны быть и мои драгоценности.

Прево недовольно поморщился, но все-таки сказал:

— Неужели вам не дали женского платья в том убежище, где вы нашли приют?

— Конечно, дали. Я была одета в очень милое скромное платье, но мне не предоставили возможности взять его с собой, когда взяли под арест. Оно в карете сеньора Джованетти... Я приехала сюда богатой, и вот, что у меня теперь осталось, — с горечью заключила она, оглядев себя.

Если бы Лоренца в этот миг взглянула на господина прево, то уловила бы в его глазах проблеск сострадания, но она была слишком оскорблена в своей женской стыдливости, чтобы смотреть мужчине в глаза.

— Будьте спокойны. Я позабочусь, чтобы вам доставили то, в чем вы нуждаетесь, — пообещал прево.

— Благодарю вас, господин судья, благодарю от всего сердца.

Слабый голосок узницы звучал еле слышно, она говорила бесцветно и без всякого выражения. Жан д'Омон покачал головой, не скрывая жалости к этой несчастной.

— Сегодня больше не будет никаких допросов, — пообещал он. — Отдохните, насколько сможете, и... да поможет вам Бог!

Прево поговорил с ней ласково, и этой малости Лоренце было достаточно, чтобы почувствовать себя более спокойно. Вернувшись к себе в камеру, она вытянулась на тощем тюфяке, поплотнее завернулась в одеяла и заснула... мертвым сном.

Проснулась она глубокой ночью. Тюремщик заходил к ней, но она его не слышала, а он принес ей ужин и простер свое благоволение до того, что оставил ей зажженный фонарь. На табурете лежал еще и сверток с одеждой. Лоренца поспешила съесть суп, он был еще теплым, лотом принялась за хлеб и сыр и выпила капельку вина. Затем она осмотрела одежду, опасаясь, как бы ей не принесли платье какой-нибудь служанки сомнительной чистоты. Но сразу же успокоилась: белье, нижние юбки и платье из темно-зеленого сукна с высоким воротником и белыми манжетами были ее собственными, точно так же, как и чулки, туфли из тонкой кожи и даже перчатки. Может быть, это было не самое элегантное платье ее гардероба, но оно, без всякого сомнения, принадлежало ей, и Лоренца расплакалась от радости. Но когда она обнаружила положенные заботливой рукой кусок мыла, полотенце и гребешок, то оказалась на вершине блаженства... Лоренца не могла себе представить, кто был ее благодетелем, но не сомневалась, что этот кто-то не желал ей зла.

Она с удовольствием подумала о том, что утром переоденется, а пока умылась водой из кувшина и расчесала растрепанные волосы. Заколок и гребней для прически у нее не было, и она заплела косу, перекинув ее через плечо. Теперь она чувствовала себя несравненно лучше. Просто невероятно, сколько радости может принести тебе умывание и твое собственное платье! Но для того, чтобы так радоваться этим незначительным вещам, нужно оказаться на самом дне горя и нужды.

Когда тюремщик снова появился в камере, держа в руках положенный на день хлеб и миску с супом, жидковатым, но зато с кусочком мяса, он остановился в восхищении.

— Ну и красавица же вы! — сказал он искренне. — И как вас можно считать убийцей?

— А я никого и не убивала.

— Здесь все так говорят. А сами кого-нибудь укокошили. Никто ни в чем не виноват. Даже самые отпетые. А вы... Странное дело, но вашим словам почему-то верится... Будем надеяться, что и судьи тоже захотят вам поверить.

— А мне снова придется предстать перед судом?

— Уж в этом вы не сомневайтесь!

И действительно, едва пробило три часа, как появились стражники и снова повели ее в Зал суда. За столом сидели те же самые судьи, но теперь их было не трое, а пятеро. Лоренцу это не обрадовало: ей придется переубеждать еще двоих.

Но, как ни странно, сегодня она чувствовала себя гораздо спокойнее.

Жалость прево послужила ей хорошей поддержкой, хотя в другие времена и при других обстоятельствах Лоренца, почувствовав нечто подобное, оскорбилась бы, но сейчас, оказавшись среди чужаков, которые единодушно считали ее преступницей, она дорожила любым проявлением симпатии. И на этот раз она больше, чем когда-либо, в ней нуждалась, потому что в полутьме зала толпилось множество народа и стражники, держа алебарды наперевес, удерживали его на месте. Народ был настроен недоброжелательно и даже враждебно, судя по шуму, который поднялся, как только Лоренца вошла в зал.

Первым взял слово прокурор.

— Женщина! — обратился он к подсудимой с большим высокомерием, ничуть не заботясь о вежливости. — Вчера по приказу господина д'Омона, прево города Парижа, который возглавляет наше заседание суда, вы были избавлены от пытки, которой должны были подвергнуться, так как, по крайней мере, в одном пункте сказали нам правду. Но правдивость и других ваших заявлений должна быть подтверждена, так как убийство достопочтенного сеньора Гектора, маркиза де Сарранса, было засвидетельствовано человеком, заслуживающим наивысшего доверия. В показаниях этого человека у нас нет оснований сомневаться, так как речь идет о единственной вашей родственнице, сеньоре Гонории Даванцатти. И ее мы теперь и выслушаем.

Лоренца почувствовала у себя на шее ледяную руку смерти. Только Господь Бог знает, что наговорила судьям злобная гарпия, но, уж конечно, ее слова были не в пользу Лоренцы. И если судьи верят ей, то Лоренца обречена. Безысходность ситуации пробудила в девушке отвагу.

— Она не единственная моя родственница, — заявила она. — У меня есть другая, неизмеримо выше нее, потому что Ее Величество королева Франции — моя крестная мать.

— Вы в родстве с Ее Величеством по крови, но не по закону, а это большая разница.

— В земном мире, может быть, и есть какая-то разница, но не в небесном перед лицом Господа. Только ему ведома вся правда...

— Мы тоже надеемся ее узнать. Извольте ввести в зал суда вышеозначенную даму. И без промедления.

Секунду спустя в зал, как будто на сцену, совершила выход донна Гонория. Все затаили дыхание, и она, запыхаясь и еле передвигая ноги, направилась в центр комнаты среди полнейшей тишины. Вся в черном, она шла, опираясь на палку, поддерживаемая одной из камеристок Марии де Медичи. Маленькими шажками синьора Даванцатти доплелась до кресла, которое поставили ей неподалеку от подсудимой и напротив судей. В руке она держала большой белый платок с черной каймой и то и дело отирала им лицо, которое за это время пожелтело еще больше. Казалось, в любую секунду она отдаст Богу душу. Ответив неопределенным кивком на приветствие прево, она тяжело опустилась в кресло и с такой страстью впилась в нюхательную соль, флакон с которой подала ей камеристка, что расчихалась до слез.

— Мадам, — обратился к ней с поклоном прокурор. — Извольте посмотреть на ту, что предстала сегодня перед нашим судом, и скажите, действительно ли это ваша племянница.

— Да, это моя племянница, на мое несчастье и на несчастье всей нашей семьи, для которой она стала стыдом и позором. Но я давно знала, что такое может случиться, и по этой причине решила сопровождать ее во Францию... надеясь своими слабыми силами помешать ей навредить себе... хотя меня одолевают тяжкие болезни... и я от них едва не скончалась во время невыносимо тяжелого переезда... Вы и представить не можете, как...

— Напротив, мы все себе прекрасно представляем, мадам, и просили бы вас вернуться к тому предмету, который нас сейчас занимает. Вы сообщили Ее Величеству королеве, которая довела это известие и до нашего сведения, что вы будто бы присутствовали при убийстве маркиза де Сарранса, который благодаря свершившемуся брачному союзу стал вашим племянником...

Услышав это заявление, которое отнюдь не молодило Гонорию, так как маркиз Гектор был старше нее, она так скривилась, что Лоренца чуть было не рассмеялась, хотя уж кому-кому, а ей было вовсе не до смеха.

— В ту ночь, после того как новобрачную проводили в спальню и все дамы удалились, я по-прежнему оставалась в доме.

— Не может такого быть, — возразила Лоренца. — Маркиз приказал, чтобы в эту ночь в особняке не было никого, кроме него и меня. Он удалил даже слуг и не разрешил быть со мной никому из моего окружения. В особняке не было ни единого человека, кроме тех, кто, напившись, не мог подняться на ноги. Я уточняю, что и донна Гонория должна была после венчания вернуться в Лувр.

— А я утверждаю, что вместе с другими дамами пришла в особняк де Сарранса и, когда они удалились, спряталась в одной из спален.

— Для чего вы это сделали? — удивился прево. — Вы хотели убедиться в осуществлении брачных отношений?

— Нет. Я опасалась за бедного де Сарранса... Вы, возможно, не знаете, но до приезда во Францию эта девица была обручена, однако в канун венчания ее жених после пирушки, на которой он распростился со своей холостой жизнью, был заколот кинжалом. И такая участь была уготована каждому, кто надумал бы соединить свою жизнь с этой змеей.

В зале поднялся шум, но прево восстановил тишину, пригрозив, что публику могут вывести из зала.

— Продолжайте, — обратился он к Гонории. — Стало быть, вы спрятались в спальне. И что же было дальше?

— После того как дамы ушли, мужчины продолжали пить и веселиться, а потом проводили супруга до дверей спальни и тоже разошлись. Я воспользовалась тем, что никого не было, и покинула свое убежище, чтобы иметь возможность как можно лучше слышать...

— Что же вы хотели услышать? — спросил прокурор. — Поцелуи и ласки, которыми обмениваются новобрачные, не производят особого шума.

— Ни о каких ласках речь не шла. Я слышала, как маркиз обвинял молодую супругу в том, что она хотела его убить. Начиналось то же самое, что было во Флоренции, понимаете?

— Да, и что же было дальше?

— Послышался шум борьбы, потом крики, маркиз в ярости схватил хлыст и принялся наказывать убийцу. Она громко вопила, потом все стихло, и тогда я приоткрыла дверь спальни: бедный маркиз лежал на полу. Очевидно, он потерял сознание от удара каким-то тяжелым предметом. Она стояла возле него на коленях, в руках у нее был кинжал... Вид у душегубицы был совершенно безумный, она смеялась. Да, она смеялась...

— Неужели вы не вмешались?

— Я? Но вы же видите, как я слаба, монсеньоры. Мне стало смертельно страшно. Я удалилась на цыпочках, молясь про себя Господу, чтобы она не услышала моих шагов, но девчонка была слишком занята своим страшным делом, чтобы что-то слышать... Мне посчастливилось покинуть дом маркиза, никого не встретив, и я поспешила вернуться в Лувр! О! Я могла сто раз умереть, пока добралась до дворца...

— В Лувре вас кто-нибудь видел?

— Стража, я полагаю. Если только стражники были трезвыми. Но главное, что меня встретила мадам Кончини, придворная дама Ее Величества и самая близкая ее подруга. Она проявила ко мне участие, успокоила меня и отговорила идти к вам, господин прево, сразу на рассвете, чтобы сообщить о случившемся. Она сказала, что это будет глупо, поскольку можно обратиться к нашей доброй королеве, которая заменяет короля в его отсутствие. Больше я ничего не знаю, господа, и прошу позволения удалиться. Я бесконечно устала, но я не могла не выполнить своего долга... Как бы мучителен он не был.

Тут заговорила Лоренца, и голос ее был полон презрения:

— Мучителен? Долг? Кто этому поверит? Вы сейчас наверху блаженства: можете безнаказанно и при всех оскорблять меня и чернить преступлением, которого я не совершала. Но я хотела бы знать, осмелитесь ли вы поклясться на крови Христовой, что рассказали сейчас правду?

— Я всегда говорю правду.

— Я не об этом, поклянитесь на...

— Довольно, — вмешался прокурор Женен. — Мы собрались здесь, чтобы выслушать показания свидетельницы, которая, по моему мнению, заслуживает самого большого доверия, а не для того, чтобы участвовать в семейных дрязгах. Мадам Даванцатти, вы рассказали нам все, что вам известно об этом деле?

— Надеюсь, что да... Если я что-то и забыла, то только по причине своего волнения и горя, за что прошу меня извинить...

— Волнения и горя у тебя, злая женщина, будет еще больше, когда на твоей совести будет моя смерть, — проговорила Лоренца. — Моей жизни недолго длиться, и я о ней не жалею, но тебя — запомни мои слова — ждут вечные муки, потому что ты предстанешь перед судом Господа и...

— Довольно, — прервал ее прокурор. — Мадам, вы можете удалиться.

— Подождите! — Голос прево прозвучал так громко и сурово, что в зале вмиг воцарилась мертвая тишина.

— Мне кажется, — продолжал Жан д'Омон с той же непреклонностью, — что вы, господин прокурор, забыли о присутствующих здесь судьях. Насколько мне известно, вы здесь не один.

— Прошу мне простить избыток усердия, досточтимый господин прево, но я вижу, что свидетельнице больше нечего нам сообщить.

— Вы могли бы спросить ее, кому достанется мое богатство после моей смерти, — снова подала голос Лоренца.

— Прямому наследнику маркиза де Сарранса, его сыну.

— Как мне сообщили, он от него отказался.

— Кто вам это сообщил?

— Посол Флоренции, вместе с которым я собиралась покинуть Париж... оставив здесь все, что мне принадлежало. Итак, я повторяю: если господин де Сарранс отказался от весьма значительного богатства, которое мне принадлежало, кому оно должно достаться... как не моей дражайшей тетушке? На это она и рассчитывает!

Возмущенные возгласы Гонории перекрыл стук жезла, которым прево стучал по столу.

— Замолчите! Вы напрасно так возмущаетесь, мадам! Имущество осужденной на смерть, — если таковое выносится, — отходит во владение короны!

— Меня известили и об этом, но я готова поклясться, что синьора делает все, чтобы получить свою долю! Настояв на своем путешествии во Францию, синьора сопровождала не меня, а богатство Даванцатти, второе по величине во Флоренции после богатства Медичи...

— Заставьте ее замолчать, — вопила Гонория, вне себя от ярости. — А еще лучше заставьте признаться в содеянном и отправьте на плаху! Пытайте ее, пытайте! И она скажет вам правду!

Внезапный приступ тошноты заставил Лоренцу побледнеть. Эта женщина приходилась ей родней, одна и та же кровь текла у них в жилах, она была родной сестрой ее отца, но ненавидела ее до такой степени, что желала ей пыток и плахи? Надеялась насладиться страданиями и слезами Лоренцы?

Тут снова раздался голос прево:

— Еще раз напоминаю, что главный судья здесь — я! И мне принадлежит право выносить решения. Прошу вас покинуть зал, мадам!

— Но вы ведь вынесете ей смертный приговор, которого она заслуживает?

— Не заставляйте меня повторять, кто здесь судит и выносит приговоры! Не вы, это уж точно. Но ваше свидетельство будет принято во внимание.

Прево не произнес во всеуслышание: «к большому сожалению», но его сожаление читалось во взгляде, которым он проводил свидетельницу, направившуюся к выходу. В зале снова поднялся шум, и прево опять потребовал тишины.

Антуан успел войти в зал перед самым закрытием дверей и стоял в глубине его, не произнося ни слова. Ему достаточно было того, что он видел. Взгляд его был прикован к тоненькой фигурке в зеленом платье, которая стояла, выпрямив спину, перед столом с судьями. Лоренца и сегодня, так же как накануне, — но Антуан об этом не знал, так как не был на предыдущем заседании суда, — с презрением отстранила от себя скамейку, считая ее чем-то вроде позорного столба, ту самую скамейку, на которой обычно сидели, сгорбившись, воры и убийцы из простонародья.

Придя сюда, Антуан надеялся избавиться от чар, пленником которых стал в Фонтенбло, но не тут-то было. Бледная, хрупкая — говорили, что Лоренца была тяжело больна, — она показалась ему еще прекраснее в простом скромном платье. Ее единственным украшением была золотая коса, перекинутая через плечо и спускавшаяся ниже талии. Лоренца в глазах Антуана стала не только красивее, но еще желаннее. Он не мог простить ей страшной смерти своего отца, но мог понять охвативший ее безрассудный ужас. Когда старик увидел ее в постели, укрытой лишь пеленой золотых волос, он, конечно же, воспылал страстью. И если она оказала ему хоть малейшее сопротивление, стал грубо принуждать ее и мог дойти даже до насилия. Если верить словам ее тетушки, он бил ее хлыстом.

Внезапно Антуан признался себе в одной очень странной вещи: когда Гонория рассказывала ему в присутствии королевы о том, что видела в ужасную брачную ночь, речи о хлысте не было. И рассказ был совсем другим. Гонория тогда сказала, что потеряла сознание. Когда? До убийства или после? Так что же было на самом деле? Когда Гонории предложили уйти, он хотел было последовать за ней, но не смог выбраться, толпа притиснула его в угол, потому что люди стремились пробраться вперед и напирали на стражников... Но Антуану хотелось и другого: ему хотелось знать, что будет дальше, будут ли еще свидетели и неужели Лоренцу действительно подвергнут пыткам, чтобы вырвать у нее признание?

Пыток для преступницы желало большинство присутствующих, хотя никто не имел права видеть, как будут пытать бедную девушку. Но, как сказала одна толстуха, сладострастно закатив глаза, что, по крайней мере, можно будет слушать крики и по ним судить, сильно ли пытают преступницу.

— Если пытают водой, то вообще ничего не услышишь, — недовольно пробурчал ее сосед. — Преступник захлебывается потихоньку и ничего кроме «глю-глю» издать не может.

«Интересная» беседа была внезапно прервана. Прево поднялся со своего места и объявил, что суд удаляется на совещание, а обвиняемая должна возвратиться в свою камеру. Кто-то отважился и крикнул:

— А что, пыток не будет?

Губы д'Омона неприязненно скривились, и прокурор счел нужным ответить публике:

— Суд в них не нуждается.

— А ее казнят?

— Вы узнаете, каков будет приговор.

— Узнаем, конечно, но ведь король может ее помиловать. Говорят, она ему понравилась.

— Король в отъезде. И довольно болтовни. Все немедленно вон отсюда, или вас вытолкает стража!

Зал пустел медленно, люди расходились недовольными. Спектакль показался им слишком коротким, но делать было нечего, приходилось повиноваться суду и страже. Утешались лишь тем, что вскоре последует продолжение и флорентийская колдунья — такое прозвище дали парижане Лоренце — получит по заслугам. В душе Антуана боролись противоречивые чувства — он понял, что безумно жаждет обладать Лоренцой, но не мог простить ей исчезновения и даже возможной гибели своего самого близкого друга, который был к тому же еще и самым отважным кавалеристом у них в полку.

После суда Антуан отправился пообедать в трактир, поскольку полковник освободил его от службы до окончания судебного дела, желая избавить от любопытства, хотя и доброжелательного, его однополчан.

Начался ноябрь, пронизывающий холод пробирал до костей. Снега, однако, не было, но никто о нем не горевал. По счастью, не было и гололеда, главного виновника сломанных рук и ног, потому как парижане наконец-то перестали выливать помои в окна. Сена покрылась тонким слоем льда. В общем, в это время года самым лучшим и уютным местом было местечко у камелька в своем родном доме.

Именно так и проводил время Грациан. Стоя на коленях перед камином, он жарил каштаны. Мадам Пелу, кухарка, принесла ему несколько горстей, увидев, что он вернулся домой с посиневшим от холода носом. К каштанам она добавила еще и кувшин вина с корицей, которое оставалось только подогреть. Вручив свой подарок, добрая душа сказала Грациану:

— Поделишься с господином Антуаном, когда он вернется. Пусть немного порадуется. Мне кажется, он сильно осунулся с тех пор, как вернулся.

Осунулся! Слишком мягко сказано! Страшная смерть отца, возможная казнь женщины, которую он то ли любил, то ли ненавидел, исчезновение ближайшего друга Тома де Курси — вот что занимало мысли нового маркиза де Сарранса. И от них можно было с ума сойти, а не то что осунуться. Больше всего Антуан страдал из-за Тома. У него, спокойного и уравновешенного, взиравшего на все вокруг с высоты своего немалого роста, находились ответы на все вопросы и решения всех задач. В нем было столько жизненной силы! И что же с ним сталось?..

Грациан, пододвигая кресло своему только что пришедшему домой господину поближе к огню и насыпая ему в миску горячих каштанов, искоса наблюдал за ним.

— Похоже, я напал на след, — с заговорщицким видом сообщил он.

Антуан дул на обожженные пальцы и, не поняв, в чем дело, спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Улицу Пули, а что же еще? Мне удалось поладить с горничной Мопэнши. Так вот мужчина, который там бывал, — уроженец Флоренции, и зовут его Бруно Бертини, он сердечный друг мадемуазель и живет на ее харчах бесплатно. Похоже, она от него без ума. Днем он из дома почти что не выходит, разве что к своему земляку, сеньору Кончини, который живет в доме неподалеку от Лувра. Зато вечером непременно отправляется в один из притонов на острове Ситэ. А то идет прямиком к оружейнику, на улицу Руа-де Сисиль. Я однажды последовал за ним и увидел, что Бертини отправился вместе с хозяином в заднюю комнату. Я подошел к ней поближе и сделал вид, что заинтересовался ножами, выложенными на столе. Бертини пришел за кинжалом, который отдавал в починку. Некоторое время они спорили, потому что оружейник из-за сломанного острия заменил у кинжала клинок, а Бертини считал, что нужно было просто сточить конец на точиле и заострить его. Бертини злился из-за немалого расхода, а хозяин огорчался и доказывал, что не мог схалтурить с таким великолепным кинжалом. Он даже развернул сверток, желая показать, до чего он хорош. И, правда, кинжал — просто загляденье! А рукоять украшена цветком, выложенным из красных камешков.

— Рубинов или карбункулов?

— Я в драгоценных камнях не силен. Они были ярко-алые, как свежая кровь. Потом оружейник снова заговорил, но уже тихо, так что я расслышал только самый конец. Он сказал, что клинок было необходимо поменять, потому что после удара, который он выдержал, от следующего он бы непременно сломался.

— И чем закончился их разговор?

— Бертини в конце концов заплатил оружейнику и вернулся домой. Если честно, я не понимаю, чего он так долго препирался с этим оружейником. Если он из компании Кончини, то средства у пего есть.

Антуан промолчал. Грациану очень хотелось знать, как отнесется к его рассказу хозяин, он долго ждал, но все без толку, а потом, обиженный, принялся за каштаны. Про себя он подумал, что его отважная слежка на холоде и добытые им сведения заслуживают хотя бы похвалы. Господин Тома не стал бы его томить и непременно сказал бы, какой он молодец! При мысли, что он, Грациан, никогда больше не увидит своего доброго и славного хозяина, паренек чуть не расплакался. Золотой хозяин, одно слово! Служить до конца своих дней господину Антуану Грациан не хотел. Спору нет, он и к месье Антуану привязался, но не так, чтобы очень, так что большого смысла оставаться при нем он не видел. Если господину Тома не суждено вернуться, Грациан отправится обратно в Курси. Там он родился, и даже если господин де Курси-старший, батюшка молодого барона, не отличался мягким нравом, особенно во время приступов подагры — он уж, право слово, был куда добродушнее Саррансов, и отца, и сына. Поведения и поступков этих людей Грациан не понимал...

А между тем Антуан мрачнел на глазах.

Дело было в том, что вновь выплывший на поверхность кинжал с красной лилией, обнаружившийся у итальянца из подозрительного окружения Кончини, был в его глазах несомненным подтверждением вины Лоренцы. И если верить даме Гонории, — а не верить ей не было никаких оснований, — не кто иной, как Лоренца привезла его из Флоренции после гибели своего жениха. Необычный, прямо скажем, сувенир для девушки из благородного семейства! К тому же, по словам той же Гонории, Гектор упрекал свою молодую жену в попытке убить его накануне свадьбы так же, как и молодого Строцци. А каков этот Бертини! После своего черного дела у него хватило хладнокровия вернуться в зал свадебного пиршества и улечься там среди пьяниц, а потом выйти из особняка на глазах прево, шатаясь и неся какую-то околесицу, чтобы не возбудить подозрений. Вывод можно было сделать только один: Бертини, без малейших сомнений, был человеком, преданным своей землячке... А почему бы и не ее любовником? Бесспорно, именно он помог бежать Лоренце после того, как она была наказана — заслуженно, в конце концов! — рукой своего справедливо разгневанного супруга. И даже если рассказ мадам Гонории звучал по-разному в зале суда и в покоях королевы, суть его была одна и ей можно было поверить!

— Каков он собой, этот Бертини? — с внезапной резкостью спросил Антуан.

Углубившийся в свои размышления Грациан едва не подпрыгнул от неожиданности и, чуть было не рассыпав каштаны из жаровни, поспешил поставить ее на край камина.

— Да как сказать? Тамошний человек. Я имею в виду, что волос у него много, глаза черные, как вороново крыло, усы торчат и маленькая бородка.

— Почти все, кого привезла с собой королева, черные, кудрявые с усами и бородкой. А ты не можешь еще что-нибудь о нем сказать?

— Что, например?

— Не знаю, — разозлился Антуан. — Высокий он? Маленький? Худой? Толстый? Красивый? Уродливый? Сколько ему лет, например?

— Ах, вот вы о чем? Ну, я сказал бы, мужчина он хоть куда — довольно высок, хорошо скроен, руки, ноги ладные, вид представительный. Я же говорил вам, что живет он на даровых харчах у Мопэнши, которая известна своей скупостью. Видно, он пришелся ей по вкусу...

—Да, я что-то такое слышал от своих приятелей...

— Ну, так почему бы вам не нанести ей визит? Я уверен, она не будет против провести часок за беседой с таким красавцем, как вы, месье Антуан. Если кто и знает что-то о флорентийце, то только она. А уж сколько всего можно узнать на подушке, если с нужного конца за дело взяться!

— Черт побери, ты прав! Я подумаю...


предыдущая глава | Кинжал с красной лилией | Глава 10 Небо нахмурилось...