home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 10

Небо нахмурилось...

Лоренца узнала, что должна умереть.

Приговор был объявлен ей накануне вечером самим прево, который взял на себя труд лично преодолеть крутую каменную лестницу тюрьмы, чтобы избавить ее от появления в Зале суда. Его сопровождали четыре лучника, но он оставил их за дверью и вошел один в камеру к девушке. По лицу прево было видно, что миссия, выпавшая на его долю, его совсем не радует.

— Я бы очень не хотел быть вестником дурных новостей, — произнес он сдержанно, — но я принес дурную новость и, поверьте, сообщаю ее с тяжелым сердцем...

Лоренца поднялась и шагнула ему навстречу, но почувствовала, что ноги у нее подкосились и она вот-вот упадет.

— Меня... казнят? — прошептала она.

— Как ни прискорбно, да. Несмотря на все мои старания, потому что я не верю в вашу виновность. Мне даже удалось вчера вечером получить аудиенцию у королевы, и я просил ее помиловать вас. Ей дано такое право в отсутствие короля, но Ее Величество не пожелало меня выслушать, сказав только одно: чем знатнее персона, тем более тяжко преступление, совершенное ею. И раз вы доводитесь ей крестницей, она желает всем подать пример...

— Какая возвышенная душа! И когда же состоится казнь?

— Завтра утром вас отвезут на Гревскую площадь, где вы будете обезглавлены рукой палача.

Произнося эти слова, прево сделал несколько шагов и встал так, что загородил спиной окошко в двери, за которым остались стоять лучники.

— По правилам вы должны выслушать приговор, стоя на коленях, но здесь я вправе распоряжаться и поступаю так, так считаю нужным. Поэтому сядьте.

— Благодарю вас. Значит, я приму смерть от топора?

— Нет. От меча. Во Франции только благородное оружие может коснуться головы человека из аристократического рода. Палач необыкновенно искусен, вы не будете страдать... Только... от страха.

Что ж, обещание звучало успокаивающе, и все-таки по спине Лоренцы пробежала дрожь.

— Я слышала, что перед казнью нужно перенести...

Она не договорила, но Жан д'Омон понял ее и продолжил:

— Допрос с пристрастием? Вы будете от него избавлены, равно как и от публичного покаяния в одной рубашке на площади перед собором Парижской Богоматери. Я добился для вас хотя бы этой милости, убедив королеву, что народ может разжалобиться, глядя, как вы молоды и красивы. А король может и разгневаться, когда вернется. Как ни любил он маркиза де Сарранса, он может выразить недовольство подобным решением.

— А известно, когда он вернется?

— К сожалению, нет. Именно из-за этого такая спешка. Верьте мне, я всерьез и глубоко огорчен.

— Я вам очень благодарна... Вы только что сказали, что не верите в мою вину. Почему?

— Просто потому, что, глядя на вас, вижу: у вас не достало бы на такое сил. Бросить в маркиза тяжелый предмет — да, могли бы, но перерезать горло? Нет.

— Сын... моей жертвы... разделяет вашу убежденность?

— Не знаю. Он ни разу не зашел ко мне... Впрочем, как и Тома де Курси, сын моего хорошего знакомого. Тело убитого мы, можно сказать, обнаружили вместе с Тома... Но с тех пор он исчез. С его отъезда прошло уже столько времени, что я стал сомневаться: жив ли он? Тома отстаивал бы вас с яростной убежденностью...

— Ну что ж, мне не повезло. И остается только молиться Господу Богу и Божьей Матери, чтобы Они сжалились надо мной...

Чувствуя, что сейчас расплачется, Лоренца закрыла лицо руками. Прево, понимая, что сейчас ей лучше всего остаться одной, хотел как-то ее утешить и приободрить, и протянул было руку, чтобы погладить по плечу, но не решился и ушел, не сказав больше ни слова. За его спиной заскрипели засовы, эхо от тяжелых шагов стражников стихло на лестнице. Лоренца опустилась на скамью и горько заплакала.

Плакала она долго. Она плакала не о том, что жизнь ее оказалась так коротка, она оплакивала свои мечты, которые не сбылись, и то, что ее красота оказалась не даром Божьим, а проклятьем. На своем пути со стороны мужчин она встречала только желание, но не увидела той сердечной любви, которую умеют пробудить к себе девушки, может быть, не столь щедро одаренные красотой, но зато располагающие к себе милым нравом. А Витторио? Разве он не любил ее? Но теперь Лоренца сомневалась и в этом. Кто знает? После радостей близости, сохранил бы он по отношению к ней верность и любовь? В Гекторе де Саррансе она пробудила лишь отвратительную похоть. Если бы он хоть немного любил ее, разве стал бы так жестоко избивать? Он бы убил ее, если бы ей не удалось убежать... Антуан? Тот единственный взгляд, которым они обменялись, видимо, разжег в них костер взаимной страсти. Да, этот взгляд озарил их, как молния, но разгореться пожару не было суждено, он так и остался ослепительной вспышкой фейерверка, потухшей под потоками дождя... Но не в ее сердце! Один только Бог знает, как пришелся ей по душе этот мужественный красавец! При одном воспоминании о нем ее сердце начинало колотиться, как птица в клетке. Она и самом деле будет любить его до самой смерти, пронеся свою любовь как тяжкий крест, потому что тот, кого она полюбила, в ужасе от нее отшатнулся. Он ничего не предпринял, чтобы избавить ее от навалившегося на нее кошмара, и, кто знает, может даже присоединит свой голос к враждебным крикам толпы на площади, призывающим на ее голову проклятие небес? А как отнеслась к ней родня, единственная, какая осталась у нее? Тетя, ни секунды не колеблясь, стала ее обвинительницей, пойдя на чудовищную ложь! А крестная мать так же, без малейшего колебания, согласилась на ее смертную казнь! Ее лишили даже тех, кто проявил к ней дружбу и симпатию. Исчез славный Тома, который спас ее. Изгнан, будто нищий попрошайка, посол Джованетти, который, как выяснилось, был очень к ней привязан. Дамы д'Антраг, затаившиеся в своем особняке, молча ожидали развития событий. Даже король, именем которого ее обрекут на казнь, уехал в дальние края. Она оставляет позади себя пустыню, в которой горстка людей с озлоблением своры собак будет делить и расхищать ее богатство.

Отвращение и гнев высушили слезы Лоренцы. Она встала и остатками воды смыла следы слез. Тюремщик загремел засовами и вошел, неся ей еду. Взглянув на нее, он воскликнул:

— Господи, Боже мой! До чего вы себя довели! Вы погубите свою красоту, если будете столько плакать. Пожалейте себя!

— Вы полагаете, что моя красота чего-то стоит? Завтра в этот час мою голову отделят от тела, а потом и то и другое бросят в яму!

— Я знаю... и это ужасно, но если бы я обладал хоть малой долей подобной красоты, я бы постарался сохранить ее до последней минуты. Имейте в виду, что простые люди очень чувствительны к тому, как обреченный идет на казнь. Его могут осыпать оскорблениями и руганью, если он дрожит и не скрывает своего страха, а могут упасть на коле-

ни и молиться за него, если он держится мужественно. Держитесь! И съешьте, пожалуйста, обед, который я вам принес, — добавил он, приподнимая салфетку, которой не часто пользуются в тюрьме. — Сегодня у вас наваристый суп, рагу из гуся, яблоко и стаканчик вина. А завтра после причастия вам дадут стакан горячего молока.

Лоренца подняла на тюремщика изумленные глаза.

— С чего вдруг вы мне принесли все это? Вам так велели?

— Да. Так распорядился господин прево. Но я и сам чем-нибудь вас побаловал бы!

Господин прево! Главный судья, который верит в ее невиновность! Вот он ее единственный друг, не считая тюремщика, который пожалеет о ней, когда ей отрубят голову! Хорошо, что он есть. В ее положении друг — большое утешение. И Лоренца пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы вести себя достойно и не разочаровать господина прево.

— Поблагодарите его от меня. И вам тоже большое спасибо!

— Да не за что! Ешьте, пока горячее.

Ни за что на свете Лоренца не огорчила бы этого доброго человека, и постаралась съесть все, что он ей принес. Тюремщик с довольным видом наблюдал за ее обедом, и его радость была для нее утешением.

— Ну, что? — спросил он, когда она закончила. — Получше стало?

— Конечно. Гораздо лучше.

— А теперь постарайтесь поспать. Священник придет завтра в восемь часов утра.

Поспать? Она бы очень хотела заснуть... Лоренца боялась долгих ночных часов, проведенных наедине с собой, когда лежишь и слушаешь, как бьется твое сердце, которое палач вот-вот заставит замолчать. Не желая поддаваться тоске и отчаянию, Лоренца стала вспоминать чудесный сад своего любимого монастыря Мурате, в котором цвели олеандры, мирт, жасмин и розы. Они наполняли воздух благоуханием, а из окна кельи можно было наблюдать за извилистыми поворотами реки Арно... Сад во Фьезоле тоже был очень хорош. Окруженный невысокой стеной из светлого камня, он тянулся почти до города, радуя глаз серебристыми оливами. А несравненная красота садов Боболи! Они окружали дворец великого герцога и были украшены многочисленными фонтанами, рассыпающими свои алмазные струи; бассейнами, в прозрачной воде которых плавали золотые рыбки; беломраморными статуями, выступающими из темной зелени...

Воспоминания мало-помалу стали грезами, а грезы — сном: Лоренца, сама того не заметив, заснула.

Ее разбудило осторожное прикосновение к плечу. Серый утренний свет проникал в оконную щель, монах в коричневой рясе стоял возле ее постели.

— Приближается назначенный час, дочь моя, — тихо проговорил он. — Я брат Варрава и пришел, чтобы помочь вам. Я хочу приготовить вас к встрече с нашим Спасителем.

Монах был стар, и его светлые глаза смотрели на Лоренцу с сочувствием. Лоренца поспешно поднялась и постаралась прибрать волосы, которые растрепались во время сна.

— Я в вашем распоряжении, отец мой. Мне, право, неловко, что я так заспалась, вместо того чтобы как следует приготовиться к исповеди.

— Добрый сон — дар Божий. Говорят, крепкий сон свидетельствует о чистой совести. Так ли это, дочь моя?

Лоренца опустилась на колени на холодные плитки пола, а монах, осенив себя размашистым крестом, присел на краешек скамьи. Девушка молитвенно сложила руки и склонила голову.

— Простите, отец мой, совершенные мной грехи. Но перед вами, воплощением Господа, перед которым мне нужно ответить за прожитую жизнь, я клянусь вечным спасение души, что никогда никого не убивала. Я не убивала господина де Сарранса, который нещадно избивал меня своим хлыстом. Я швырнула в него бронзовую фигурку, которая попалась мне под руку, и он потерял сознание. Поэтому я смогла убежать. Но не я перерезала ему горло!

— Вы сами не делали этого, конечно, но есть мужчины, которых можно было подкупить, и они выполнили это скверное дело. Вы ведь богаты.

— Была богата, но теперь я нищая. Нет, я никого не подкупала.

— Продолжайте ваш рассказ.

И Лоренца продолжила свою исповедь. Она вспоминала обо всех прегрешениях, которые совершила за свои семнадцать лет, даже когда была ребенком. Она старалась ничего не забыть и не утаить и признавалась даже в грешных мыслях. Рассказала она и о ненависти к своей тете, донне Гонории, и еще к королеве, которые сделали все, чтобы погубить ее.

— Простите их и раскайтесь, дочь моя.

— Трудно это сделать, когда тебе причинили столько зла.

— Я знаю, но тем дороже будет ваше прощение для Господа, а вашей душе оно принесет мир и покой.

— Неужели вы в это верите?

— Конечно, верю! С помощью Господа нашего Иисуса Христа и его кроткой Матери все возможно. Помолимся с вами вместе.

Монах произнес первые слова молитвы, которую Лоренца тоже знала наизусть, но это была очень длинная молитва, и, когда к ним вошел тюремщик, они все еще обращали свои слова к Господу. Глядя в глаза, полные тоски, какие подняла на брата Варраву Лоренца, он дал ей отпущение грехов in articulo mortis, потом гостию, которую принес в дарохранительнице под плащом, потом благословил ее.

— Идите с миром, дочь моя. Я буду с вами рядом до вашей последней минуты.

Внезапно Лоренцу охватила дрожь, но она все-таки привела в порядок свое платье, расчесала густые волосы и заплела их в косу, потом накинула плащ и, почувствовав, что немного успокоилась, подошла к страже, которая ждала ее возле лестницы. Они спустились в галерею и увидела там тележку, запряженную лошадью. Ей связали руки и помогли сесть. Потом дождались брата Варраву, и тележка загрохотала по булыжным камням мостовой.

Дорога от Шатле до Гревской площади была недолгой, но за это время, несмотря на хмурое небо и сгустившиеся тучи, на площади уже собралось немало народа, и любопытные продолжали стекаться со всех сторон. Лоренцу судили обычным городским судом, как любую горожанку, но собравшиеся знали, кто она такая, и ее сопровождал шумок, выражающий удовлетворение. Это усугубляло ее подавленность. Лоренца не сводила глаз с неба, хотя и оно готово было расплакаться дождем, и ни одной птички не сновало под низкими тучами. Она утешала себя тем, что очень скоро мучениям ее наступит конец и она наконец-то станет свободной, чего она так желала, уезжая во Францию вместе с Филиппо Джованетти. Однако как трудно было поверить, что яростными криками и пожеланиями смерти встречает ее тот же самый народ, который вначале был так приветлив и благожелателен по отношению к ней. Может быть, здесь, на площади, вместе со всеми кричит и та самая торговка, что кинула ей румяное яблоко, которое она с таким удовольствием съела?

Тележка со смертницей медленно катилась сквозь толпу вслед за лучниками, которые освобождали ей дорогу. Однако по мере продвижения тележки что-то менялось. Когда она повернула на улицу Бушри, в церкви Святого Иакова загудел погребальный звон. Унылые звуки словно бы призывали всех успокоиться, и толпа действительно мало-помалу смолкла. Послышался голос:

— Она ведь совсем молоденькая, красивая и вдобавок богатая! Вот за что ее убивают!

— Окажи уважение смерти, — окоротил его другой.

Воцарилась тишина, в которой особенно громко слышались скрип колес и набат колокола, будто билось в горе огромное сердце. Тележка еще не въехала на Гревскую площадь, а Лоренца уже увидела эшафот, воздвигнутый между площадью и городской ратушей. Обтянутый черной тканью куб возвышался над морем чепчиков и шапок. Человек в красной одежде и красной маске стоял на нем, оперевшись двумя руками о меч с широким клинком. Неподалеку от эшафота на выстроенной возле ратуши трибуне сидел прево с судьями и эшевенами[11]. По-прежнему мерно бил колокол. Он замолкнет, как только ее голова скатится в корзину.

Лошадь остановила тележку возле ступеней. Монах помог осужденной сойти, но, несмотря на связанные руки, Лоренца сама, без его помощи стала подниматься по крутой лестнице. А монах с небольшим распятием в руках следовал за ней. В глазах у него блестели слезы, и он, не переставая, молился.

Взойдя на эшафот, прямая, с гордо поднятой головой, Лоренца твердым шагом подошла к палачу, он преклонил перед ней колено, чтобы получить от нее прощение.

— Мне не за что вас прощать, — сказала Лоренца. — Но я хотела бы попросить вас развязать мне руки, чтобы я могла соединить их в молитве.

Палач, в прорези маски которого видны были только глаза, в знак согласия опустил веки, потом взял с пояса нож и перерезал веревку. Лоренца задала еще один вопрос:

— Вы отрежете мне косу?

— Нет. Достаточно, если шея будет обнажена. И поэтому я всего лишь оторву воротник вашего платья...

В этот миг на улице Бушри поднялся невообразимый шум, который заглушил даже мерное биение колокола: всадник, крича во всю силу легких «Дорогу! Дорогу!», пробивался через толпу, которая инстинктивно расступалась перед ним. Чуть ли не галопом доскакал он до эшафота, прыжком соскочил с лошади, взлетел по лестнице и крикнул на всю площадь:

— Не прикасайтесь к этой даме, палач! Я — Тома, барон де Курси, беру ее в жены и клянусь именем Иисуса Христа, что она невиновна!

Лоренца, теряя сознание, оперлась на отца Варраву, чтобы не упасть. Толпа вмиг разразилась ликующими криками.

Барон воскресил полузабытый древний закон, позволяющий избавить мужчину или женщину от казни в том случае, если найдется невеста или жених, согласные соединиться с обреченным узами брака. Но при этом тот, кто брал за себя обреченного, лишался всего своего имущества. На это можно было пойти только от большой любви. Закон этот был мало-помалу забыт, так как им очень редко пользовались, но его никогда не отменяли, так что обратиться к нему было вполне возможно...

Конечно, и на эшафоте, и среди судей наступила минута растерянности, но вот уже Жан д'Омон направился к лестнице в сопровождении стражников с алебардами, которые должны были прокладывать ему дорогу и наводить порядок в толпе. А толпа, охваченная восторгом и ликованием, уже готова была ринуться к эшафоту и разнести его в щепки.

— Мы немедленно отправляемся в городскую ратушу, — во всеуслышание объявил прево, — и в мире и тишине обсудим случившееся. Я еще не знаю, господин барон, позволит ли закон осуществить заявленное вами желание, но вы являетесь важным свидетелем. В силу вашего отсутствия мы не могли воспользоваться вашими показаниями. И вполне возможно, смертный приговор будет отменен, если вы сумеете привести доказательства невиновности приговоренной. И мне кажется, вы должны еще позаботиться о донне Лоренце, которая или вот-вот лишится сознания, или уже без чувств.

Прево сказал совершенную правду, старичок монах, непривычный к тому, чтобы держать в своих объятиях дам, упавших в обморок, находился в крайнем смущении и не знал, что делать со своей подопечной. Тома, глядя на него, невольно рассмеялся, подхватил Лоренцу на руки и скорее слетел, чем спустился с эшафота, и тут же исчез в портале ратуши, в то время как палач неторопливо вкладывал широкий меч в ножны.

Тучи на небе сгустились, вот-вот должен был пойти дождь, но толпа застыла, не собираясь расходиться, — по всей очевидности, люди хотели дождаться окончания захватывающей истории и ничуть не жалели о том, что казнь так и не состоялась. К казням они привыкли, а тут было что-то новенькое!

Конечно, были среди толпы и огорченные, они пришли посмотреть на кровь, которая не пролилась. То там, то здесь вспыхивали стычки, но они служили разрядкой натянутых до предела нервов и разогревали мускулы, что тоже было не лишним в холодный осенний день.

Затерянного среди волнующейся толпы Антуана де Сарранса будто ударило молнией. Если бы он не прислонился к фонтану, что совсем недавно был построен по приказанию Генриха на месте старинной виселицы, он бы, без сомнения, упал, точно так же, как та, на чью смерть он пришел смотреть. С ее смертью он надеялся избавиться от чар, жертвой которых он стал и которые по-прежнему держали его в плену.

Надвинув на глаза шляпу, завернувшись в темный плащ, он, так и не сомкнувший глаз всю ночь, с рассветом занял пост возле галереи Шатле, охваченный лихорадочным возбуждением и тоской.

С тех пор как он увидел Лоренцу тем проклятым вечером в Фонтенбло, она завладела его душой и сердцем. Он всегда был победителем и редко встречал на своем пути неприступных дам, но почувствовал себя покорным ребенком, встретив взгляд темных бархатных глаз. И готов был броситься с радостной покорностью навстречу судьбе, чтобы получить этот дар небес, но путь ему преградил соперник, и этим соперником стал его отец!

Каким уродливым и смехотворным оказалось его положение! Юная девушка, созданная для сердечной любви и сладостных утех, должна была стать его мачехой. Что могло быть нелепее? По счастью, король отправил его в Англию, но ее прекрасный образ последовал за ним, он не оставлял его в сновидениях, возникал и на дне стакана, когда он пытался обрести недолгое забвение, напившись допьяна... Стремясь забыть ее, он попытался найти даму сердца при английском дворе, но не было ни одной, похожей на Лоренцу... В церквах у подножия алтарей он молил Спасителя избавить его от нестерпимой пытки. И тут пришло письмо, призывающее его на родину: юная и прекрасная супруга старого воина убила его, перерезав ему горло, словно свинье на бойне. И он тут же пустился в путь, находясь во власти новых мучений и чувств, постыдных для человека чести. Втайне Антуан испытывал радость оттого, что Лоренца избежала ласк старика и что сам он избавился от неизбежного лицезрения спальни, куда удалялась так мало подходящая друг другу пара. Он радовался тому, что сам он был спасен от жажды убийства...

По пути в Париж Антуан почти уверил себя в невиновности Лоренцы, но его отвлеченные умозаключения разлетелись в прах перед ужасающим свидетельством очевидицы, близкой родственницы Лоренцы, и уверенности в ее вине королевы, которая тоже доводилась ей родственницей. Надежда вновь вспыхнула благодаря сведениям, добытым Грациана. Но когда в руках этого Бруно Бертини Грациан увидел кинжал с красной лилией, Антуан окончательно и бесповоротно поверил в то, что прекрасные руки Лоренцы обагрила кровь Гектора де Сарранса. Она ударила его отца бронзовой фигуркой в висок, а негодяй, притворившийся пьяницей, тут же и довершил дело. То, что убийство было совершено не ее руками, не избавляло ее от вины. Флорентиец действовал по ее наущению. И, вполне возможно, был ее любовником.

Антуан, хотя и обнаружил несоответствия в рассказе донны Гонории, почувствовал странное удовлетворение, когда Лоренце был вынесен смертный приговор: все разрешилось, скоро всему конец. Колдунья исчезнет, и он, освободившись от чар, вновь станет прежним Антуаном и со временем обо всем позабудет. Но он не мог не увидеть последних минут ее жизни...

Молодой человек подобрался почти к самому эшафоту, чтобы ничего не мешало ему жадно любоваться стройной прямой фигуркой. Он не сводил с нее глаз, шепча про себя слова любви, которые никогда не произнесет вслух, желая ее ободрить и внушить мужество. Он даже решил, что после казни подойдет к палачу и попросит продать ему золотистую косу, которая так красиво лежала вдоль ее шеи, и эта коса станет его самым дорогим сокровищем, которое он унесет с собой в могилу...

А может, после ее кончины он окончательно сойдет с ума? Успел же он позабыть, что пришел сюда ради того, чтобы избавиться от своего наваждения... Кто знает? Он жаждал, чтобы ее тень стала его неразлучной спутницей и сопровождала его до того самого дня, когда они чудесным образом встретятся в мире ином... Антуан со странным умиротворением наблюдал, как Лоренца поднимается на эшафот, как произносит слова прощения палачу... И вдруг, как в тот вечер в Фонтенбло, реальность уступила место сну. Неведомо откуда появился бешеный всадник, криками проложил себе путь в толпе, встал рядом с Лоренцой и объявил о своем праве взять ее в супруги, а потом унес в своих объятиях... И этим всадником был не кто иной, как его друг Тома!

Неизвестно, сколько еще времени простоял бы потрясенный Антуан, глядя на пустой эшафот, если бы не услышал обращенный к себе женский голос:

— Вам дурно, месье?

Он вздрогнул, поднял голову и, увидев немолодую женщину с кротким лицом в монашеском куколе, привычно обнажил перед монахиней голову.

— Простите, что вы сказали?

— Я спросила, не стало ли вам дурно? Вы бледны, как полотно.

— Ах, это? Нет, ничего... Я недавно был болен.

— Согласитесь, это место мало подходит для выздоравливающего. Хотя, может быть, эта несчастная молодая женщина приходится вам родственницей?

Почему незнакомка задала ему этот вопрос? Антуан нахмурил брови.

— Нет... Нет, я просто проходил мимо... А вы как тут оказались? — осведомился он с внезапной резкостью.

— Я пришла сюда молиться. И Господь сотворил чудо. Благословенно будет Его имя во веки веков! Он избавил невинную жертву от жестокой и несправедливой участи!

— Откуда вы знаете?.. Я имею в виду, знаете, что она невиновна?

— Знаю прекрасно, достаточно на нее посмотреть. Теперь будем надеяться, что Господь Бог пошлет ей счастье, которое она с таким трудом заслужила. Я буду за нее молиться. И за вас тоже, — добавила она, склонив к плечу голову и глядя на него с состраданием. — Пусть Господь пошлет вам возможность разобраться с самим собой. Вы в этом очень нуждаетесь.

Она кивнула ему и неторопливо направилась в сторону Сены, но, похоже, ее хорошо знали в этом квартале, потому что люди подходили к ней улыбаясь и почтительно ее приветствовали. Монахиня все более отдалялась, а Антуан обратился с вопросом к женщине, что стояла, скрестив на груди руки, и смотрела ей вслед с радостной улыбкой.

— Простите за беспокойство, вы знаете... эту даму?

Женщина испепелила его взглядом.

— Она не дама, она святая! Она приходит сюда, когда здесь страждет невинная душа. Ее зовут сестра Доктрове.

— Она монахиня?

— Была монахиней, но безбожники-гугеноты сожгли ее монастырь, который стоял на Луаре. С тех пор она живет в приходе собора Парижской Богоматери у своего брата-каноника... Но чаще всего ее можно встретить на улице. Всегда ласковая, всегда с улыбкой... И такое иногда говорит!

— Что же она такое говорит?

— Советы дает очень важные. Но спрашивать ее без толку, никогда не ответит. Говорит, если только... ей повелено свыше. А вам она что-то сказала?

— Да, в общем-то... Но мало. Сказала, что та, которую собирались казнить, была ни в чем не повинна.

— Ну, так можете быть уверены, что так оно и есть. И вы считаете, что вам мало сказали? Имейте в виду, что сестра Доктрове никогда не ошибается!

— В таком случае ее должны постоянно приглашать в Лувр. Говорят, что королева крайне...

— Сестра Доктрове никогда туда не ходит.

— Почему?

— Потому что во дворце видят и слышат то, что хотят увидеть и услышать. Такое действие оказывает на людей власть. А сестре дано видеть истину. Доброго вам дня, мсье!

И женщина, как и сестра Доктрове, тоже пошла себе не спеша, но только в другую сторону. Антуан посмотрел ей вслед и двинулся к ратуше.



Глава 9 Перед судом... | Кинжал с красной лилией | cледующая глава