home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Убийство Нотарбартоло

Маркиз Эмануэле Нотарбартоло ди Сан-Джованни был первым «высокопоставленным лицом», первым представителем сицилийской элиты, павшим от рук мафии. Лишь спустя столетие после возникновения мафии ее жертвой стала фигура такого уровня. Эмануэле Нотарбартоло был одним из выдающихся граждан Сицилии. В 1870-е годы он в течение трехлетнего срока занимал пост мэра Палермо. Его правление отличалось бескомпромиссной честностью. Решительная борьба Нотарбартоло с коррупцией в таможенной службе сделала его врагом мафии. Затем он был назначен управляющим Банка Сицилии. На этом посту Нотарбартоло оставался вплоть до 1890 года. Выполняя поставленную задачу, он всегда действовал открыто и энергично, что в конечном счете стоило ему жизни. Случившееся в 1893 году убийство и серия сенсационных судебных процессов, которые имели место в течение всего последующего десятилетия, раскололи сицилийское общество и привели в шок всю Италию, выставив напоказ связи мафии с политиками, судебными чиновниками и полицией. Если процесс, подготовленный Санджорджи, не получил общенационального значения и практически не освещался в центральной прессе, то дело Нотарбартоло, напротив, стало новостью номер один.

Много лет спустя ставший морским офицером сын Нотарбартоло, Леопольдо, написал биографию своего отца. Рассказывая о трагедии Нотарбартоло, он сообщает и о той роли, которую сам сыграл в последовавшие за убийством ужасные дни. Убитый горем и охваченный воспоминаниями об отце, лейтенант Леопольдо, которому тогда было всего лишь двадцать три года, вспоминает события трех последних месяцев, которые он, находясь в отпуске, провел в кругу семьи. Леопольдо пытался найти хотя бы малейший намек, который подсказал бы ему, кто мог убить отца. Мысленно он возвращался к тем временам, когда он и все его родственники вместе проводили время в семейном поместье Мендолилла. Это поместье воплотило в себе все, что так ценил отец юноши. Оно было символом упорного труда и убежищем, на время освобождавшим от забот, которыми кишел город в сорока километрах к северо-западу. Теперь это поместье должно было стать памятником Нотарбартоло старшему.

Эмануэле Нотарбартоло купил поместье Мендолилла, когда Леопольдо едва вышел из младенческого возраста. Тогда это было унылое место – сто двадцать пять гектаров засушливой земли на левом берегу реки Торто. В самом низу круто поднимавшегося вверх участка лежал каменистый треугольник, на котором росли только дикие олеандры. (Торто является типичной для Сицилии рекой – стремительный поток зимой, летом река пересыхает и превращается в каменистую лощину.) Единственным строением на всем участке была убогая каменная лачуга, находившаяся в двух часах верховой езды от ближайшей железнодорожной станции. На прилегающих к поместью необычайно скверных дорогах промышляли бандиты:

На глазах подраставшего Леопольдо отец превращал Мендолиллу в образцовую ферму. Несмотря на чрезвычайную занятость на посту управляющего Банка Сицилии, Эмануэле Нотарбартоло уделял ферме все свободное время и вкладывал в нее все деньги, которые оставались после того, как он оплачивал то, что считал самым необходимым: образование детей. Он обладал духом первопроходца, осваивающего новые земли, и отказывался сдавать участок в наем, как это делало большинство людей его положения. Он также отказывался нанимать работников из ближайшего городка Каккамо, пользовавшегося дурной славой оплота мафии. Постепенно завоевав доверие местных крестьян, он воспользовался их услугами, чтобы возвести защитную стену со стороны реки, затем посадил горный ильм и кактусы, укрепил осыпавшийся склон, посадив сумах – кустарник с крепкими корнями (весной весь склон был покрыт крошечными цветками желтоватого цвета). Летом крестьяне собирали листья сумаха, высушивали их, мелко нарезали и несли в дубильные мастерские Палермо. Водоснабжение осуществлялось с помощью подземных источников, обнаруженных на территории фермы. Были посажены лимонные и оливковые деревья, а также виноград. Масло и вино хранились в огромном подвале нового дома, построенного на самом высоком месте. Все кирпичи приходилось доставлять на мулах со станции Скьяра. Перед самой смертью Эмануэле Нотарбартоло работал над планом строительства часовни для крестьян. Мендолилла была чем-то наподобие местного воплощения Утопии. (Подобные Нотарбартоло просвещенные консерваторы желали воплотить эту мечту по всей Италии. Они знали о нищете и нестабильности, в которой пребывало недавно образованное государство, равно как и о беззаконии, царившем в большинстве сельских районов юга Италии. В то же самое время их пугали социальные конфликты, принесенные индустриализацией в страны Северной Европы. Именно поэтому они пытались изобрести свой, более патриархальный и сельский, вариант капитализма, с помощью которого намеревались без особых потрясений войти в современную эпоху.) Что касается Нотарбартоло, для него Мендолилла была не только вложением денег, но также школой упорного труда и знакомства со взглядами низшего сословия и среднего класса.

По воспоминаниям Леопольдо, тринадцатого января 1893 года они с отцом в последний раз провели вместе весь день. Они объездили верхом поместье, заглянули в каждый его уголок. С тех пор как отец оставил службу в Банке Сицилии, у него появилась возможность уделять больше времени земельному участку. В тот вечер он сидел за своим большим квадратным столом, записывая то, что увидел днем. Пока он работал, Леопольдо от нечего делать открыл какой-то ящик и обнаружил в нем большую жестяную коробку, в которой лежало множество патронов для револьвера и винтовки.

– Похоже на артиллерийский погреб линкора, – заметил Леопольдо.

Улыбнувшись, отец отложил ручку и стал показывать сыну средства безопасности, которые имелись в кабинете. Потолочное перекрытие было сделано из огнеупорных кирпичей, поддерживаемых стальными балками. Необычайно тяжелая дверь запиралась новейшим английским замком. Одно окно позволяло вести наблюдение за довольно широким участком сельской местности, а другое выходило на единственный въезд во двор.

– Когда я здесь, – подвел итог барон Нотарбартоло, – мне никто не страшен. Имея в своем распоряжении такое оружие и храброго человека, которому можно доверять, я могу выдержать нападение двадцати преступников.

Отец замолчал, а Леопольдо подумал, что Мендолилла была Утопией, которая требовала надежной защиты.

– Впрочем, все это чепуха, – добавил Эмануэле, пожав плечами. – Если они захотят добраться до меня, то поступят так же вероломно, как в первый раз.

Эта фраза осталась в памяти Леопольдо. Отец имел в виду события 1882 года, когда он при весьма загадочных обстоятельствах был похищен бандитами. Именно этот эпизод заставил Эмануэле Нотарбартоло побеспокоиться о своей безопасности. Пока шли переговоры о выкупе, его целых шесть дней продержали в крошечной пещере на холмах, а потом передали в руки властей. Выкуп был единственной альтернативой лобовой атаки, которую угрожали предпринять власти. Спустя несколько дней после освобождения отца, главаря похитителей обнаружили мертвым на дороге в Каккамо. Кто-то несколько раз выстрелил ему в спину. Затем некто, пожелавший остаться неизвестным, сообщил полиции о местонахождении остальных бандитов, которые после перестрелки были схвачены на принадлежавшей какой-то баронессе вилле в Виллабате. (Этот пригород Палермо пользовался дурной славой, поскольку в нем было полно мафиози.) Тайна похищения так и не была раскрыта, но у Эмануэле Нотарбартоло имелись серьезные подозрения. Позднее, мысленно возвращаясь к тем ужасным дням после смерти отца, Леопольдо невольно задавался вопросом: не было ли связи между похищением барона и последующим его убийством?

В последний раз Леопольдо видел своего отца в гавани Палермо. Это случилось 18 января, то есть со времени совместной прогулки по поместью не прошло и недели. Юноша находился на борту парохода, отплывавшего в Неаполь – пересадочную станцию на пути в Венецию, где ему надлежало прибыть на корабль, направлявшийся в Соединенные Штаты. С того момента, как Леопольдо уехал на учебу в военно-морской колледж, он ни разу не оставался дома так долго, как в три последних месяца перед убийством. Тогда он впервые общался с отцом на равных. Разговаривая как мужчина с мужчиной, они делились мыслями о бизнесе, политике и карьере. Когда пароход отдавал швартовы, Леопольдо стоял на корме. Он пристально наблюдал за портовой суетой, и вдруг заметил знакомую фигуру: отец махал ему с палубы какого-то крохотного суденышка. В следующий миг кораблик исчез из вида, скользнув в щель между двумя большими пароходами.

Поздним утром 1 февраля 1893 года, после двухчасовой поездки на лошади из Мендолиллы до железнодорожной станции Скьяра, Эмануэле Нотарбартоло поднялся в пустое купе первого класса поезда до Палермо. Только теперь он мог позволить себе расслабиться. В течение всех десяти лет, прошедших после похищения, он вел себя крайне осторожно и никогда не ездил по сельской местности без оружия. Но ему и в голову не приходило, что бандиты могут напасть на поезд, поэтому он снял винтовку и осторожно положил ее на сетчатую полку для багажа, прямо над головой. Положив следом плащ, шляпу и пояс, он устроился поудобнее у окна, рассчитывая либо вздремнуть, либо дождаться, когда поезд, следуя направлению береговой линии, повернет на запад и за окнами засинеет гладь Тирренского моря.

До следующей станции под названием Термини Имерези барон Нотарбартоло ехал в одиночестве. Случайные свидетели видели, как дремавший в купе первого класса человек вдруг встрепенулся – видимо, остановка поезда прогнала дремоту. Поезд отправился из Термини Имерези в шесть часов двадцать три минуты, с опозданием на тринадцать минут против расписания. Незадолго до того, как состав тронулся, в него сели два человека в черных пальто и котелках.

Заместитель начальника станции дал сигнал к отправлению. Он внимательно разглядывал вагоны первого класса, поскольку в одном из купе должен был ехать его друг, инженер-железнодорожник. Его внимание привлек человек в купе, соседнем с тем, которое занимал инженер. Это был хорошо одетый мужчина плотного телосложения, под шляпой виднелось широкое, бледное лицо с густыми бровями, темные глаза и черные усы. Позднее заместитель начальника станции признавался, что внешность этого человека показалась ему весьма зловещей.

Последние, ужасные мгновения жизни барона Нотарбартоло были восстановлены после осмотра купе в Палермо и после вскрытия, проведенного судебным врачом. Когда поезд въехал в туннель между Термини и Трабией, на барона напали двое. Один наносил удары стилетом, а второй воспользовался кинжалом с костяной ручкой и обоюдоострым клинком. Очнувшись от полудремы, барон вскочил и стал защищаться. Некоторые удары не достигли цели, о чем свидетельствовали глубокие порезы на сиденье и на подголовнике. Нотарбартоло было почти шестьдесят лет, но он отличался недюжинной силой и когда-то служил в армии. Грохот въехавшего в туннель поезда заглушал его крики. Он схватился в рукопашную с одним из нападавших, а потом отчаянным рывком попытался дотянуться до багажной полки, где лежала винтовка. В этот момент кинжал вонзился ему в пах. Последующие удары исполосовали руку и багажную сетку. На оконном стекле остался окровавленный отпечаток ладони барона. Один бандит заломил барону руки, а другой нанес ему четыре глубоких ранения в грудь. Всего Нотарбартоло получил двадцать семь колотых ран.

Между тем поезд подходил к станции Трабия. Запыхавшиеся после драки и запачканные кровью, убийцы сняли вещи Нотарбартоло с багажной полки, а труп обыскали и изъяли все, что могло облегчить установление личности. Они сняли золотые часы с фамильной символикой, забрали бумажник с визитными карточками и лицензией на право ношения оружия. Хотя еще не стемнело, им требовалось при первой же возможности избавиться от улик и улизнуть. Затаившись под окном купе, убийцы ждали, когда поезд снова тронется. Место, где они планировали избавиться от своей жертвы, лежало всего в двух минутах езды от Трабии. Как только поезд отъехал от станции, они прислонили труп к двери и вытолкнули его наружу, когда состав проезжал через мост Куррери. Однако им не удалось сбросить тело барона так, чтобы оно упало в протекавшую внизу реку и его унесло в море. Тело Нотарбартоло ударилось о парапет и упало вблизи железнодорожного полотна.

На следующей станции убийцы покинули залитое кровью опустевшее купе.

Зимой 1899-1900 годов в Милан прибыли довольно необычные гости. Закутавшись от холода в плащи, десятки небольшого роста черноволосых людей в кепках бродили по окутанным туманом улицам северо-итальянского города. Им едва хватало на еду тех жалких грошей, которые были выделены городскими властями на их содержание. Это были сицилийцы, свидетели по делу об убийстве Нотарбартоло. В миланском Суде ассизов встретились жители двух совершенно не похожих друг на друга частей Италии. Показания многих свидетелей пришлось переводить, иначе их не сумели бы понять присяжные.

Потребовалось почти семь лет, чтобы довести дело до рассмотрения в суде; таково было первое скандальное обстоятельство в ряду тех, которые окружали убийство Нотарбартоло. Причины необычайно длительной задержки эффектно раскроются перед присяжными. Между тем еще до начала суда стало ясно, что убийцы не ставили себе целью ограбить свою жертву. За ними, очевидно, стояла какая-то разветвленная организация, членами которой были и помогавшие им железнодорожники. Появился и возможный мотив убийства, судя по всему, связанный с коррупцией в политических и финансовых кругах. Незадолго до убийства следственная комиссия обнаружила факты должностных преступлений, имевших место в Банке Сицилия в период, когда его управляющим был преемник Нотарбартоло. Деньги банка использовались для поддержки курса акций принадлежавшей семейству Флорио судоходной компании NGI во время весьма непростых переговоров последней с правительством о получении государственного контракта. Это было чистой воды жульничество. Банк предоставил ссуды подставным лицам, скупившим акции судоходной компании, которые затем были приняты банком как гарантия возврата ссуды. Настоящие заемщики, в число которых входили управляющий банком, а также Игнацио Флорио, остались неизвестными, что являлось нарушением правил банковских операций.

Затем и другие связанные с банком люди воспользовались этим жульническим методом как надежным средством личного обогащения. Если стоимость акций поднималась, заемщик мог, раскрыв себя, попросить банк распродать их и забрать прибыль. Если же стоимость акций падала, в банке оставалось множество обесценившихся акций, а когда дело доходило до погашения ссуд, спрашивать было не с кого. Таким образом анонимные заемщики всегда выигрывали, а Банк Сицилии всегда оставался в проигрыше. Помимо этого, у следственной комиссии появились серьезные подозрения, что в структуры банка проникла мафия.

За несколько недель до убийства, вместе с утечкой сведений о результатах проверки банка, появились слухи о том, что Эмануэле Нотарбартоло снова вернется в Банк Сицилии. Поговаривали, что сам Нотарбартоло предложил властям проверить деятельность банка. Многие связанные с Банком Сицилии высокопоставленные деятели имели все основания опасаться возврата прежней финансовой дисциплины. Возможно, Нотарбартоло убили, чтобы защитить интересы связанных с банком коррупционеров?

Когда 11 ноября 1899 года начались слушания в суде, аура скандала в высших кругах, окружавшая дело об убийстве Нотарбартоло, успела привлечь к нему значительный интерес публики. Однако на скамье подсудимых оказались лишь двое железнодорожников. Панкрацио Джаруфи был кондуктором последнего вагона. В его обязанности входило, в том числе, следить за тем, не выпало ли что-либо по пути из поезда. Он заявил, что не заметил ничего подозрительного, тогда как полицейские утверждали, что убийцы не выбросили бы тело Нотарбартоло из поезда, не убедившись предварительно в том, что Джаруфи готов закрыть на это глаза. Еще большие подозрения вызывал билетер Джузеппе Каролло. Ему полагалось выходить на каждой остановке и, проходя вдоль поезда, объявлять название станции, поэтому обвинить его в убийстве не представлялось возможным. Однако без билетов убийцы не сели бы в поезд; кроме того, они не затаились бы в купе в ожидании отправления, не будь у них уверенности в том, что есть человек (прокурор утверждал, что это именно Каролло), которому поручено сделать так, чтобы им никто не помешал.

Первые пять дней на суде царила полная неразбериха. Два железнодорожника путались в собственных показаниях, выказывали немыслимые провалы памяти и сами себе противоречили. Они отрицали даже то, что знакомы друг с другом, хотя жили в пятидесяти метрах один от другого. Особенно неприятное впечатление производил несколько раз менявший свои показания билетер Каролло. Один из присутствовавших на суде корреспондентов описывал его бегающие глазки на вытянутом, желтоватом лице, скорее напоминавшем лисью, морду». Большинству сторонних наблюдателей казалось coвершенно безнадежной задачей определить, кем являются двое обвиняемых: убийцами, сообщниками или невинными свидетелями, которые куда больше тюремного заключения боятся последствий того, что их показания станут для кого-то обвинительным приговором.

Полной противоположностью было поведение сына жертвы, Леопольдо Нотарбартоло, который давал показания 16 ноября. Одетый в военно-морскую форму, высокий й подтянутый, он поднялся на место для свидетелей и так гордо вскинул голову, что многим показалось, будто он смотрит на суд свысока. Свой на редкость длинный нос и темные глаза с тяжелыми веками он унаследовал от отца. В низком голосе юноши слышалась мягкая, но непреклонная убежденность, которая поначалу сбивала с толку присутствующих. Но через некоторое время честность и прямота свидетеля заставили забыть о якобы имевшем место неуважении к суду. Сказанное Леопольдо Нотарбартоло ошеломило суд и сделало имя юноши знаменитым. Его показания превратили это уголовное дело в один из самых знаменитых судебных процессов итальянской истории. «Я считаю, – заявил Леопольдо, – что убийство было вендеттой и что единственный человек, который ненавидел моего отца, это член парламента коммендаторе Раффаэле Палиццоло. Я обвиняю его в том, что он был заказчиком этого преступления и в том, что по его приказу совершены это и другие убийства».

После столь громкого заявления Леопольдо изложил свое мнение о доне Раффаэле Палиццоло и поведал историю его длительной борьбы с отцом. Эти двое познакомились еще молодыми людьми, ведь Палермо- небольшой город. Вражда между ними вспыхнула вскоре после того, как в 1873 году Нотарбартоло стал мэром и заставил Палиццоло вернуть деньги, которые тот похитил из фонда закупок хлеба для бедняков.

Будучи мэром, Нотарбартоло находился в постоянном контакте с прокурорами, подозревавшими Палиццоло в том, что он покрывает одного отъявленного бандита. Судя по всему, дон Раффаэле рассчитывал воспользоваться его влиянием во время выборов в Каккамо. Вражда между Нотарбартоло и Палиццоло стала личной. По возможности, Нотарбартоло избегал посещать места, где часто бывал Палиццоло. Его недостойное мужчины поведение, малодушие и подхалимство вызывали у мэра отвращение. Нотарбартоло и не пытался скрывать свое отвращение в тех случаях, когда нельзя было избежать общения с Палиццоло.

Именно Палиццоло был тем человеком, которого Нотарбартоло подозревал в причастности к своему похищению в 1882 году. Пустая вилла, где были схвачены несколько похитителей, находилась на земельном участке, граничившем с поместьем Палиццоло. Оба участка располагались на территории Виллабате, вотчины мафиозного клана, которому Палиццоло покровительствовал. Похищение же имело место неподалеку от Каккамо, в котором заправляла другая мафиозная группировка, поддерживаемая Палиццоло.

К моменту похищения очередным «камнем преткновения» в застарелом конфликте стал Банк Сицилии, где Нотарбартоло был управляющим, а Палиццоло- ведущим членом правления. Рассказ Леопольдо о противостоянии в банке не разочаровал тех, кто надеялся, что на суде всплывут какие-нибудь скандальные факты. Юноша поведал, как его отец вел безнадежную борьбу, пытаясь прекратить использование Банка Сицилии для приоритетного финансирования «своих» и в качестве самого мощного на острове инструмента привлечения клиентуры. Выяснилось, что крупные суммы из банковских средств шли на ссуды вымышленным лицам: детям, сторожам, лодочникам и даже покойникам, причем эти ссуды так и не были погашены.

На протяжении 1880-х годов Нотарбартоло упорно пытался раскрыть банковские аферы, а Палиццоло постоянно сам себя ставил р тяжелое положение. Нотарбартоло пытался провести реорганизацию банковской структуры, чтобы снизить влияние политиков, из которых на две трети состояло правление банка. В 1889 году он тайно направил правительству убийственный отчет о деятельности банка. К отчету он приложил ультимативное требование, суть которого можно изложить одной фразой: поддержите мои реформы или я уйду в отставку. Однако эти документы выкрали прямо из кабинета министра сельского хозяйства, промышленности и торговли. Спустя несколько недель их предъявили на заседании генерального совета банка, которое проводилось в отсутствие Нотарбартоло, выехавшего по делам в Рим. Собрание вынесло управляющему вотум недоверия. Хотя доказательств не нашлось, подозрения в краже этих документов сходились на Палиццоло. В тот день, когда исчезли документы, на его адрес из Рима была отправлена бандероль с фальшивым адресом отправителя, запечатанная восковой печатью с оттиском фирменной пуговицы одного римского портного. Палиццоло входил в число клиентов этого портного.

Сложившаяся ситуация поставила правительство перед выбором: либо поддержать совет банка, в котором все большее влияние приобретали жулики и который явно имел отношение к похищению документов, либо встать на сторону принципиального, компетентного, но политически ненадежного управляющего. После растянувшихся на несколько месяцев раздумий правительство выбрало первый вариант. Нотарбартоло попросили уйти в отставку. Администрация банка была распущена, но большинство ее старых членов оказались впоследствии переизбранными. После вынужденной отставки Нотарбартоло коррупционеры дружно устремились в банк и затеяли аферу с акциями NGI. В ходе последующего расследования обнаружилось, что Палиццоло был одним из анонимных заемщиков, участвовавших в этих аферах.

В завершение своих показаний суду Леопольдо публично осудил следствие по делу об убийстве его отца: «Обо всем этом я неоднократно сообщал властям. Однако Раффаэле Палиццоло так и не был допрошен. Возможно, они боялись это сделать».

Сообщения из Милана о свидетельских показаниях Леопольдо Нотарбартоло привели в ужас политические круги в Риме. Чтобы понизить накал страстей, суду предписали выловить мелкую рыбешку и тем самым удовлетворить нарастающие требования правосудия по делу об убийстве Нотарбартоло. Дон Раффаэле Палиццоло неожиданно стал огромной политической проблемой. Он опубликовал в прессе открытое письмо, в котором заявил, что у него всегда были с Нотарбартоло нормальные рабочие отношения. Но затем, когда вокруг него сгустились тучи, он удрал из Рима в Палермо.

Генерал Луиджи Пеллу, тогдашний премьер-министр Италии, поставил на голосование в палате депутатов вопрос о лишении Палиццоло парламентского иммунитета, защищавшего его от судебных преследований. После жаркой дискуссии Палиццоло был лишен этой привилегии. Из-за слухов о 1ом, что опальный член парламента готовится бежать за границу, было приостановлено телеграфное сообщение между Сицилией и материком, поэтому дон Раффаэле не знал о голосовании в парламенте. Судебные власти в Палермо проявляли нерешительность, и генерал Пеллу предоставил начальнику полиции Санджорджи санкцию на арест Палиццоло, что и было сделано в тот же вечер. Когда в дом пришли судебные исполнители, Палиццоло отдыхал на той самой кровати, вокруг которой каждое утро собиралась толпа зависимых от него людей.

Спустя несколько дней собравшаяся в Палермо тридцатитысячная толпа двинулась на площадь Политеама, чтобы возложить венок на памятник Эмануэле Нотарбартоло, недавно установленный в маленьком коринфском алтаре. Казалось, что с Палиццоло покончено. «Мафия бьется в предсмертных судорогах», – сделал вывод один из наблюдателей.

Леопольдо Нотарбартоло использовал миланский суд в качестве трибуны. Ему представилась возможность ознакомить общественное мнение со всеми подробностями дела, рассказать об убийстве отца, о скверно проведенном расследовании, о Палиццоло и о скандале с акциями NGI. Поразительный факт: он не являлся свидетелем обвинения! В Италии в ходе судебных разбирательств жертвы могут возбудить иск о возмещении ущерба и даже сыграть свою роль в обсуждений дела, выступив на стороне обвинения. Молодой морской офицер и был одним из таких «гражданских истцов». У Леопольдо имелись все основания желать ускорения процедуры судебного расследования. Он не сомневался в том, что судьи, которые вели следствие и должны были подготовить обвинительные материалы против убийц, на самом деле их выгораживали. Особые подозрения у него вызывал Винченцо Козенца – тот самый главный прокурор Палермо, который позже сделает все от него зависящее, чтобы помешать Санджорджи довести до конца следствие по делу мафии из Конка Д'Оро.

За шесть месяцев, прошедших после убийства отца, Леопольдо предпринял и завершил собственное расследование, на каждом этапе которого встречал сопротивление и равнодушие. В 1896 году премьер-министром стал старый друг и политический единомышленник его отца Антонио ди Рудини, Встретившись с ним, Леопольдо рассказал о своих подозрениях относительно Палиццоло и попросил помощи. Ответная реакция Рудини была весьма своеобразной: «Если ты действительно считаешь, что он это сделал, то почему бы тебе не нанять какого-нибудь мафиозо, чтобы он его убил?»

Лишь при преемнике Рудини, генерале Пеллу, который тоже был другом семьи Нотарбартоло, политическая ситуация позволила начать судебный процесс, пусть даже и такой, на котором изобличили только двух железнодорожников. Под влиянием Пеллу судебное разбирательство по делу об убийстве было перенесено из Палермо в Милан, где вероятность того, что свидетелей станут запугивать, сводилась к минимуму.

Приняв во внимание свидетельские показания Леопольдо Нотарбартоло, миланский суд продолжил свою работу; вскоре стали раскрываться причины того, почему это дело продвигалось с такими задержками. Каждое последующее свидетельское показание подливало масло в огонь разгоравшегося скандала. Начальник находившихся в Милане воинских подразделений приказал своим офицерам не посещать заседания суда из-за целого потока скандальных разоблачений, которые могли подорвать моральный дух его подчиненных. Министр обороны, который прежде занимал пост уполномоченного короля на Сицилии, засвидетельствовал, что «обвинительные материалы по делу об убийстве Нотарбартоло готовились крайне небрежно и неаккуратно. Фактически эта небрежность граничила с преступлением». Спустя несколько дней в одной газете было опубликовано письмо этого министра, в котором тот просил судебные власти заблаговременно освободить одного имевшего политическое влияние мафиозо, который на предстоящих выборах мог оказать содействие кандидату от правительственной партии. После публикации министр был вынужден уйти в отставку.

С того самого момента, когда тело, обнаруженное на железнодорожном полотне в районе лощины Куррери, было идентифицировано как тело Эмануэле Нотарбартоло, весь Палермо жил слухами о том, что за этим убийством стоит Палиццоло. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что главного магистрата Палермо втихую перевели в другое место – очевидно, он предположил, что эти слухи небезосновательны.

Один инспектор полиции, которому поручили взять под контроль это дело, спрятал вещественные доказательства, в том числе носки со следами запекшейся крови. Кроме того, он неоднократно направлял следствие по ложному пути, всякий раз выдвигая ту или иную гипотезу, бросавшую тень на репутацию убитого банкира. В Милане под громкие аплодисменты присутствовавшей на процессе публики этот инспектор был арестован в зале суда. Он оказался близким другом Палиццоло и на выборах выполнял функции его «доверенного лица».

Суду стало известно и имя одного из тех, кого Леопольдо Нотарбартоло считал истинными убийцами. Для дачи показаний был вызван заместитель начальника станции Термини Имерези – тот самый, который увидел зловещую фигуру в купе Нотарбартоло. Еще раз поведав об увиденном февральской ночью 1893 года, он сказал, что не сумел узнать этого человека во время процедуры опознания.

Затем адвокат, представлявший интересы семьи Нотарбартоло, принялся задавать наводящие вопросы. Правда ли, что он узнал этого человека, но сказал полицейским, что, опасаясь мафии, боится делать публичные заявления? Поколебавшись, свидетель тем не менее продолжал стоять на своем. Тогда ему устроили очную ставку с одним из предшественников Эрманно Санджорджи на посту шефа полиции Палермо – тем самым человеком, который проводил опознание. Заместитель начальника станции покраснел и заерзал на своем месте. Его смущение нашло сочувствие у присутствующей на заседании суда публики, поскольку всем было понятно, что этот честный человек опасается за свою жизнь. В конце концов, он сдался. «Я подтверждаю все, что он говорит, – сказал свидетель едва ли не шепотом, – это правда, я увидел того же самого человека».

Человеком, которого он опознал, был сорокасемилетний житель Виллабате по имени Джузеппе Фонтана. Бывший шеф полиции вкратце обрисовал суду личность, подозреваемого, который состоял членом мафиозного клана Виллабате. Всего за несколько лет до известных событий с него сняли обвинение в подделке денег. Так случилось потому, что он сумел мобилизовать все свои связи. «Думаю, что и на этом суде Фонтану прикрывает чья-то волшебная, могущественная и таинственная длань», – добавил бывший шеф полиции.

Как только в Милане были обнародованы эти факты, суд выписал ордер на арест Фонтаны, который где-то скрывался. Ходили слухи, что он прячется у некоего князя, который был членом парламента и поместье которого Фонтана охранял. Во время допроса этого князя Санджорджи намекнул, что его могут обвинить в укрывательстве преступника. Князь передал слова Санджорджи Фонтане, который з ответ продиктовал условия своей сдачи. Санджорджи скрепя сердце их принял. Потрясенный развитием событий, репортер «Тайме» в Италии писал:

«Фонтана… был доставлен в Палермо в карете князя и в сопровождении его же адвокатов. Вместо того чтобы с бесчестьем препроводить его в полицейский участок, его допросили в частном доме (у Санджорджи) и позволили нанести прощальный визит семье. Без наручников, соблюдая вежливость, его поместили в городскую тюрьму, в камеру с удобствами. Хотя за этим человеком числились четыре убийства, множество попыток убийства и краж, его оправдали "за недостаточностью улик"; иными словами, он получил прощение по причине того, что судьи и свидетели не смогли преодолеть страх перед мафией».

Джузеппе Фонтана придавал такое значение способу сдачи, поскольку жил в мире, где все зависело от взаимоотношений между людьми. В этом мире государство мало что значило. Арест был для него ступенью в развитии личных взаимоотношений между ним и его уважаемым противником, шефом полиции Эрманно Санджорджи.

Когда и Палиццоло, и Фонтана очутились под арестом, заседание суда перенесли на 10 января 1900 года. Это заседание должно было дать ход дальнейшему расследованию. Юридический марафон только начинался.

Даже после миланских разоблачений, находясь в тюрьме, Палиццоло не лишился поддержки. Более того, ему чуть было не удалось вообще избежать присутствия на суде.

В июне 1900 года люди Палиццоло выдвинули его кандидатуру на перевыборах в парламент по центральному избирательному округу Палермо. Мафии, столкнувшейся с расследованием Санджорджи, понадобилась вся политическая поддержка, которую только можно было получить. Поскольку Сицилия перестала играть былую роль во внутриполитической жизни страны, компания NGI также нуждалась в помощи старых друзей. Если бы на выборах победил Палиццоло, он снова приобрел бы парламентский иммунитет. Семейство Флорио финансировало предвыборную кампанию, мать Игнацио младшего, баронесса Джованна д'Ондес записалась в женскую ассоциацию поддержки Палиццоло, основанную его сестрами. Но этой поддержки на местном уровне оказалось недостаточно, правительство поддержало оппонента дона Раффаэле. Затем сторонники Палиццоло в судебных органах чуть было не сорвали передачу его дела в суд. Главный прокурор Козенца направил донесение, в котором советовал не передавать дело в суд в силу недостаточности улик. Лишь прямое давление со стороны короля заставило прокурора отказаться от своего заключения, хотя он и продолжал называть улики по этому делу «легковесными».

Перед тем как началось второе судебное разбирательство, смерть изворотливого билетера Каролло, скончавшегося от цирроза печени, сыграла на руку Джузеппе Фонтана.

Второе судебное разбирательство проходило в самом импозантном из всех зданий судов Италии – в одном из дворцов Болоньи, внутренний двор которого и благородный фасад являлись творениями Палладио. Интерьеры в стиле барокко, зал заседаний облицован панелями темного дерева, украшенными искусной резьбой… В политическом отношении Болонья считалась консервативным городом, его жители вряд ли стали бы проявлять сочувствие к тому, кто попытался бы использовать в своих интересах это дело, «подрывающее общественный порядок».

Дона Раффаэле Палиццоло одним из первых доставили в суд из тюрьмы, в которой содержались подсудимые. Время, проведенное в заключении, явно его состарило. Он осунулся и поседел, щеки обвисли, еще резче обозначилась выступающая вперед нижняя челюсть. Но как и прежде он был безупречно одет и сквозь элегантное пенсне вглядывался в свои записи. В течение двух дней Палиццоло давал показания, при этом, опершись на спинку стула, принимал трагические позы и сопровождал свои заявления всхлипываниями и бесчисленными патетическими жестами. Интонации его речи менялись в диапазоне от жалобного бормотания до протестующего вопля.

«Господа присяжные, я уверен в том, что вы не обнаружили во мне проявлений врожденной жестокости. Вместо этого вы увидели глубокие, неискоренимые следы бесчеловечного, варварского обращения, которому я несправедливо подвергался, став для многих объектом ненависти и мести. Я вызвал гнев и опасения сильных и увидел малодушие слабых. Так пусть же заговорит всеми отверженная и поруганная человечность! Я беден и одинок и не принадлежу ни к одной из партийных фракций. Прощаясь со мной перед смертью, мой ныне покойный брат дал мне такое напутствие: "Береги себя и береги честь своей семьи"».

Перенапряжение, вызванное столь эмоциональными заявлениями, привело к тому, что у дона Раффаэле начался приступ хронического носового кровотечения.

Во время дачи показаний Джузеппе Фонтана, обвинявшийся в том, что именно он осуществил убийство Нотарбартоло, был столь же спокоен и немногословен, сколь красноречив и эмоционален был дон Раффаэле. Он держался раскованно и имел вполне ухоженный вид. Одетый в синий костюм, он походил на честного торговца цитрусовыми, коим и представился. Присутствовавшие на суде журналисты обратили внимание на его мощное телосложение и глубокие глазницы, «похожие на два отверстия, проделанные пальцами в голове, вылепленной из глины». Фонтана отличался характерной манерой прерывать свой рассказ и о чем-то размышлять. Во время таких пауз он откидывал голову назад и плотно сжимал губы. Затем он со спокойной уверенностью продолжал свое повествование. Порой казалось, что его показания имеют отношение не к нему самому, а к кому-то другому. Однажды ему даже удалось вызвать в зале смех. Это случилось после того, как он с улыбкой заявил, что будь он главарем мафии, как утверждает обвинение, то вместо того чтобы совершать это убийство самому, он приказал бы сделать это своим подчиненным.

Его выступление казалось на редкость продуманным. Однако, будучи простым солдатом мафии, Фонтана оказался более уязвим, нежели политический покровитель его клана. Даже те политики, которые были готовы заключить в объятия Палиццоло и считали его одним из своих, не допускали и мысли о том, чтобы пожертвовать политическим авторитетом ради защиты какого-то головореза.

Значительное внимание суд уделил алиби, которое так долго помогало Фонтане уходить от судебного преследования. Он предоставил письменные заявления целой компании свидетелей, которые доказывали, что в день убийства он находился в Тунисе. Весной 1895 года, проявив недюжинную храбрость, Леопольдо Нотарбартоло отправился по следам мафиози в Северную Африку. (Санджорджи считал, что там орудует целая мафиозная группировка.) Каждый из сицилийцев, с которыми Леопольдо беседовал в Хаммамете и его окрестностях, «с монотонностью патефона» подтверждал алиби Фонтаны. Но, тщательно сравнив записи о денежных переводах почты Туниса и Палермо, Леопольдо и его адвокаты засомневались в достоверности алиби. Кто-нибудь из сообщников Фонтаны вполне мог отправлять и получать денежные переводы, которые должны были подтвердить, что во время убийства Фонтана находился за пределами Сицилии.

Нашлись люди, которые видели этого мафиозо в самые важные для следствия моменты времени, например, в тот вечер, когда было совершено убийство и когда в Альтавилле с поезда сошли двое подозрительных мужчин в котелках. Однако на суде свидетели, заявлявшие о том, что видели Фонтану, напрочь отказались от прежних показаний. Ответы же, которые давал дон Раффаэле на перекрестном допросе, представляли собой сплошное подтверждение избитой истины, гласящей, что одно оправдание лучше многих. Несмотря на очевидную абсурдность своих заявлений, он изображал из себя жертву политического заговора и отрицал даже самые явные из доказательств обвинения. Он утверждал, что является вовсе не вожаком мафии, а, напротив, одной из ее жертв. Они с Фонтаной отрицали, что знакомы друг с другом. И все же оказалось, что посредник, через которого Палиццоло участвовал в аферах с акциями NGI, был также и деловым партнером Фонтаны. Именно этот человек и предоставил большую часть доказательств «тунисского алиби».

Известный фольклорист Джузеппе Питре стал тем свидетелем, заявление которого вызвало особый интерес. Профессор «демопсихологии» сделал блестящий доклад о личности Палиццоло – ведь обвиняемый был его коллегой по работе в местном парламенте. Тот факт, что в молодости Палиццоло написал роман, свидетельствовал, по мнению Питре, о «благородной душе, которая тянулась к добродетели и питала отвращение к пороку». Когда его попросили дать определение мафии, Питре пояснил, что этот термин происходит от арабского слова «mascias», что означает преувеличенное мнение о собственной личности и нежелание поддаваться запугиваниям. Такие склонности вполне могли заставить какого-нибудь представителя низших слоев общества встать на путь преступлений.

Показания шефа полиции Эрманно Санджорджи не отличались столь научным стилем. Он заявил, что мафия – преступная организация, в основе деятельности которой лежит вымогательство. Она имеет разветвленную сеть, «ячейки» которой охватывают всю Западную Сицилию и даже другие страны. Во время судебного процесса Санджорджи страдал от сильной простуды, и многие из присутствовавших в суде едва могли расслышать его охрипший голос. Адвокаты обвиняемых напомнили в ответ, что решения недавно состоявшегося суда в Палермо едва ли подтверждают его теорию.

Тридцатого июля 1902 года, без четверти десять вечера, присяжные суда в Болонье удалились, чтобы вынести решение по делу об убийстве Нотарбартоло. Напряженность, вызванная ожиданием вердикта присяжных, вполне соответствовала масштабу судебного процесса, который продолжался почти одиннадцать месяцев. Материалы дела были сведены в пятьдесят толстых томов. Суд заслушал 503 свидетельских показания, которые либо были сделаны лично, либо зачитаны по документально заверенным заявлениям. Среди свидетелей были три бывших министра, семь сенаторов, одиннадцать членов парламента и пять начальников полиции. В стенограммах заседаний суда пятьдесят четыре раза были отмечены случаи «беспорядков» в зале. В шести случаях для восстановления порядка пришлось полностью очищать зал заседаний. Неоднократно приставам приходилось вмешиваться, чтобы не допустить драки между адвокатами и обвинением. Во время процесса скончался один из председательствующих, двух присяжных пришлось заменить по причине состояния здоровья. Множество юристов с обеих сторон проявили настоящие чудеса адвокатской риторики. Заключительная речь одного из адвокатов семейства Нотарбартоло продолжалась в течение восьми дней. Выступление другого затянулось на четыре с половиной дня.

Вечер тридцатого июля оказался одним из самых жарких в году. В заполненном до отказа зале суда горели газовые лампы и дышать было нечем. На прилегающих улицах собрались толпы людей. Здание суда охраняла полурота пехотинцев, пятьдесят полицейских и сорок пять карабинеров, многие из которых выстроились вокруг скамьи подсудимых, примкнув штыки. Во время заключительной речи судьи стали распространяться слухи о заговоре мафии, которая якобы решила убить одного из адвокатов Нотарбартоло.

В одиннадцать двадцать пять присяжные вернулись в зал заседаний. Старшина присяжных, обязанности которого выполнял учитель начальной школы, поднялся со своего места и приложил руку к груди. Когда он отвечал на целый список вопросов судьи, в его голосе чувствовалось волнение.

«- Является ли обвиняемый Раффаэле Палиццоло виновным в том, что побудил других к совершению убийства коммендаторе Эмануэле Нотарбартоло? -Да.

Ответ старшины присяжных был встречен и радостными аплодисментами, и возгласами удивления. Фонтану также обвинили в осуществлении убийства Нотарбартоло.

После того как судья огласил приговор (каждому из обвиняемых дали тридцать лет тюрьмы), Палиццоло потребовал слова:

– Вас обманули, клянусь, я говорил это с первого дня. Я невиновен. Господь воздаст за меня. Но не вам, присяжным, а тем, кто меня убил, зная, что я невиновен!

– Клянусь могилой матери, я тоже невиновен, – поддержал его Фонтана». Затем их увели.

Адвокаты обвиняемых покинули судебный зал под оглушительный свист публики. Леопольдо Нотарбартоло и его адвокатов окружила толпа, скандировавшая: «Да здравствуют присяжные!», «Да здравствует правосудие Болоньи!», «Да здравствует гражданский истец!» Поскольку они не сумели пробраться сквозь эту толчею к своим отелям, им пришлось укрыться в близлежащей юридической конторе. Выйдя на балкон, они выразили свою признательность ревущей под окнами толпе.

В Палермо обстоятельства складывались схожим образом. Огромные толпы людей собрались перед редакциями газет и телеграфом. Через пятьдесят минут после того как поступили важные новости из Болоньи, специальные выпуски газет стали распространять прямо на улице. Расходились горожане молча. На следующий день на витринах некоторых магазинов Палермо появилась надпись «Город в трауре». Шеф полиции Санджорджи сообщил, что эти надписи были напечатаны и распространены мафиози. Газета «Д'Ора», владельцем которой являлся Игнацио Флорио, выразила недоумение по поводу решения суда и задалась вопросом, какие конкретные доказательства говорят о виновности Палиццоло.

В статье, которую впоследствии часто цитировала вся итальянская пресса, «Тайме» также выразила удивление.

«Ввиду того, что запуганные свидетели дали весьма путанные показания, а несколько сицилийских магнатов сделали заявления, характеризующие Палиццоло с положительной стороны, ожидалось, что присяжные, воспользовавшись недостатком вещественных доказательств вины подсудимых, применят к ним принцип презумпции невиновности».

Тем не менее, автор статьи делал вывод, что на суде «несомненно, восторжествовало настоящее правосудие».

Статьи некоторых газет были выдержаны в откровенно радостных тонах. «Воздадим честь и славу двенадцати присяжным!» – заявляла «La Nazione». Социалистическая «Avanti!» приветствовала поражение «одной из самых варварских и отвратительных форм преступности, которой является мафия». И все же это дело по-прежнему делило Сицилию на два лагеря. Издание «Giornale di Sicilia», которое в течение всего судебного разбирательства весьма благосклонно относилось к тяжбе Леопольдо Нотарбартоло, назвала результаты процесса «ударом по главному стороннику мафии, политической власти». Многие газеты разделили мнение издания из Болоньи «Resto del Carlino», которое выразило удовлетворение тем, что на процессе возобладало правосудие, и надежду на то, что доказанное соучастие властей в покровительстве виновным послужит им горьким уроком: «Давайте надеяться, что этот чудовищный процесс всех нас чему-нибудь научит и что на итальянской земле больше никогда не случится ничего подобного».

Спустя шесть месяцев римский кассационный суд аннулировал все решения суда в Болонье, придравшись к юридическим тонкостям.

Для дачи показаний был вызван какой-то совершенно незначительный свидетель. Едва он принял присягу, ему понадобилось уйти, что он и сделал, пока адвокаты спорили о том, должен ли он вообще давать показания. На следующий день он снова появился в ложе для свидетелей и дал показания, не приняв повторно присяги. Леопольдо Нотарбартоло сразу же подумал, что этот эпизод был организован преднамеренно, стараниями защиты.

На Сицилии приговор суда Болоньи был встречен скоординированными акциями протеста. По инициативе «демопсихолога» Джузеппе Питре был сформирован комитет «Рго Sicilia», выражавший «общественное возмущение» приговором Палиццоло, который рассматривался как вызов всему острову. Поддержку деятельности этого комитета выразили двести тысяч человек.

В периоды, когда политическая ситуация на общенациональном уровне складывалась не в пользу мафии, она и ее политики временно отступали, предъявляя такого рода претензии, и даже поднимали шум вокруг вопроса о независимости Сицилии. Эта тактика рассчитана на то, чтобы вызвать мощную волну сепаратистских настроений. Во время судебных разбирательств по делу об убийстве Нотарбартоло в прессе появилось несколько весьма предвзятых материалов. «Сицилия – раковая опухоль на ступне Италии», – объявил один из комментаторов. Годами некоторые ученые твердили, что южные итальянцы являются представителями отсталой расы, что у них странной формы черепа и врожденная склонность к преступлениям.

Но важнее было то, что «мученичество» Палиццоло способствовало возникновению мощной коалиции, в которую объединились консервативные политические и деловые круги, заинтересованные в существовании комитета «Рго Sicilia», который стал гораздо большим, нежели «официальное представительство» мафии или расширенный вариант лобби компании NGI. Скандал вокруг Палиццоло разгорелся как раз в тот момент, когда все более или менее значительные сицилийские политики- правого крыла уже утратили свое влияние в Риме. Теперь либеральное правительство заигрывало с социалистической партией. Комитет «Рго Sicilia» стал своего рода реакцией сицилийских консерваторов на собственную беспомощность. Эта влиятельная группа просуществовала недолго, но добилась того, что правительство услышало ее голос. Такого рода группировка могла стать важным элементом любой правящей коалиции. Отмена решений суда в Бот лонье вполне могла быть мирным предложением, направленным в адрес тех влиятельных сил, которые сплотились вокруг «Рго Sicilia».

Пятого сентября 1903 года во Флоренции началось повторное слушание дела. К этому времени прошло уже более десяти лет с момента убийства в поезде Термини-Палермо. Теперь на скамье подсудимых сидели только Фонтане и Палиццоло. (Тем, кто был оправдан в Болонье, в том числе и тормозному кондуктору, обвинений заново не предъявляли.) Тем не менее флорентийское судебное разбирательство продолжалось лишь на две недели меньше, чем процесс в Болонье, и во многом его напоминало.

Адвокаты Леопольдо Нотарбартоло вызвали в суд нового и весьма важного свидетеля. Маттео Филиппелло имел репутацию человека, который, действуя от имени мафиозного клана Виллабате, осуществлял связь между мафией и Палиццоло. В 1896 году он был ранен во время спора, разгоревшегося, по слухам, из-за разногласий при дележе оплаты за убийство Нотарбартоло. В Палермо ходили сплетни, что Филиппелло был одним из убийц барона.

Прежде чем Филиппелло согласился приехать на слушания, пришлось пригрозить арестом. По прибытии во Флоренцию он сразу же был арестован за то, что запугивал другого свидетеля й притворялся, что теряет рассудок. За день до того, как ему надлежало появиться в суде, его нашли повешенным на перилах пансиона, расположенного неподалеку от базилики Санта-Кроче, в котором он проживал. Следствие пришло к выводу, что это было самоубийство.

Однако к тому времени общественное мнение пресытилось подобными известиями и отнеслось к этому эпизоду скептически. Прошло почти четыре года с тех пор, как Леопольдо Нотарбартоло сделал в Милане свои ошеломляющие разоблачения. Вначале это дело стало причиной горячей дискуссии, предметом которой была мафия. В печати появилось несколько весьма ценных материалов о ее деятельности, в том числе и отчеты двух сицилийских инспекторов полиции. Однако на каждое полезное исследование, посвященное знаменитой преступной организации, приходилось две или три публикации, которые лишь сбивали с толку. Все еще раздавалось множество голосов (в том числе и голосов весьма авторитетных свидетелей), отрицавших факт существования мафии. Играло свою роль и чрезмерное чувство собственного достоинства сицилийцев – результат продолжавшегося веками угнетения островитян. Некоторые полагали, что мафия – всего лишь термин применяемый сицилийцами в отношении преступного мира, который можно обнаружить в любом городе Европы и Соединенных Штатов.

Поразительно, что на процессе в Болонье даже адвокаты Леопольдо Нотарбартоло придерживались именно такого мнения. Они доказывали, что в Западной Сицилии существуют изолированные друг от друга преступные кланы, у которых иногда бывает один и тот же покровитель. «Что такое современная мафия? Является ли она, как считают некоторые, организацией со своими главарями и их помощниками? Нет. Подобная организация существует лишь в грезах эксцентричного шефа полиции». Такие утверждения имели весомые основания. Было бы крайне неразумно связывать шансы на успешный для обвинения исход судебного разбирательства по делу об убийстве Нотарбартоло с неудачными попытками Санджорджи начать судебное преследование мафии в целом. Однако в ходе дебатов подобные утверждения оказывали на публику большее, чем ожидалось, воздействие.

Таким образом, несмотря на то что разбирательства в Милане и Болонье пролили свет на деятельность мафии, она как и прежде оставалась чем-то неясным и бесформенным. Мафия должна была сдать свои позиции. Пойдя на это, она избежала чреватого разнообразными неприятными для себя последствиями общественного негодования, причиной которого стал бы оправдательный приговор.

Адвокаты обвиняемых извлекли пользу из генеральной репетиции в Болонье и во Флоренции действовали гораздо успешнее. Дон Раффаэле отказался от слезливой риторики прежних выступлений и принял позу смиренного инвалида, которому необходима помощь карабинера для того, чтобы стоя давать свидетельские показания.

На сей раз обвинению не удалось достичь тех результатов, которых оно добилось в Болонье. Теперь не возникало прежнего ощущения, что противоречия и запутанность показаний свидетелей защиты доказывают виновность обвиняемых.

Двадцать третьего июля 1904 года большинством в два голоса присяжные оправдали обвиняемых ввиду недостаточности улик. Во время оглашения вердикта Палиццоло упал в обморок.

Несмотря на удивительно быстрое улучшение здоровья, которое восстановилось в течение недели после окончания суда, дон Раффаэле снова упал в обморок, когда 1 августа, уже будучи на свободе, он сорвался с мостков гавани Палермо. Чтобы устроить его триумфальное возвращение с материка, комитет «Рго Sicilia» нанял пароход компании NGI.

В тот день ликование сторонников Палиццоло достигло предела. Газета Флорио «Д'Ога» писала, что флорентийские присяжные избавили город от кошмара. Сторонники Палиццоло прикрепили к лацканам его портреты. Чтобы позволить возвращающемуся герою принять участие в празднике Мадонны дель Кармине, праздник перенесли на более позднее время. Когда Палиццоло пришел в себя, он обнаружил, что его сопровождает домой веселая толпа, что его дом украшен горящими лампочками, из которых сложена фраза: «Viva Ра-lizzolo!» Когда он вышел на балкон, оркестр грянул гимн, сочиненный в честь его победы. Один подхалим оставил письменное свидетельство своего радостного настроения.

«После 56 месяцев ужасного мученичества, вернувшийся с триумфом Раффаэле Палиццоло купался в ослепительном сиянии ореола Страданий и Мужества. Его Страдания и Мужество были освящены возвышенным самоотречением, которое он проявлял в течение пяти лет ни с чем не сравнимой пытки. Чтобы скоротать безрадостные часы заключения он, питая любовь к поруганной Сицилии, сплетал покрытые шипами бутоны Страдания и Мужества в гирлянды жестокой боли».

Сторонники мафии редко отличались сдержанностью. Многие сицилийцы испытывали чувство досады, причем даже те из них, которые считали, что собранные против дона Раффаэле улики были недостаточно убедительны для того, чтобы признать его виновным.

Но ликование продолжалось недолго. В ноябре «мученик Болоньи» с треском провалился на выборах в парламент. Несмотря на триумф, он слишком себя скомпрометировал и лишился поддержки могущественных друзей. Лежа в постели, Палиццоло как и прежде устраивал аудиенции просителям, ведь он все еще оставался членом местного парламента, но безвозвратно ушли в прошлое времена, когда вокруг него собиралась самая многочисленная на Сицилии армия клиентов.

Незадолго до триумфального возвращения Палиццоло в Палермо вернулся Леопольдо Нотарбартоло. Без лишнего шума он прибыл на почтовом пароходе. Его встречала лишь маленькая группа друзей. Сняв шляпы, они молча его приветствовали. Когда он вновь увиделся со своей сестрой, на глаза у обоих навернулись слезы. Попытка продолжить борьбу отца с Палиццоло обошлась дорого. Чтобы оплатить судебные издержки, пришлось продать поместье Мендолилла.

К счастью, в течение всех последующих лет Леопольдо, будучи морским офицером, находился далеко от острова. Хотя он сделал карьеру на флоте и получил звание адмирала, его имя оказалось забыто. В тот день, когда был оправдан Палиццоло, он решил не терять веры в прогресс и не впадать в уныние, безропотно соглашаясь с тем, что окружающий мир есть зло и хаос. Леопольдо счел, что единственным способом продолжения борьбы за справедливость, которой он посвятил лучшие годы своей жизни, будет написанная им биография отца. Во время длительных плаваний он располагал массой времени для того, чтобы написать биографию, в которой постоянно преуменьшал собственную роль в драматических событиях 1893-1904 годов. Его отец несомненно одобрил бы скромность своего сына. В 1947 году, после продолжительной и тяжелой болезни, Леопольдо умер в ставшей для него второй родиной Флоренции. Он не оставил после себя детей. Спустя два года его жена опубликовала написанную им биографию.

После судебного процесса Джузеппе Фонтана также покинул Сицилию. Взяв с собой четырех маленьких дочерей, он эмигрировал в Нью-Йорк, чтобы заняться вымогательствами и убийствами на осваиваемых мафией новых территориях.


Доклад Санджорджи | Cosa Nostra история сицилийской мафии | Глава 4 Социализм, фашизм, мафия: 1893-1943 гг. Корлеоне