home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая

Соль разъедала царапины, озерные гады тыкались в ноги, пробовали на зубы и клешни грязные лохмотья, в которые превратились куртка и панталоны. Белую рубаху он потерял еще где-то на помойке. Вода была не очень холодной, но Мирослав успел порядком закоченеть. Наконец, когда воин уже почти отчаялся дождаться посланцев, доски над его головой заскрипели под тяжелыми, властными шагами. Мешики знали, что ни одного испанца или даже талашкаланца на десяток верст вокруг не сыскать, потому ходили не опасаясь, без свиты и почти без охраны.

Мирослав вытянул из ножен клинок и погрузился по самые ноздри. Замер, стараясь дышать так, чтоб по воде не пошли круги от неосторожного движения.

Канат привязанной невдалеке лодки дернулся, подтягивая ее к лесенке, нижний край которой тонул в воде. По ступенькам прошлепали босые пятки, и гребец в одной набедренной повязке спрыгнул на дно. Перебежал на корму и налег на весло, разворачивая лодку боком, чтоб послам было удобнее подниматься, вернее, спускаться на борт. Узорчатые доски обшивки мягко ткнулись в ступени, кто-то невидимый из-за нависающего края осторожно зацепил за борт трап-дощечку. Едва коснувшись ее ногой, в лодку перепрыгнул высокий мешик — судя по уверенной повадке, внушительному мечу и небольшому закинутому за спину щиту, охранитель знатного тела. Под его иссеченной шрамами кожей опытного бойца лениво перекатывались упругие мускулы.

Следом заскрипели сандалии первого касика. Слуга подвел его к трапу и небрежно, как снулую рыбу, подтолкнул к вытянутой руке телохранителя. Воин грубовато ухватил пухлые пальцы знатного и потащил в лодку так, что у того перья на шапочке задрожали. Касик вздрогнул, но не запротестовал.

Пропало государство, вскользь подумал Мирослав, если холопы начинают вести себя как господа, а господа терпят как смерды. Ловить уже нечего. Другой касик был препровожден в лодку тем же манером, за ним третий. Рассевшись на специально приготовленные подушечки, они замерли словно истуканы, ожидая отплытия. Слуга, без особого почтения перебравшись через их ноги, взялся за опахало из птичьих, с зеленоватым отливом, перьев и замахал с ленцой. В лодку спрыгнул второй гребец, следом еще один телохранитель. Он был старше первого, сложением напоминал куст можжевельника[45] и двигался не так проворно, вразвалочку. Но цепкий взгляд маленьких глазок, утопленных под тяжелым лбом, не сулил ничего хорошего любому, кто рискнет даже косо посмотреть на опекаемых им.

Мирослав дождался, когда гребец стал отвязывать швартовый канат, и без всплеска погрузился в прибрежную муть. Взял кинжал в зубы, толкнулся от опоры и поплыл по-лягушачьи, раздвигая ладонями жирные водоросли.

Выброшенный в озеро недавним потопом кусок стены ощерился ему в лицо зазубринами битого кирпича. Стая мелких рыбешек прыснула во все стороны от припорошенного илом трупа в тяжелой кирасе. Мирослав вгляделся — солдатская кираса, не Ромкина, да и размер не тот. Блеснуло в грязи донышко серебряного блюда. Над головой замаячило выпуклое днище лодки с бурунами от весел по бокам. В несколько сильных гребков обогнав посудину, он остановился, взял кинжал в руку на испанский манер, обратным хватом, и, оттолкнувшись ногами от податливого дна, устремился вверх.

Соленая озерная вода пробкой вытолкнула Мирослава. Как разгневанный Посейдон, в брызгах пены возник он над темными волнами. Стремительным движением воткнул полуаршинное лезвие в яремную вену старого охранителя, прихватил за шею гребца с кормы и вновь погрузился в пучину.


Тяжело осевшая в воду лодка медленно скользила по водной глади. Молодой высокий мешик с иссеченной шрамами кожей опытного бойца, под которой лениво перекатывались упругие мускулы, склонив голову, задумчиво наблюдал, как убегают из-под острого носа белые пенные следы.

Эта работа надоела ему хуже горького плода какао. Почти все друзья его детства воюют с проклятыми teules на дамбах, многие геройски погибли, а он уже несколько лет вынужден охранять этих зажравшихся бездельников неизвестно от. Лодку качнуло. Из горла касиков за его спиной исторгся полузадушенный всхлип. Охранитель резко обернулся. Через плечо замершего с поднятым веслом гребца, поверх перьевых шапочек послов он заметил, что его начальник, схватившись за шею, медленно валится вбок, а из-под пальцев его бьют фонтанчики темной крови. Гребца не было вовсе, только подозрительно бурлила вода за кормой.

Что происходит?! Мешик вскочил на ноги. Касики прянули в сторону, лодку качнуло, чуть не выбросив его за борт. Помянув властителя преисподней, он выхватил меч, обогнул замершего гребца, протиснулся через круглые бока касиков и оказался на корме. Чуть не поскользнувшись на забрызганном кровью днище, склонился к телу своего начальника. Серое лицо и закатившиеся глаза не оставляли сомнений, что его дух уже предстал пред очи великого Тескатлипоки.

Брезгливо взяв мертвую голову за пучок волос на затылке, он приподнял ее со дна и осмотрел рану, из которой уже почти не сочилась кровь. Неширокая, с ровными краями, но очень глубокая. Так ударить мог только опытный воин. Гребец? Он, конечно, крепкий мужчина и умеет держать оружие в руках, но чтобы так? И чем? Ножа-то у него не было, проверяли перед отплытием. И зачем? И куда подевался? Выпрыгнул за борт? Но тогда почему его не видно на воде? До берега он доплыть все равно бы не успел. Спросить у касиков?

Охранитель хотел повернуться к притихшим знатным, но вода за кормой снова вспенилась и на поверхность белесым рыбьим брюхом всплыл гребец. Выпученные глаза, разинутый рот, в котором плескалась озерная вода, и волокна тины на лице неопровержимо указывали причину смерти утопление. Но уж утонуть-то по своей воле всю жизнь проведший на воде мешик никак не мог. Разве что не по своей. Телохранитель перегнулся за борт, всматриваясь в темную воду.

Кинжал, зажатый в белой руке teule, молнией сверкнул из-под воды и оставил на горле мешика красный росчерк. Приблизилось на мгновение, обожгло холодными глазами и исчезло за границей видимости суровое лицо. Боль пронзила от макушки до пят и сразу прошла, укрытая темной пеленой.


Чудовище плыло к дамбе. Вознесенная над водами глава его держалось горделиво. Медленно поворачивалась из стороны в сторону, внимательно оглядывало оно свои новые владения. Грудь взрезала зеркало озера, распуская по нему султаны белой пены. То пропадали, то снова появлялись над поверхностью черные, блестящие на солнце извивы длинного тела с маленьким гребнем вдоль хребта. Плоский хвост поднимал фонтаны брызг.

Испанцы с берега и индейцы со стен и дамб завороженно следили за его приближением. Никто не кричал, не указывал пальцами. Просто смотрели, не в силах отвести взгляд от страшного и величественного зрелища.

— А может, дать по нему залп? — с трудом стряхнул с себя оцепенение Альварадо.

— Не надо, — ответил Кортес. — Он идет к дамбе, в сторону врагов. Если начнем стрелять, он может свернуть и заинтересоваться нами.

— Если он свернет неожиданно, то стрелять будет уже поздно. Вы видели, с какой стремительностью он разделался с лодками?

— Помнится, совсем недавно вы обещали украсить его арбалетными болтами, как могилу знатного дона свечками в День Всех Святых.

Под суровым взглядом капитан-генерала Альварадо сник, хотя и не успокоился. Его деятельная натура требовала огня и дыма, а не тихого отступления.

— Идите к своим людям и прикажите им отходить дальше к лесу, — велел Кортес. — Не шуметь, доспехом не бренчать и не дай бог кому выстрелить. Четвертую лично.

Альварадо козырнул и пошел исполнять его приказание. Капитан-генерал жестом подозвал стайку желторотых ординарцев, роившихся у холмика, где располагался командный лагерь. Позакрывав разинутые от удивления рты, они приблизились к Кортесу и, звякнув друг об друга козырьками морионов, вытянули шеи, показывая, что готовы внимать словам командира. Он передал им почти те же самые распоряжения, что и Альварадо, меняя только способ казни для каждого капитана, и уже собрался было отпустить их исполнять поручение, как за кустами истошно заржала и забила копытами по дереву чья-то испуганная лошадь.

Змей остановился. Пенные буруны вокруг его тела улеглись. Медленно, с какой-то демонической грацией повернул он голову к съежившимся внутри своих панцирей завоевателям. Прямо в сердце каждого испанца уперлись два немигающих глаза, темных и холодных, как камни на склонах великих гор.

Вздох облегчений и радости колыхнул толпу мешиков на дамбе.

Чудовище вскинулось, разинуло зеленоватую пасть, вывалив наружу длинный темный язык. Распушило за головой маленькие розовые крылышки, раздувая зоб, выдавило из себя утробное шипение и исчезло, будто растворилось в бесконечной глади озера, только круги по воде. Не веря своим глазам, испанцы и мешики привстали, пытаясь разглядеть в пучине темное тело. Неужели ушел?

В султанах брызг и пены змей вознесся над озером, показав на мгновение серое лоснящееся брюхо, и обрушился на дамбу, подняв облако щепы и каменного крошева. Мотнул головой, сметая в воду людей с корзинами и бревнами. Зубами прихватил нескольких несчастных, чьи крики мгновенно стихли в огромной пасти. Снова поднялся над дамбой и, раздув зоб, зашипел. Не помня себя от ужаса, те, кто был ближе к городу, бросились в ворота. Те, кто оказался на другой стороне, прыгали в воду, стараясь уплыть от вернувшегося в дурном настроении бога Кецалькоатля.

Темные головы, до этого в изобилии торчавшие над стенами Шалькотана, исчезли, как и не было. Перепуганные рабочие бросились под защиту стен, сметая растерявшихся стражей у ворот. В городе что-то заскрипело, разваливаясь, посыпалось, полетели на камень глиняные горшки и серебряные блюда. Над крышами появились первые дымки — опять кто-то опрокинул жаровню. С грохотом сорвался с талей поднятый до самого края стены скорпион и раскатился по площади десятком деталей. Паника набирала силу.

Неуправляемая толпа вихрем пронеслась по улицам, сметая на своем пути навесы торговых платок, опрокидывая тюки с товаром, роняя в канавы стариков и детей. Крякнув, развалился онагр, давно оставленный артиллерийской командой. Второй покосился, бессмысленно задрав в небо бесполезную ложку для укладки снаряда.

Несколько разрозненных мешикских отрядов попытались было организовать заслон на центральной площади, но были опрокинуты и затоптаны. Те, кто не был размазан по мостовой пятками шалькотанцев, заразились общей паникой и побежали к задним воротам, выходившим на Мешико.

Людское море выплеснулось на дамбу, сметая остатки идущих на битву с испанцами войск и артиллерийский обоз, и понеслось к виднеющимся вдалеке башням столицы. Змей снова поднялся над водой, развернув крылышки, и победно зашипел вслед убегающим в лес испанцам.


Ветер нес летательный аппарат над озером, безбожно раскачивая его в разные стороны. Копья скрипели друг о друга и грозили порвать связующие жгуты. Парусина гудела и трепетала от наполняющего ее ветра. Запястья, стиснутые петлями, наливались отечной синевой и почти ничего не чувствовали. Вывернутые плечевые суставы болели сильнее, чем на дыбе. Самому-то Ромке, слава богу, не довелось, но как-то раз в подвале князя Андрея видел он, как извивается в ременной петле дородный бородатый мужик. Крики его потом долго преследовали Ромку в ночных кошмарах. На всю жизнь хватило. Хорошо флорентийцу. Тот, кажется, уже давно расслабился[46], во всяком случае, не орет, не дергается.

Конца полету видно не было. Их занесло на большую высоту и влекло в неизвестность спиной вперед. Лишь убегала из-под ног однообразная водная гладь, кое-где прорезанная одинокими островами, форма которых молодому человек ничего не говорила. Пока запястья и плечи ныли не так сильно, Ромка пробовал управлять их планером, наклоняя то одно, то другое крыло, но аппарат либо не слушался вовсе, либо отвечал такими рывками, каким мог позавидовать и дикий андалузский жеребец. А вся конструкция начинала так скрипеть и трепыхаться, что казалось — вот-вот развалится. Оставалось только висеть в ременной петле и ждать своей участи либо… Спрыгнуть? В последние десять минут эта мысль все чаще посещала молодого человека. Высота добрых тридцать саженей. Он хорошо помнил, как шарахнулся брюхом об воду, неудачно нырнув всего с двух, а отсюда всю требуху по волнам распустит. Да и флорентийца оставить нельзя, без Ромки он точно погибнет. Либо утопнет, либо о скалы разобьется, когда до берега долетят.

Кстати, сколько они уже в пути? Ромка повернул голову и, прищурившись, глянул на солнце. Высота между его нижним краем и поверхностью гор изменилась от силы на полвершка. Значится, минут сорок, не более. А чудится, будто полдня болтаются между небом и землей. Куда же их все-таки несет? Хорошо бы поближе к своим, а то и прямо в Тескоко. Ромка представил, как их аппарат медленно опускается на городскую площадь, как бегут к нему в восторге капитаны, как округляются от удивления глаза Кортеса, как хмыкнет в бороду Мирослав, скрывая гордость за своего воспитанника.

Теплый ветерок, надувающий их небесный парус, ослаб. Аппарат завис в безоблачном небе и сорвался в стремительное пике. Воздух, ставший вдруг смертельно холодным, резанул по лицу, петли с новой силой впились в отекшие запястья. Вздутая пузырем ткань опала и захлопала на встречном ветру. Дон Лоренцо пришел в себя и завизжал тонко и протяжно. Ромка зажмурился, каждым позвонком чувствуя приближение такой желанной и такой твердой земли.

Грохот и хруст ударили по барабанным перепонкам. Подбитый войлоком наспинник кирасы ударился во что-то твердое, мышцы шеи вздулись, притягивая обратно отрывающуюся голову. Таранным камнем впечаталась в нагрудник спина Лоренцо. Нос и рот забила какая-то сальная пакля. Ноги замолотили пустоту, ища опоры и не находя. Но они же упали? Или нет? И планер продолжает трещать и раскачиваться, будто все еще куда-то летит.

Ромка с трудом разжал сведенные ужасом веки. Прямо перед носом он увидел кудлатый затылок и понял происхождение удушающей субстанции. Отплевавшись от волос флорентийца, он осторожно выглянул из-за его плеча и увидел беспросветный зеленый ковер, простирающийся до синеющих вдалеке гор. Скосил глаза вниз. Верхушки могучих деревьев почти щекотали подметки его сапог. Они повисли на скале? Ромка спиной потер поверхность, к которой прижимал его итальянец. Гладкая. Стена? На такой высоте? Только очень большой си или донжон приличного замка может быть столь высоким. В любом случае, если это творение рук человеческих, оно обещает опасностей не менее, чем недавний головокружительный полет. Ведь дружественной конкистадорам остается только Талашкала, остальные народы, даже внешне симпатизирующие испанцам, вполне могут сдать их мешикам в подтверждение своей дружбы. А то и сами в жертву принести. Черт!

Ромка прислушался к скрипу, которым отзывался планер на каждое его движение. Срезать бы этого содомита, чтоб обзор не загораживал и вниз не утянул. Рука сама нашарила рукоять маленького ножа, который он по науке Мирослава упрятал в подкладку куртки на верхушке змеиного си. Нет, остановил он себя, нехорошо так. Вместе бились, вместе прилетели, вместе и спасаться.

Молодой человек извернулся под придавившим его телом и уперся носом в глыбу отесанного серого камня. Поймал взглядом желтоватый раствор в стыке, значит, все-таки стена. Поднял глаза. Их планер перелетел кормой через верхний край этой стены, но зацепился ездоками и завис, к их счастью, большей частью веса на той стороне. Можно добраться до верха, если выдержат жгуты. Превозмогая боль в опухших кистях, Ромка подтянул одну руку и попытался закинуть ногу за край. Носок сапога не нашел опоры, тело соскользнуло и, проскрежетав нагрудником по стене, ударило плечом в плечо висельно болтающегося в петлях флорентийца. Шаткая конструкция над его головой закачалась. Что-то треснуло, послышался звук разрываемой ткани.

Ромка почувствовал, что ему осталась от силы одна попытка.

Стараясь не обращать внимания на кричащее от боли тело, он подтянулся и снова занес ногу. Гладкая подошва кавалерийского сапога со второй попытки утвердилась в какой-то трещинке. Цепляясь за неровности, он продвинул ногу дальше и таки смог перекинуть стопу за край. Перенес вес на лодыжку, взялся поудобнее за одно из копий и подтянулся еще немного. Теперь он смог протолкнуть ногу до колена. Согнул, с радостью чувствуя, как впивается в мякоть твердый край. Уцепился за стену рукой. Запястье размякло и потекло нагретым над свечой воском. Ромка захрипел, пытаясь удержаться на краю. Получилось. Теперь медленно, по полвершка, вверх. Вверх! Перевалился со скрипом. Теперь бы перевести дух и…

Ромка с головой ухнул в ледяную воду.


Куаутемок неловко сидел на троне, вытянув ноги и облокотившись на подлокотник в виде кошачьей головы. Верховный правитель Мешико страдал. Подреберье отзывалось болью при каждом движении, но на желтом, обтянутом пергаментной кожей лице играла легкая усмешка, которую опытные царедворцы расценивали как широкую улыбку радости.

Еще бы, teules во главе со своим страшным вождем сами загнали себя в ловушку у разрушенной дамбы возле Шальтокана. Даже если они заметят десант, уйти уже не успеют. До победы оставалось совсем немного.

Чтобы как-то отвлечься от томительного ожидания, он велел принести из недавно найденной библиотеки своего дяди Мотекусомы древние книги и свитки с историей его народа. Куаутемок надеялся найти там сведения, которые помогут ему привести мешиков к новому золотому веку. Но сейчас его тонкие нервные пальцы перебирали страницы легенды о рождении Уицлипочтли, главного божества, бога солнца и войны, предоставившего мешикам возможность главенствовать над половиной обитаемого мира.

«В одном из храмов, — читал Куаутемок, с трудом разбирая летящий почерк неведомого писца, — расположенном на холме Коатепек по направлению к Туле, женщина по имени Коатликуэ, что означает „носящая юбку из змей“, мыла пол. Вдруг прямо на вымытое с неба упало роскошное перо. Закончив работу, она не обнаружила находки, так как перо улетело. В эту минуту она забеременела, хотя и была в течение многих лет вдовой.

Ее старшая дочь по имени Койольшауки, что означает „луна“, узнав о беременности матери, сочла это оскорблением и рассказала обо всем своим братьям-южанам Сенцон Уицнауакам — бесчисленным звездам — и убедила их убить мать, чтобы отомстить за поругание ее чести.

Коатликуэ очень опечалилась и укрылась в храме в ожидании сыновей и собственной смерти. Однако один из них, Куауитликак, предал остальных и собирался рассказать матери об их коварных замыслах убить удивительное существо, Уицлипочтли, находящееся во чреве у Коатликуэ.

Когда Койольшауки и ее братья-южане поднялись на вершину храма, родился Уицлипочтли и надел апанекуйотль — одежду воина. Один из его помощников поджег, словно факел, змею, носившую имя Шиукоатль. Этой змеей, словно мечом, Уицлипочтли отрубил голову Койольшауки, которая покатилась к склону Холма Змеи, или Коатепек. Завидев это, сыновья разбежались, а Уицлипочтли бросился их преследовать, пока не убил всех. Затем он собрал и надел на себя все знаки их военной доблести. Так он спас мать и превратился в солнце и в бога войны».

Обычный героический эпос, который был у многих народов, но Куаутемоку виделся за ним и другой смысл. Среди прочих титулов Коатликуэ считается богиней земли. Каждое утро она рождает Уицлипочтли — Солнце, которое передвигается по небесному своду благодаря Шиукоатлю, огненной змее. В этот момент оно побеждает луну и звезды, ее братьев, и победоносно правит в течение дня. С наступлением сумерек Солнце укрывается науалем, подобием маскировочного костюма с рисунком звезд, и осматривает потусторонний мир, а утром снова появляется на свет благодаря своей матери-земле.

Великий правитель погрустнел. Рассказы о богах и героях горячили его холодную кровь, но одновременно напоминали ему о собственных немощах. Да и не про героев это сказание, а про то, что течение времени бесконечно и за каждым рождением следует смерть. Куаутемок поморщился: упоминания о смерти были ему более неприятны, чем истории о чужих воинских доблестях. Он перекинул несколько страниц. Вчитался.

«И сказал им Уицлипочтли: я буду вашим проводником, я укажу вам путь. И начали сходиться к нему мешики и в пути давали название всем деревням, которые встречались на пути, на своем языке. И когда пришли в обетованную землю, которые блуждали, не знали, куда идти, и они были последними. И когда они продолжили свой путь, никто и нигде их не встречал. Повсюду их порицали. Никто не знал их в лицо. Повсюду их спрашивали: откуда вы, кто вы? И нигде не могли они обосноваться, везде их преследовали и отовсюду изгоняли. Они прошли Коатепек, они прошли Толлан, они прошли Ичпучко, они прошли Экатепек, а затем Чикиутепетитлан и сразу пришли в Чапультепек, где собралось много людей. Уже существовал Аскапоцалько, Коатлинчан, Кулуакан, но еще не было Мешико. Там, где теперь Мешико, были камыши и болота».

Да, там они и решили остановиться, вспомнил Куаутемок ученую премудрость, потому что место было похоже на родину племени — Ацтлан, — место, где живут цапли. От этого названия и пошло унизительное прозвище «ацтек», которым называли их когда-то сильные и многочисленные, а ныне низведенные до рабского положения народы.

Гордость за свой народ всколыхнула узкую грудь правителя, вырвав из нее сухой надрывный кашель.

За дверью завозились. Одна створка, грохнув по стене, откинулась в сторону, и в зал ввалился касик городской стражи, волоча за собой двух караульных. Те висели на его плечах сторожевыми псами, не решаясь ни остановить начальника, ни прервать его вторжение ударом копья. Вращая глазами и беззвучно разевая рот, касик двигался прямо к трону, с которого удивленно, но без страха взирал на него великий правитель. Что могло стать причиной такого неслыханного попрания дворцового этикета? Покушение?! Но зачем так прямо, в лоб. Военачальник прекрасно знал, стоит его ноге переступить невидимую черту, и тренькнет в амбразуре под потолком тетива, и глухо ткнется в грудь стрела, задрожит зеленое оперение. Какая-то важная новость? Но это должно быть что-то из рук вон, вроде пленения Кортеса и полного разгрома teules. Только вот что-то лицо у касика.

Мановением руки Куаутемок велел караульным отцепиться от касика. Тот мягко подломился в коленях и опустился к подножию трона.

— Кецалькоатль проснулся, — глухо пророкотал он и, немного подумав, добавил: — О великий правитель!

— Кецалькоатль? — переспросил Куаутемок. — Великий змей?

— Да, — донеслось с пола.

— И где же он? — одними губами улыбнулся правитель, чувствуя, как от нехорошего предчувствия холодеет нутро.

— Он напал на наших людей около Шальтокана и обратил их в бегство. А теперь дожирает тех, кто бежит по дамбе.

Куаутемок присмотрелся к распростертому на полу человеку. Нахлебался пульке сверх меры? С ума сошел? Вроде нет, в глазах горит огонек разума. Не шутит ли? Нет, не похоже. Таким не шутят. Но и Кецалькоатль. Правитель Мешико давно привык воспринимать богов как некий образ, абстракцию, идею, приспособленную для управления темным неграмотным народом. И вдруг Великий змей!!! С проворностью, которую его больное тело, казалось, уже не вспомнит никогда, Куаутемок вскочил с трона и сбежал по ступенькам, чуть не отдавив касику пальцы. Подлетев к окну, он высунулся из него чуть не по пояс и, изогнув шею под немыслимым углом, сумел добраться взглядом до ведущей на Шальтокан дамбы.

Дыхание перехватило, сердце окаменело и рухнуло вниз, наматывая на себя внутренности. По мощенной белым камнем дороге бежали люди. Белые одежды знатных мешались с серыми дерюгами простолюдинов. Мелькали в общей неразберихе плюмажи солдат, побросавших щиты и копья. Переворачивались и ломались простые волокуши и разукрашенные драгоценными камнями носилки. Катились по насыпям в воду неосторожные.

А сбоку от дамбы скользил, извиваясь длинным телом, морской змей. Время от времени он изгибал шею, скусывая кого-то из бегущих, и крик несчастного заглушался испуганным ревом толпы. Многие пытались убраться подальше от зеленой пасти, но деваться было некуда, люди на дамбе теснились плотнее, чем рыба в садках ловцов.

— Закрывай ворота!!! — тонким срывающимся голосом закричал Куаутемок. За спиной послышались торопливые шаги. Заскрипели воротные механизмы, створки начали сползаться, отсекая от спасения толпы людей.


Мирослав уклонился от падающего в воду тела охранителя и рывком перекинул себя через борт лодки. Кувырнулся через плечо и замер на колене, выставив вперед кинжал. Увидев всклоченную, покрытую лохмами тины бороду teule, гребец на носу отбросил весло, сиганул за борт и саженками погреб к недалекому берегу.

Мирослав проводил его таким холодным взглядом голубых глаз, что казалось, еще немного, и вокруг шустрого мешика начнут смерзаться льдинки.

Когда его бронзовая спина скрылась в тени нависающих над водой хитросплетений мостиков и настилов, Мирослав повернул голову и, не поднимая градуса взгляда, вперился в послов, съежившихся на широких, выстеленных тканью скамьях с резными спинками.

Высмотрел самого степенного, дорого одетого и умного на вид и, помогая взгляду блеском клинка, приморозил мешика к месту. Двум другим кивнул головой. Брысь!

Послы не заставили себя ждать. Даже не взглянув на растерянного и напуганного товарища и начальника, они перевалились через борт и по-собачьи поплыли к берегу. Не оглядываясь на них, Мирослав подобрал весло и, опустив его за борт, сильными взмахами погнал лодку подальше от Истапалана.

Минут через сорок, когда башни города стали напоминать черные зубы, впившиеся в нежно-голубой бок неба, Мирослав остановил лодку и положил весло на борт, лопастью наружу, чтоб вода не стекала на едва подсохшие камзол и панталоны.

За время их путешествия мешик немного пришел в себя и сидел на скамье прямо, словно шпагу проглотил. На Мирослава смотрел горделиво, выпятив вперед пухленький подбородок.

Ишь расхрабрился, подумал русич. Негоже. Чуть привстав, он молниеносно выдернул из ножен кинжал и ударил вельможу в лицо латунным навершием рукоятки. Тот хрюкнул и повалился на дно лодки. Воин спрятал кинжал в ножны и, одной рукой приподняв мешика за ворот, как нашкодившего котенка, швырнул обратно на лавку. Тот плюхнулся на толстый зад и заскреб ухоженными ногтями по гладкому дереву, пытаясь удержать вертикально не держащуюся на шее голову. Кровь из разбитой скулы потоками стекала на белоснежные одежды. Наконец послу удалось восстановить равновесие и разогнать окутавший сознание туман.

Вернувшись из благословенного полузабытья в жестокий мир, он с болезненной ясностью осознал, что с ним сейчас будет происходить. Пискнув совершенно не подобающим знатному касику образом, он вжался в резную спинку и даже подтянул колени к подбородку, от чего стал похож на напуганного мальчишку. Искра жалости проскочила в душе Мирослава, но он тут же прихлопнул ее подошвой воли и разума. Перед ним был враг, у которого нужно было получить важные сведения, и малейшая заметная со стороны слабость могла сгубить все дело.

Только вот как же его допросить? На мешикском он знает всего пару слов из ряда «подай-принеси». Русского этот шпынь[47] наверняка не разумеет, остается только испанский, которым за время общения с Мариной он овладел довольно сносно.

— C'omo te llamas?[48] — начал Мирослав почти ласково.

Напуганный мешик дернулся, словно его ударили кнутом, и закрыл голову рукой, но слова не проронил.

— No comprendes espa~nol?[49] — спросил русич суровей.

Посол уловил вопросительную интонацию и развел в стороны руки, одновременно мотая головой: мол, не понимаю.

— Ну-ну, — проговорил воин по-русски и вдруг рявкнул: — Hab'eis cogido a alguien de los teules?[50]

Мешик снова вжался в сиденье и закрыл голову обеими руками. От гордыни до уничижения один шаг, брезгливо подумал Мирослав.

— Si no me dices todo cortar'e a ti los dedos. Por uno[51], — пригрозил Мирослав и для верности снова достал кинжал.

Мешик тоненько заскулил и попытался залезть под лавку. Он понимал только общий угрожающий тон, но не смысл тяжело сыпавшихся на него глаголов.

И впрямь не разумеет испанского, почесал Мирослав затылок гардой кинжала. Что ж делать-то? А это что? Он заметил под передней лавкой, на которой сидели так бесславно бросившие своего начальника касики, большой лакированный ящичек с перламутровой инкрустацией на крышке и по бокам. Мошна с золотом, что ли?

Острием он указал на находку послу. Тот, кряхтя и придерживая стучащий в разбитой скуле пульс крови, перегнулся назад и подцепил кончиками пальцев тонкого литья ручку. Потянул. Ящичек грузно проскрипел по настеленным на дно доскам и, поднятый нетвердой рукой, оказался на коленях Мирослава.

Не утруждая себя поисками ключа, он подсунул кончик лезвия под петли и дернул. Тонкой работы навесной замочек слетел и задребезжал ушками по дну. Воин откинул крышку. Лакированное деревянное нутро делили на части тонкие перегородки. Большое отделение было заполнено плотно утрамбованными свитками намотанного на деревяшки пергамента. В малом отделении — палочки для письма и скляница с чернилами в углублении. Мирослав ухватил один из свитков и встряхнул. Тонкая бумага пестрой лентой скользнула по обмотанным влажной тиной сапогам. Мешик ахнул и, испугавшись, прикрыл рот ладошкой. Для дознания он созрел дальше некуда, только вот как дознаешься? Может, так?

Мирослав вытащил свиток подлиннее, распустил и перевернул обратной, чистой стороной. Взял палочку, зачем-то попробовав острие пишущего конца на ногте, и обмакнул в чернила. Высунув от старательности кончик языка, вывел на белом Ромкин профиль под загибающимся вверх полем мориона. Вышло совсем непохоже, как мазня, что детишки угольком на печке рисуют. Он решил добавить несколько локонов волос, черных волос, но вместо них получилась торчащая во все стороны пакля. Решив, что хуже не будет, он показал мешику художество. Посол несколько секунд созерцал рисунок, не понимая, чего от него хотят, затем сполз с лавки, встал на колени, воздел руки и стал бубнить что-то себе под нос.

Отходную читать надумал или рисунок за икону принял? Решил, что хочу его в свою веру обратить? М-да-а-а… Хотя и впрямь — он развернул рисунок к себе и взглянул — на человека-то мало похоже, не то что на Ромку. Надо по-другому.

Он снова принялся рисовать. На этот раз из-под его пера вышли какие-то квадраты, отдаленно напоминающие башни Истапалана, и вполне узнаваемые домики на сваях. Получившийся натюрморт он украсил десятком людей в стиле «палка-палка-огуречик». Одному посередь головы нарисовал изогнутую тулью шлема, отчего тот стал похож на чертика, остальным «воткнул» в голову перья индейских военных плюмажей. Протянул к чертику жирную стрелку и снова показал мешику. Тот отпрянул, зашипел котом и стал делать короткопалыми ручками отталкивающие движения.

— Тьфу, пропасть, — сплюнул за борт Мирослав. — Ладно, поплывем далее.

Он кинул ларец на дно и взялся за весло, правя чуть левее, намереваясь пройти вдоль, но вдали от берега к причалам Тескоко и поговорить с мешиком с помощью индейских переводчиков.


Четыре лодки птицами скользили над темной водой. Не понукаемые никем гребцы налегали на весла так, что тростинками гнулись весла и рвалась на ладонях загрубевшая кожа. Воины сидели, напряженно всматриваясь в волны, за каждой из которых им чудился изгиб змеиного тела. Свежи были в памяти холодные, угольно-черные, смотрящие прямо в душу глаза. Им хотелось кричать, бежать, бить, но в утлых раскачивающихся суденышках энергию девать было просто некуда, оставалось только скрежетать зубами в тщетных попытках унять липкую дрожь. Совсем недавно казалось, что боги их народа — это что-то сказочное, и вот эта сказка пришла к ним и оказалась очень страшной. От могучей флотилии в тысячу лодок осталось всего четыре суденышка. Нет, пять, вон еще одно на горизонте, выплывает из-за небольшого островка. И в нем всего двое выживших.

Да нет, вроде не наши. Один в одежде знатного касика, а второй… Teule?! Никаких сомнений. Нездешнего покроя одежды, волосы на лице, которые у подвластных мешикам народов почти не растут. Вскинулись головы воинов, распрямились спины, пальцы собрались в кулаки. Хоть так отквитаться за поражение и не забытый еще страх.


Ледяная, аж зубы заломило, вода сомкнулась над головой. Лучи света, пронизывая ее насквозь, не приносили тепла. Каблуки заскользили по гладкому дну. Барахтаясь и извиваясь раненым тюленем, Ромка наконец смог нащупать опору, как античный Архимед, и встать. Глубины было едва по грудь. И до выложенного белым обожженным кирпичом берега полсажени едва. Столько же и до другого.

Бассейн? Не похоже. Стены из кирпича справа и слева, а вперед и назад лента воды сколь глаз хватает? Водоток. Акведук на манер римского? Вот, значит, куда их занесло? А вода с гор самотеком идет вниз к столице на обделенных пресными источниками островах посередь соленого озера. Тогда понятно, с чего холод такой — от снега талого. Ромка поежился, осторожно сделал пару шагов поперек течения и, подтянувшись на руках, водрузил зад на теплую стенку. Вода с волос ледяными струйками побежала по спине. Кастаньетами защелкали зубы. Холод-то какой, подумал он, и словно жаром из открытой вьюшки обдало — флорентиец!

В то же мгновение молодой человек оказался на ногах. Огляделся. Ни планера, ни даже каких-нибудь мелких его останков не видать. Снова холодея, Ромка заглянул за парапет. Внизу колыхались под легким ветерком с озера широкие кроны деревьев. Из них, как репка из грядки, выпирало бочкообразное тело опоры, на которой покоилось основание массивного водотока. С той стороны стенки была выложена небольшая дорожка, едва одному человеку спокойно пройти. И в обе стороны, сколь хватало глаз, никаких следов. Внизу тоже нет.

Ромка прищурился на золото-багряное, ласково припекающее солнце. Когда по воздусям летели, оно им в спину светило, а сейчас прям в зенки шпарит. Молодой человек выпрямился и, взмахнув руками, с места перемахнул морозный поток. Качнулся на краю, ловя шершавости кирпича подошвами сапог. Поймал. Уперев кулаки в обожженную глину, заглянул за край. Та же зелень, та же опора. Та же, да не та. С этой стороны, чудом зацепившись за какой-то выступ, болтались переломанные древки с намотанными на них кусками ткани, а ниже — вытянувшееся в петлях бесчувственное тело. Словно повешенный, подумал Ромка и чуть не стукнул себя по губам. Негоже так-то о живом-то. В том, что флорентиец жив, молодой человек не сомневался. Налетевший порыв ветра качнул обломки. Острие одного из копий мерзко проскребло по кирпичу. Заскрипели связующие канаты. Тело глухо бухнуло пятками в стену. Еще немного — и сорвется вниз.

Медлить было нельзя. Ромка лег на живот и вытянулся в струнку, махом опустил ноги в воду, крякнув, когда ледяное потекло в сапоги. Тяжело дыша от давящего на пуп камня, перегнулся и потянулся вниз. До синюшной руки Лоренцо, перетянутой полоской жгута, не хватало пары вершков. Ромка вытянулся еще немного. Вершок. Пол. Матерь Божья, да так и свалиться недолго. Выдохнув, он снова потянулся, коснулся запястья кончиками давно не стриженных ногтей. Мягкими подушечками пальцев. Наконец обхватил вялую кисть. Дернул.

В глазах потемнело, застучала в висках дурная кровь. Ноги поехали по скользкому дну. Ромка с шумом выпустил воздух уголком губ. Висящая конструкция покачнулась и, затрещав, потянула вниз уже два тела. Молодой человек вцепился в парапет свободной рукой и замер. Попробовал чуть потянуть на себя. Не получилось. Его тело потеряло точку опоры, и любое движение грозило уронить обломки и утащить его следом.

Вот же закинула нелегкая. А если так? Он чуть повернулся, упершись в кирпичи не животом, а боком. Ага. Рука теперь чуть посвободнее ходит. Теперь?

— Куда десницу гнешь, дура! — отчетливо прозвучал над ухом бас Тришки, водоноса при дворе князя Андрея. Пред мысленным взором промелькнула заснеженная речка Сходня с десятком прорубей посередине. — Не локтем ведро тяни, а спиной. Она крепче.

Ромка выпрямил руку и потянул крепким плечом. В дело включились и другие мышцы. Внизу опасно заскрипело, но пошло дело. Так, еще отодвинуться немного, перенося тяжесть все дальше от края. А ноги-то холода не чувствуют уже. Так, второй рукой его за отвороты. Ишь ты, поди ж ты! Фламандское кружево на рукавах? У мужика-то, да в походе?

Над краем показалась безвольно болтающаяся голова. Еще немного. Плечи. Просунув одну руку под мышки, он рывком вытащил Лоренцо на парапет. Морщась от вони давно немытого тела, прислушался к тихому поверхностному дыханию — жив, слава тебе господи. Ромка бессильно опустился на спину и сложил на животе руки. Естество гудело от пережитого. Зуб на зуб не попадал от холода, который через одежду и кожу проник аж в самое сердце, но молодой человек улыбался. Спаслись. Он блаженно прикрыл глаза.


Мирослав отложил весло и приподнялся, глядя, как четыре лодки, под завязку набитые размахивающими копьями людьми, кольцом охватывают их суденышко. Да, против такого количества врагов в одиночку не выстоять, будь ты хоть Геркулес, хоть инок Пересвет[52]. Оттолкнув ногой повизгивающего на дне посла, он вытянул из петли короткую саблю и погрозил врагам. В ответ все четыре лодки уподобились чудному зверю дикобразу, который может стрелять иглами[53].

Взлетели десятки копий, с поразительной меткостью воткнувшихся в то место, на котором только что стоял русский воин. Всплеск за боротом открыл врагу тайну его исчезновения. Озверевшие от недавнего страха, мешики с криками посыпались в воду.

Мирослав плыл уверенными саженками, разгребая ладонями соленую придонную муть. На лодках они могли его догнать, но ловить такую рыбку в толще вод голыми руками… Воин усмехнулся сквозь зажатый в зубах кинжал.

Штанина зацепилась за какую-то корягу. Он дернул ногой. Держало не крепко, но и не отпускало. Нешто сеть?

Воин оглянулся и обомлел. За штанину его держали крепкие темные пальцы. Следом за пальцами и в поднятой придонной мути виднелось безбородое лицо с плотно сжатыми губами. Мешик?! Мирослав лягнул ногой и дернул кинжал, чуть не нарисовав себе на щеках улыбку ярмарочного уродца. Согнулся, замахиваясь, и понял, что капкан из сплетенных пальцев смыкается на запястье. Дернулся, но вторая рука тоже оказалась в тисках. Он попытался извернуться и дельфином уйти вверх, оттолкнувшись от дна. Но ему не дали. Навалились на плечи, стали крутить руки. Хватать за горло. Барахтаясь в многочисленных объятиях, он с ужасом понял, что недооценил силы и ловкость озерного народа.


Глава девятая | Земля Великого змея | Глава одиннадцатая