home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement







КОНТРАКТ

Культурно-торговый центр «Эркээни» (Республика Саха), именуемый в дальнейшем «поставщик», е одной стороны, и Министерство финансов и экономики Чеченской Республики, именуемое в дальнейшем «покупатель», с другой стороны, договорились о нижеследующем:

1. ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА:

«Поставщик» обеспечивает поставку в адрес «покупателя» золото 999 пробы в слитках в количестве 5000 (пять тысяч) кг по цене 556 000 (пятьсот пятьдесят шесть тысяч) рублей за один килограмм на общую сумму 2 780 000 000 (два миллиарда семьсот восемьдесят миллионов) рублей 00 коп.

ДОГОВОР ПОДПИСАЛИ: От имени поставщика: Генеральный директор Кривошапкин От имени Министерства финансов и экономики Чеченской Республики Т. Абубакаров.

Как мне известно, сделка эта состоялась на одном из небольших аэродромов Азербайджана…

Грязная это штука, война. Совсем грязная. Возможно, правы те мои собеседники, которые сказали мне, что единственно «точечными» ударами российской авиации в Грозном были удары по банку и по Министерству финансов и экономики. Я уже ничему не удивляюсь. И тому, что оружие, на котором кто-то зарабатывает сейчас колоссальные деньги, будет последней операцией, после которой отпадет необходимость в самом существовании независимой Чечни.

А кровь льется. А война идет. И воюют люди, которые, как и всегда бывает в этих случаях, ничего не получат ни при победе, ни при поражении, а будут жить или погибнут лишь в качестве статистов этого грязного спектакля.

Мы застряли в пробке. Слева танки, справа танки. В воздухе гарь и копоть. Хлопки далеких выстрелов… Вдоль колонны военных КамАЗов бредет маленький черноволосый пацан. «Каша есть?» — кричит он водителю нашей машины. Азиатского вида водитель открывает дверцу и кричит пацану: «Нет каши, нет…» Пацан подходит к следующей машине, и еще к одной, и еще, скрываясь постепенно за поворотом.

Что же, мальчик, мы с тобой сделали…


Теперь о том, о чем я тогда не написал.

Во-первых, почему меня занесло в Чечню.

Употребляю слово «занесло» по следующим причинам.

Начиная с конца 80-х СССР стал полигоном для локальных войн на собственных окраинах. Вспомните: Карабах, Сумгаит, Тбилиси, Баку, Фергана, Осетия, Абхазия…Уже все и не припомнишь — в такой трясине мы очутились. Эти войны требовали своего освещения. Освещения — тех, кто должен их освещать: журналистов.

Подобного опыта ни у кого из нас, естественно, не было.

Да, правда, была война афганская, но репортажи с нее были специфическими: видишь, а сказать не можешь, знаешь, а должен молчать, можешь написать правду, а вынужден нести чушь про «ограниченный контингент» да про «интернациональный долг», выполнение которого, судя по подцензурным газетам и еще больше — по подцензурному телевидению, напоминало игру в «зарницу» в музыкальном сопровождении Иосифа Кобзона.

Даже, помню, о трагедии Сумгаита я узнал из любительской пленки, посмотреть которую меня, со всеми предосторожностями, пригласили в какую-то квартиру на окраине Москвы.

Иногда бывали и потрясающие информационные прорывы, как, например, у Юрия Роста, который первым на весь мир сообщил о новом оружии властей — саперных лопатках. (И то в собственной газете, то есть в «ЛГ», где мы тогда с ним работали, начальство испугалось публиковать его тбилисский репортаж, и он вынужден был отдать его Егору Яковлеву в «Московские новости».)

Да, а потом прорвало: был ликвидирован главлит, то есть цензура, осмелели редакторы — и вдруг откуда-то появилась целая команда военных репортеров, большей частью совсем молодых людей.

Я с интересом читал их репортажи с кровавых советских полигонов, но еще больше любил слушать их рассказы. И хотя они были удивительно похожи один на другой: запустили «иглу», попал на минное поле, пришлось самому взять в руки «Калашников» — от них веяло юношеским военно-романтическим задором, сродни молодому Симонову.

Но мне уже было тогда за сорок, и в журналистике к тому времени я проработал уже больше четверти века.

Доказывать самому себе, что не боюсь грохота войны, считал неуместным. Я нормально отношусь к опасным приключениям, и у меня их в жизни было немало, от Вильнюса до Белого дома, не говоря уже о родных бандитах и КГБ. Да я и не считал себя профессионалом в описании военно-полевых романов. Тогда они казались мне (возможно, в этом была моя ошибка) слишком локальными, затрагивающими интересы различных национальных элит, сводящих между собой кровавые счеты. Ну ладно, как-нибудь разберутся и без меня.

Но с Чечней было все по-другому.

Я чувствовал, что это и всерьез, и надолго, и что еще будет много крови и — много денег, что в московских, что в грозненских кабинетах.

Поэтому внимательно следил, что там происходит, читал, слушал, встречался с очевидцами, разговаривал и иногда спорил с различными российскими политиками.

И писал в «ЛГ» о том, что узнавал, в чем сомневался и с чем был категорически не согласен.

Заметок до 95-го года я не нашел, но скорее всего они были: просто я так и не научился свои статьи сохранять.

Но вот что нашел. Злой и нервный комментарий на первой полосе «Литгазеты»: «Услышим ли мы снова от Бориса Ельцина: «Простите меня, своего президента»?

Он был вызван двумя событиями: Борис Николаевич, судя по этому тексту, вновь куда-то исчез и потом вновь возвратился (вот ведь была страсть у нашего президента к исчезновениям — прямо старик Хоттабыч! Даже со счету собьешься считать, сколько раз это было — по крайней мере, то, январское 95-го года, хоть убей — не помню).

И второй повод, конечно, Чечня, откуда приходили сообщения одно страшнее другого, хотя я тогда не подозревал об истинном масштабе трагедии новогоднего наступления на Грозный.

Вот что я тогда писал:

«Эйфория, неожиданно охватившая некоторые средства массовой информации в середине прошлой недели, лично меня повергла в состояние шока.

Какой это еще новый праздник придумали на нашей улице? Ах, наш президент, появившийся на вручении очередными послами очередных верительных грамот, выглядел «бодрым, уверенным в себе и полностью контролирующим ситуацию»? Ах, он обещал в течение нескольких дней прекратить военные действия в Чечне (день выхода «ЛГ» — среда: ну, что там на дворе?) Ах, он снова с нами! Он наконец-то проснулся и увидел, что же происходило в период его затворничества, когда слова о «полном контроле ситуации президентом» вылетали из неуверенных уст его помощников…

Да, естественно, политика и нравственность несовместимы. Но не до такой же степени!

И нет у меня сил поверить в то, что с того мгновения, когда мы увидели «бодрого и контролирующего ситуацию» президента, одна, исписанная кровью, страница кавказской войны закончилась и открывается новая, незапятнанная, чистая…

Увы, уже не поверишь, уже не утешишься и, боюсь, уже не простишь.

Меня умиляет — и как тут не вспомнить недавнее советское прошлое! — когда Олег Лобов в прямом телеэфире оправдывает гибель мирных жителей Грозного тем, что и США во время войны в Заливе «уничтожили триста тысяч не военных, а гражданских иракцев (знакомые американцы за голову схватились, в каком сне приснилась нашему Секретарю Совета безопасности эта фантастическая цифра), или когда Андрей Козырев с глубокомысленным видом объясняет нам, людям, еще по-коммунистически доверчивым, что и США тоже не хуже нас используют свои вооруженные силы для разрешения своих внутренних конфликтов.

Ох, Америка! Что бы мы без нее делали? Откуда бы тогда еще черпали примеры наши политики?

Но почему же тогда они не вспоминают другие примеры из той же Америки?

Во время войны в Заливе (поддержанной тогда всем цивилизованным миром, и нами, кстати, в том числе) я оказался в Вашингтоне. И я помню не только разлитую по стране скорбь — больше десятка американских солдат погибли, случайно накрытые огнем собственной артиллерии, — их фотографии на первых страницах газет, их биографии, интервью с их родителями и друзьями, но и шквал возмущения по всей Америке, когда одна «точечная» бомба угодила в бомбоубежище, в котором находились мирные жители.

Что, наши ястребы забыли об этом?

Или — ближе, уже совсем рядом…

Судьба двух американских летчиков, сбитых в Боснии.

Не помнят? Не удивились, что лично президент Клинтон занимался их судьбами и вся Америка с напряженным вниманием следила, сумеет ли президент возвратить одного живого из плена и тело другого, погибшего там?

Всего двое… Капля в человеческом море, но все понимали, что не заметит президент этой капли — грош ему цена. Президент, которому до лампочки один-единственный попавший в беду гражданин, может ли он рассчитывать на доверие остальных своих граждан?

Слышу в ответ: но это тоже пропаганда, за которой стоит тонкий расчет и игра на популярность.

Думаю, и мы поняли бы своего президента, если бы в то время, когда громили российские военные городки в Грозном, когда захватывали в заложники офицеров российской армии, когда, наконец, Чечня не отдавала своих террористов, виновных в захватах самолетов, Россия бы вмешалась, провела военную экспедицию, заговорила языком силы.

Да, думаю, что поняли бы…

Но речь-то тогда шла именно о капле в человеческом море. А зачем ее замечать, если уже по-большевистски привыкли мерить все на десятки, сотни тысяч, на миллионы…

Помните, конечно же помните, когда на похоронах трех ребят, погибших возле Белого дома, Борис Ельцин сказал: «Простите меня, своего президента». Какой комок подступил тогда к горлу. Но — и гордость в сердце: вот. Наконец появился президент, достойный своего народа.

Где он, тот Ельцин?

Он скажет: «Простите меня, своего верховного главнокомандующего, за то, что посылал я на смерть необученных пацанов, в то время как элитарные части, в том числе и моя охрана, достигшая численности сорок тысяч человек, охраняли меня и мое окружение…»

Он скажет: «Простите меня, руководителя страны, за то, что у меня такой бездарный министр обороны и не могут его провалы оправдывать то, что он хороший партнер по теннису и мой сосед по новому дому в Крылатском…»

Он скажет: «Простите меня, председателя Совета безопасности, за то, что я наплевал на мнения своих советников и экспертов, а доверился сам уже не зная кому…»

Он скажет: «Простите меня, избранного вами президента, за то, что я доверил власть, данную мне вами, комердинерам и сторожам?..»

Боюсь, что теперь он уже промолчит.


Если я не ошибаюсь, газета с этим, повторяю, нервным и злым комментарием вышла в начале той недели, когда я улетел в ту свою первую чеченскую командировку.

Теперь, все-таки, почему я полетел…

Во-первых, уже в начале ноября 94-го события в Чечне начали развиваться так стремительно, что все яснее и яснее возникало ощущение какого-то ужаса, куда нас всех ввергли, и потому-то Чечня притягивала к себе, как в ранней юности на Кара-Даге тянуло заглянуть в пропасть.

Но была еще одна совершенно прозаическая причина, понять которую может только человек, сам причастный к журналистике, — текущий номер. Успеть, успеть, не опоздать…

Я работал тогда редактором отдела расследований «Литгазеты». В нашей стареющей и, увы, тогда уже затухающей газете лишь в нашем отделе работали молодые журналисты. И хотя специфика отдела была далеко не военно-репортерской, не просить же поехать под пули Анатолия Рубинова или Аркадия Ваксберга?

Вторым из отдела вызвался ехать Кирилл Б. — еще работая до «ЛГ» в «Комсомолке», он облазил множество горячих точек. Тем более что ему представилась возможность поехать туда в качестве то ли переводчика, то ли сопровождающего какую-то американскую делегацию. То есть за их деньги. (А деньги нищей «ЛГ» — это особая лебединая песня. И потому сколько раз нас выручали совместные проекты с богатенькими западными коллегами, когда их деньги и наши информационные возможности позволяли — чаще всего день в день с ними — печатать сенсационные материалы.)

Как я волновался, когда он улетел!.. Названивал в Назрань, просил Бориса Агапова, вице-президента Ингушетии, подстраховать нашего парня. Хотя как уж там, на войне, можно подстраховать…

Мы держали под его репортаж целую газетную страницу. До того момента, как держать пустую, ничем не заполненную полосу, уже становилось невозможным.

А он уже вернулся домой… Без репортажа.

— Ты подвел редакцию!.. Ты подвел меня!.. — помню, вопил я в телефонную трубку.

А он в ответ произнес слова, которые я и сейчас воспринимаю с обидой:

— Но не ты же давал мне денег на эту командировку!..

— Но у нас же команда… — вяло бросил я в ответ.

Да, и тогда мне надо было реабилитировать свой отдел.

Это, наверное, была еще одна из причин той командировки в Чечню, куда, честно сказать, мне ехать совсем не хотелось.

Мне было бы неинтересно писать об отступлениях одних и наступлениях других. Точно так же, как пули летят по степям. Вернее, по горам. Или — между гор.

Но одно мне было интересно: что могут делать в Чечне, в которой воюют, ребята из главного управления МВД по организованной преступности и из РУОПов?

Они же — не по этому делу… Во время войны дать приказ заниматься борьбой с мафией мог дать только сумасшедший. Или в Москве, там, в Кремле, не понимают этого? Если десятки военных академий и училищ не смогли создать команду генералов и офицеров для того, чтобы воевать, то, может быть, их лучше переквалифицировать в нормальных полицейских, а полицейских — в солдат?

Так я тогда думал, еще не понимая сути и сущности этой войны…

И я позвонил Михаилу Егорову, в то время — первому зам министра МВД и начальнику главка по оргпреступности.

— Михаил, мне надо в Грозный. Помоги мне выйти на своих, — попросил я его.

— Я тебя не пущу. Там тебя могут убить, — ответил он.

— Ты меня не можешь пускать или не пускать. Ты только помоги мне до них добраться…

Я почти дословно цитирую наш диалог.

— Ладно, черт с тобой… — ответил мне Егоров. — Скажи, когда ты летишь?

— Завтра утром… До Минвод…

— Тебя возьмут и привезут… Туда, к нашим.

Да, а потом было утро. Вернее, вечер и утро…

Да, вот еще что. В самом начале января 95-го я познакомился с Магомедом Угурчиевым. Тогда он работал в постпредстве Ингушетии в Москве. Где-то недели за две до этой командировки он пришел в «Литгазету». Во время январского штурма Грозного у него пропали два брата. Там, в Грозном, где он и его большая семья жили еще тогда, когда Грозный был столицей Чечено-Ингушской республики, и где они оставались жить и тогда, когда Грозный стал столицей независимой Чечни…

Рассказ его был страшен, и потому мы тут же напечатали крошечную заметку: «Исчезают люди»:

«В Чечне забирают мужское население. Берут их в основном представители Министерства обороны и МВД России, вывозят в Моздок, Ставрополь, Краснодар, Минводы. Там они находятся в изоляторах. Требуют от них, чтобы они признались в том, что они боевики Дудаева или шпионы Дудаева.

Вот факты, которые у нас имеются.

11 января задержали при выезде из Грозного ответственного секретаря ингушской республиканской газеты «Сардало» Ибрагима Угурчиева. На сегодня известно, что он находится в следственном изоляторе.

Еще пример. Сотрудник Ингушводстроя Чингисхан Амирханов сумел сбежать из моздокского изолятора. Сегодня он находится в Ингушетии. Ему в изоляторе отбили все внутренние органы. Эту информацию нам дал управляющий делами Совмина Ингушетии Асхаб Яндиев.

Еще один случай. 5 января пропал младший брат Ибрагима Угурчиева — Адам Угурчиев».

Да, я все это слушал, писал, но, честно признаюсь, тогда сам еще не пропускал через сердце все эти несчастья, обрушившиеся на тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей.

Да, и я летел вместе с Магомедом до Минвод (рейсы на все остальные города Северного Кавказа были уже отменены). Магомеду нужно было добраться до Грозного, чтобы найти следы своих братьев.

— Один брат даже не из Грозного, он живет в Сибири… Приехал в гости, а тут вдруг… Вышел из дома, его схватили… Где он теперь, как…

Слушая Магомеда, я тогда был уверен, что все будет в порядке… Найдутся братья… Отыщем… Не подозревая еще, что тысячи и тысячи людей канут в Чечне в безвестность. Так же, как и младший брат Магомеда, следы которого он не может найти по сей день.

Кстати, тогда, в полете, я услышал от Магомеда Угурчиева, как он представлял истоки всего российско-чеченского конфликта.

Дело в том, что он заканчивал московский Литинститут вместе с Яндарбиевым, который впоследствии сменил Джохара Дудаева на посту президента Чечни. Потом они долгое время занимали одну комнату в Союзе писателей Чечено-Ингушетии: один был консультантом по ингушской литературе, второй — по чеченской. (Вообще меня поражает, как много людей пишущих стали не описателями трагических событий, а людьми, о которых пишут: тот же Звиад Гамсахурдия, мой товарищ по «Комсомолке» Отахон Латифи, ставший одним из ярых таджикских оппозиционеров, Мавлади Удугов — как он сам сообщил мне однажды — провалился на журфак МГУ, а Шамиль Басаев, оказывается, пишет песни. Вот уж на самом деле, «как наше слово отзовется».)

И вот что я еще услышал от него тогда, в самолете:

— Казалось, что все делалось специально. При всей эйфории свободы, положение в республике было аховое: разгул преступности, экономический кризис, люди без зарплаты… Но как только популярность Дудаева падала, в Москве что-нибудь придумывали, чтобы ее поднять. То Верховный Совет призывал к экономической блокаде Чечни, то Руцкой требовал бомбежек Грозного. И каждый раз это происходило, когда рейтинг Дудаева приближался к нулевой отметке. И, как следствие московских решений, тут же его популярность резко возрастала…

Потом я еще не раз мог убедиться в подобной взаимосвязи московских политических решений с событиями в Чечне. Но честно признаюсь, до сегодняшнего дня я не могу дать себе ответ, где была заданность, а где — череда нелепых случайностей.

Но, наверное, так всегда и бывает в человеческой истории. Вспомним хотя бы насморк Наполеона, стоивший ему победы…

Ну, а тогда я летел в Минводы, приближаясь, приближаясь, приближаясь к манящему и пугающему миру войны.

Что, помню, меня удивило: среди моих попутчиков было много людей, которые через Минводы хотели добраться до Грозного, чтобы вывести оттуда своих родных и близких. Помню парня из Украины, по-моему, из Харькова. Он летел за сестрой. «А как же ты будешь добираться?» — спросил я его. В ответ он пожал плечами: «Я же не могу ее там оставить»…

Я понимал, что мне-то — куда легче. После звонка Михаила Егорова меня встретят. Меня привезут. Обо мне будут заботиться и меня оберегать.

Вообще-то при всех опасностях, которые случаются в нашей работе, нельзя эти опасности преувеличивать, а тем более — ими гордиться.

Все-таки журналисту легче, чем просто человеку без редакционного удостоверения, попадающему во всякие передряги. И потому, когда меня спрашивают, не боюсь ли я, не угрожают ли мне, и если угрожают, то как я на это реагирую, я отвечаю уже заготовленной фразой: «Этот вопрос для студента журфака».

Я на самом деле уверен, что наша профессия не опаснее жизни.

Да, а война все приближалась и приближалась. Вот уже выпущены шасси… Вот уже внизу игрушечные дома… Вот уже взлетная полоса… Трое в камуфляже возле трапа… «Пока, Магомед, надеюсь, что братья найдутся…» — «Удачи тебе…»

Мы ехали из Минвод в Моздок. О приближающейся войне напоминал лишь «Калашников» в руках у сержанта, который сидел на переднем сиденье военного «уазика».

— Ну как там? — спросил я у офицера из главка по оргпреступности МВД, которого послали меня встретить.

— Ничего хорошего… — ответил он и всю дорогу практически молчал, односложно отвечая на мои вопросы: «Да», «Нет», «Не знаю»…

Так начиналась моя первая чеченская командировка, впечатления о которой я довольно подробно изложил в статье, которую назвал: «За Родину? За мафию?»

О том, что не вошло в статью.

Первый вечер в Моздоке, где располагалась тогда главная военная база федеральных сил. Вагончик, в котором — штаб МВД. Знакомство с руководителем всех милицейских подразделений, начальником западносибирского РУОПа Юрием Прощелыгиным.

— Егоров сказал, чтобы я тебя не пускал в Грозный. Кого надо, сюда привезем…

— Все равно поеду…

— Ну смотри… Тебе виднее… — пожал он плечами.

Помню, что меня удивило в первый вечер.

Во-первых, то, что все, с кем я тогда встретился, ходили под псевдонимами.

Ночью мы пили водку с генералом Широковым. Но оказалось, что никакой этот генерал не Широков, а на самом деле — заместитель командующего внутренними войсками (впоследствии, после покушения на Романова, командующий) Анатолий Шкирко. Оказалось, что он сам родом из Грозного, куда его родители переехали после депортации чеченцев. Вот ведь какие изгибы судьбы случаются!

Какие-то бытовые вопросы, которыми все были озабочены. Например, приехал собровец из Грозного, чтобы выбить кровати. Потом, уже в самом Грозном, на молокозаводе, я убедился, какой праздник был у собровцев, когда эти кровати были наконец-то привезены.

Помню, какое раздражение вызвал у меня мужик из Главка по оргпреступности (оказалось, что лет пятнадцать назад, когда он еще был лейтенантом, мы с ним даже встречались), который был комендантом пассажирского вагона, одиноко стоявшего в поле: там я ночевал в первую ночь и потом, после возвращения из Грозного.

Он был первым из тех, кто сам в Грозном и не был, но считал себя человеком войны: много рассуждал о боевых действиях и командовал постояльцами вагона, как заправский прапорщик. Потом, когда я уже вернулся из Грозного, он поразил меня вопросом: почему я не взял справку, что побывал под обстрелом? «А на кой она мне?» — удивился он. — «Как на кой? В личное дело», — удивился он моему вопросу.

(Потом мне рассказали о проверяющем полковнике из Москвы, которому дали медаль только потому, что в Моздоке он по пьянке сломал палец, но за бутылку получил справку, что палец сломан в бою. «Чем дальше от фронта, тем больше героев…» — как поет мой друг Сан Саныч.)

Помню, как долго не мог уснуть в первую ночь. Стоял, курил, смотрел на звезды. Время от времени слышались выстрелы: это развлекались пьяные солдаты…

Да, еще помню командира тюменского СОБРа, который нервно плакал: в тот день он потерял половину своих ребят.

Еще помню, как время от времени к штабному вагончику подходили чеченцы, и тогда меня просили выйти на улицу покурить: как понимаю, это были милицейские агенты, или те, за кого их тогда принимали.

Как я писал в статье, из-за нелетной погоды ехал в колонне КамАЗов. Сначала в кузове, вместе с Юрой Прощелыгиным. Потом, по предложению Юры: «Давай, чтобы лучше видеть!», пересел в кабину последнего КамАЗа. Уже в горах, на подъезде к Грозному, наш КамАЗ застрял. Колонна ушла вперед. Помню, как занервничал собровец. «Тебе только оленей водить!» — зло бросил он водителю-якуту, который, как оказалось, за баранкой сидел всего три месяца.

Я делал вид, что, в принципе-то, ничего не боюсь, когда собровец нервно осматривал пугающие окрестности сквозь оптический прицел.

Потом все-таки тронулись и догнали колонну уже на подъезде к Грозному, где все поле было усеяно танками, время от времени стреляющими куда-то поверх дороги.

Тогда первый раз услышал выстрелы. Все было довольно громко.

В самом Грозном произошел очень смешной эпизод — меня арестовали.

— Давай, двигай на молокозавод, там штаб. А я — на «Северный», — сказал мне Юра Прощелыгин.

Я перебежал (да, именно так и было, потому что кругом слышались выстрелы) в другую машину — ремонтный фургон, на котором и въехал, не замеченный часовыми, на территорию молокозавода.

Было темно и грязно.

— Что вы здесь делаете? Как вы здесь оказались? — спросил меня небритый человек, у которого я попытался узнать, как мне пройти в штаб.

Я сказал, кто я и откуда.

— Я вас узнал, — зло бросил он. — Я вас спрашиваю, как вы здесь оказались?

Я начал объяснять, что приехал с Прощелыгиным, что тот уехал на «Северный», а меня послал сюда, что с ним можно связаться и что он все объяснит.

— Не знаю никакого Прощелыгина. Как вы оказались на территории воинской части. Черт знает, что происходит! — буркнул небритый человек, как оказалось, зам начальника штаба.

Меня отдали — до выяснения личности и не являюсь ли я дудаевским шпионом — под охрану парня из московского РУБОПа.

Мы мирно беседовали под потрескивание поленьев в печурке (прямо как в каком-то знакомом с детства кино), вспоминая общих знакомых. Тогда-то он мне и сказал, что не понимает, зачем его сюда прислали: каких здесь можно ловить преступников, когда кругом идет пальба?

Часа через два наконец-то все выяснилось, и сквозь несколько пролетов вниз, освещая ступеньки фонариком, меня провели в глубокий подвал.

Кровати в два ряда, длинный стол, карта на стене…

Поразил аскетичный ужин — ни капли водки. Вот, подумал я, мужики дают! Вот что значит война!

(Как потом, спустя два месяца, смеялся сам над собой и над ситуацией, которая вокруг меня сложилась. В редакцию приехал полковник Леша Покровский — тот самый, который меня арестовывал, и рассказал, как они все мечтали, когда я наконец-то уеду. «Нам тогда генерал сказал: «Попробуйте только выпить! Он же напишет!» Бедные мужики!)

Спать мне отвели (все-таки гость) в отдельной комнате. Там спал легендарный командир «Витязя» Герой России Лысюк и еще трое.

Среди ночи запищала рация: наблюдатель докладывал, что возле молокозавода крутятся подозрительные «Жигули».

— Давай… Только поосторожней… — сказал Лысюк своему заму.

Тот одевался, как космонавт: шлем, бронежилет, какие-то разные, непонятные для меня, собровские причиндалы.

— Если что, скажи собровцам, чтобы по нему шарахнули, — напутствовал его Лысюк.

Он вернулся через полчаса. Никто не уснул, пока он не вернулся.

Наутро я познакомился с полковником Юрием Зайцевым, командиром западносибирского СОБРа, и его ребятами.

Когда я уговорил его, чтобы они взяли меня с собой в их бэтээр, мне предложили одеться в камуфляж и надеть «сферу», то есть каску. Я отказался: нет, я человек гражданский. Правда, бронежилет нацепил.

Естественно, я отказался брать и автомат: если, не дай бог, что-нибудь случится, человек, найденный убитым не с диктофоном, а с автоматом, уже не может считаться журналистом. Даже посмертно.

Ну а потом была эта передряга, о которой я написал в статье.

Когда мы вернулись, ребята попросили вместе сфотографироваться.

Я удивился, когда спустя какое-то время получил из Новосибирска пакет с фотографиями. На одной я нашел трогательную надпись:

«Юрию Щекочихину на память в знак признательности за его вклад в построение правового государства. СОБР

Зап. Сиб. РУОП».

Вообще-то я рад, что жизнь свела меня с ребятами из СОБРа. Наверное, из-за того что жизнь постоянно ставила их в опасную ситуацию, да и сама жизнь постоянно оборачивалась к ним своей темной и грязной стороной, в них чувствовалась та сила — не показная, громкая и наглая, а спокойная, истинная, которая склеивает хрупкое наше существование и придает ощущение надежности.

Нет, они, естественно, не радовались тому, что оказались в Чечне. Больше того, вместе мы материли московских политиков и жалели необученных пацанов, брошенных в это кровавое месиво. Но раз они оказались на этой войне (хотя могу повторить то, что написал тогда в газете: не дело СОБРов участвовать в боевых действиях, они — специальные отряды быстрого реагирования — были созданы для борьбы с бандитскими группировками), то старались делать свое дело честно и основательно. Потому-то, наверное, я ни разу не слышал плохих слов в их адрес: их никто не обвинял в трусости, не кидал им вслед презрительно: «Мародеры», как, к примеру, называли омоновцев, да и в издевательствах на фильтропунктах они замечены не были.

Спустя примерно год, в разгар избирательной кампании по выборам в Госдуму, я вместе с Владимиром Лукиным прилетел в Новосибирск, чтобы поддержать «Яблоко». Позвонил Юрию Зайцеву: «Собери ребят. Я расскажу о нашей программе». Когда я пришел, в его тесной командирской комнате меня ждали ребята, с которыми мы познакомились в том военном грозненском январе. Водка на столе, колбаска порезана… «Только давай, не надо нас агитировать. Мы же виделись там…»

Была еще одна встреча со знакомым собровцем, уже московским. Совсем неожиданная и нечаянно сорвавшая одну, как мне тогда казалось, важную встречу.

Когда убили Влада Листьева, я начал самостоятельное газетное расследование, открыто объявив об этом по телевидению и сообщив номер своего редакционного телефона.

Это, конечно, отдельная история, в которой было немало захватывающих приключений.

Но однажды мне позвонили из МВД и сказали, что дело-то мы делаем хорошее, но для меня оно может плохо кончиться («И у тебя неприятность, и у нас лишний труп», — сказал зам министра), тем более что напротив окон моего кабинета, на чердаке дома на противоположной стороне улице, засекли не то наблюдателя, не то снайпера.

Так я начал ходить под охраной собровцев.

Первая наша встреча с этими ребятами, возможно, лишила нас важной информации, но с другой стороны, может быть, оберегла от какой-нибудь опасности.

Очередной телефонный звонок:

— Я хочу вам сообщить кое-что важное… Очень важное…

— Приходите в редакцию…

— Это исключено.

— Подходите к редакции. Я выйду на улицу.

— Это исключено.

— Где, когда? Я приду.

— У вас. В Переделкине. На перекрестке возле детского санатория, — услышал я, удивившись осведомленности моего собеседника о том, где я живу.

Мы договорились, что встречаемся на следующий день в одиннадцать утра.

— Один не пойдешь, — предупредил меня полковник из ГУОПа, входивший в следственную бригаду. — Тебя ребята подстрахуют…

Помню дорогу от дачи до перекрестка. Кто ждет? Что ждет? Приближусь ли я к разгадке или еще больше запутаюсь? Кто эти ребята, которые будут подстраховывать? Как я их найду? А они меня? И вообще, зачем все это? Бред какой-то…

Что-то такое, наверное, мелькало тогда в голове, пока я сворачивал со своей маленькой улочки налево и вдоль леса шел в какую-то неизвестность. А может быть, ничего такого и не мелькало. Просто шел на одну из тайных встреч, которых — учитывая специфику газетной специализации — в жизни было множество. Кстати, и меня страховали, и я сам страховал (это как нормальная техника безопасности), правда, обычно это были коллеги-журналисты или просто — близкие друзья. Представители государства меня страховали впервые в жизни, и уже это само по себе было интересно…

Гаражи, сейчас направо, снова налево… Вот он, перекресток… «Волга»… Она? Он?

Дверца «Волги» распахнулась… И выскочил парень, знакомый мне по Грозному, тогда, в январе…

Тот, кого я увидел в Моздоке, когда он приехал за кроватями для собровцев, базирующихся на молокозаводе.

— Вот так встреча! — обрадовался я.

Мы обнялись, и я стал спрашивать, как там ребята? Все ли живы? Никто ли не ранен?

Мы стояли рядом с «Волгой», которую даже юный дзержинец не перепутал бы с «конторской» (антенна на крыше, еще трое в машине), позабыв все правила конспирации.

А прямо на нас, на перекресток, на большой скорости мчался «мерседес» с затемненными стеклами. И не доезжая до нас, метра за два резко развернулся — и помчался в сторону Можайского шоссе.

— Лучшего места для разговора мы с тобой не придумали. На глазах у всех. Теперь, когда они увидели, что я пришел не один, они больше не приедут на встречу. Они не идиоты, — огорчился я.

— Да черт с ними… Если на самом деле что-то знают и о чем-то хотят сообщить — еще позвонят. А если нет — даже к лучшему, что они видели: тебя страхуют… Сам знаешь, какая сейчас жизнь…

Потом машина с собровцами отъехала в сторону, в тень деревьев. Я еще час одиноко бродил по перекрестку. Тот «мерседес» больше не приехал.

Правда, больше из тех мне никто и не перезванивал…

Эти встречи — уже после той первой чеченской командировки — не имеют отношения к тому, о чем я пишу сегодня и о чем вспоминаю, уже не сумея забыть, наверное, никогда.

Но чем дальше живу, тем больше убеждаюсь в том, как причудливо переплетаются события, происходящие в нашей сегодняшней жизни, как становятся для тебя одним-единым событием, в причинах которого ты пытаешься разобраться: кто виноват? такое время? такой человек? такая страна? ты сам?..

Ну ладно… Теперь о том, о чем тогда не захотел написать… Или не смог?.. Нет, все-таки — не захотел.

В Моздоке, в штабе нашей группировки, я познакомился с полковником транспортной милиции из Москвы.

— Вы не представляете, что здесь происходило при Дудаеве. Ни один поезд не мог пройти через территорию Чечни! Ни один! Как в гражданскую войну выходили целым селением, перегораживали железнодорожное полотно и грабили. Сейчас в чеченских квартирах можно найти целые склады!

Помню, он мне даже показывал справки: сколько поездов подверглись нападениям, сколько сотен тысяч тонн грузов исчезло из поездов, наконец, как часто нападали на пассажирские поезда.

Цифры я переписал в блокнот, думая, что они мне потом пригодятся.

Не пригодились, хотя у меня не было оснований сомневаться в их правдивости.

Больше того! Скорее, думаю я сегодня, не написал об этом больше интуитивно, чем сознательно.

Тогда, еще в январе, я чувствовал, что единственным доводом пропагандистов этой войны, чтобы объяснить солдатам и офицерам, для чего их сюда бросили, был один: мы воюем против криминального государства (так как мало кого можно убедить в идее «восстановления конституционного порядка»). Не бьем народ, а укрепляем Россию. Потому-то мне не хотелось присоединяться к этому хору.

Второй опущенный мною эпизод был более серьезным, и я не привел его совершенно сознательно.

В двух шагах от молокозавода находился пункт Красного Креста.

Вот и звоны плывут колокольные

Над полями, березами грустными.

Почему мы не птицы вольные?

Разве наша вина, что мы — русские?

Каждое утро возле него собиралась толпа, уже не обращающая внимание на то, что происходило вокруг. У них не было лиц — только тени от лиц. Они не перебегали дорогу под свистами пуль — они медленно проходили сквозь пули. С такой же отрешенностью во взглядах они тащили на тележках и муку, которая досталась им в качестве гуманитарной помощи, и укрытые мешковиной трупы своих родственников. Были это в основном женщины, дети, старики, старухи. В подавляющем большинстве, естественно, не чеченцы, которых родственники сумели увести в горные селения — подальше от войны.

Я подошел к ним. Меня узнали. И первое, что я услышал:

— А что же ваш Ковалев не боролся за права человека, когда нас за бесценок заставляли продавать квартиры? Когда издевались над русскими? Когда каждую ночь могли ворваться в наши дома?

Я понимал состояние этих людей, когда они чуть ли не с кулаками бросились на меня. Я верил им, когда они меня спрашивали: «Почему Ковалев пришел к нам в сопровождении охраны Дудаева?» Я даже старался их понять, когда слышал, что наших солдат встречали как освободителей, хотя уже тогда знал, что мародеры не различали дома, в которых жили чеченцы и в которых жили русские.

Но я также знал, что не могу об этом писать.

Даже не потому, что с огромным уважением относился и отношусь к Сергею Адамовичу Ковалеву и убежден, что каждый его поступок — поступок честный, искренний и мужественный.

Нет, именно тогда, в январе 95-го, именно на Сергея Ковалева, председателя Комиссии по правам человека при президенте, виновники войны и виновники трагедии Грозного пытались свалить все свои ошибки, все свои преступления, всю свою военную бездарность.

— Зачем он сидел в дудаевских подвалах? За кого он? — матерясь, спрашивал меня в Грозном до смерти уставший майор.

— У каждого своя профессия. И свое призвание. На этом построено любое общество — на борьбе противоположностей. Ковалев честно делает свое дело! — пытался объяснить я ему.

— А, пошли вы… — зло бросил он мне в ответ.

Напиши я тогда это — и статья получилась бы не против тех, кто затеял эту войну, а лично против Сергея Адамовича. Но таких статей хватало и без меня.

Сейчас, повторяю, я не хочу ничего, ни единого слова менять в тех репортажах, которые были опубликованы.

Но, естественно, от командировки к командировке, от встречи к встрече менялось мое отношение — нет, не к самой войне, а к тому, что происходило вокруг этой идиотской и кровавой войны.

Потому сейчас хочу дать объяснение тому, что тогда напечатал.

Так, допустим, сумма, которую, по словам парня из подмосковного СОБРа, получали разные иностранные наемники за каждого убитого спецназовца — до 1000 долларов, так же, как и то, что за каждым наемником следили по два чеченца, — все это из области обыкновенных фронтовых легенд. Точно так же, как истории, повторявшиеся из публикации к публикации, о неуловимых «белых колготках» — эти «колготки» проходят через все подобные войны: о них все рассказывают, но никто их не видел.

Но чеченской войне (точно так же, как войне в Абхазии или в Таджикистане или в той же Югославии) непременно сопутствовали истории, повторяющиеся из уст в уста, и каждый рассказчик утверждал, что видел все своими глазами: так, к примеру, вся эта жуть, что чеченцы кастрировали наших захваченных в плен солдат.

Никакого медицинско-документального подтверждения, как не искал, так и не нашел.

Любопытным оказалось продолжение с якутским золотом, поставленным в Чечню.

Спустя несколько дней после публикации мне позвонил Валентин Логунов, мой бывший коллега по межрегиональной депутатской группе на Съезде народных депутатов СССР. Оказалось, что он стал помощником якутского президента Николаева и что в Якутии уже проведено расследование по поводу моей публикации.

— Ну и что?

— Контракт такой существовал, но сама эта фирма была организована одним мошенником и, естественно, никакого золота не поступало.

Так мне сказал Валентин Логунов.

Не знаю, не знаю…

По крайней мере, Генпрокуратура направила в Якутию своих следователей. Чем кончилось расследование — не знаю. Мне не сообщили, да я уже и сам не интересовался.

И еще одна цифра, которую я привел в том своем первом репортаже: около трех тысяч только убитыми на 6 января.

Помню, тут же после публикации ко мне в Переделкино приехали «Вести», и эту цифру потерь я озвучил в вечернем эфире. На следующий день я ждал официального опровержения — не дождался. И на следующий день. И на следующий.

Думаю сейчас, что эта цифра — точная.

Именно тогда почти полностью полегла Майкопская бригада. Такая же судьба постигла злополучную 201-ю.

А зачем их туда посылают,

Матерей-то опять не спросили.

Почему вас всегда убивают,

Самых лучших и самых красивых.

Мне рассказывали про маму солдата, которая бродила по военной базе в Моздоке, дергая за рукав каждого проходящего начальника и показывая справку, на которой было написано: «… в списках живых, убитых, раненых, пропавших без вести не значится». Справка была написана под копирку, а имя и фамилия, как всегда в подобных бюрократических документах, вписаны от руки.

— А где служил ваш сын? — спросил ее полковник Александр Чикунов, когда она подошла и к нему на пороге госпиталя, где он лежал.

— В Майкопской бригаде…

«Я не мог смотреть ей в глаза», — расскажет мне потом Саша…

Тогда, в Грозном, очевидцы январского наступления рассказали мне, как и что это было. С того января я узнал много новых подробностей того, как и почему погибали необученные пацаны под началом полуобученных генералов. Но вот совсем недавно, летом 97-го года, от Саида (о нем речь еще впереди) услышал слова, которые по сей день звучат во мне:

— Я помню, в Старопромысловском районе улицы, как горохом, были усеяны телами солдат.

Как горохом…

Поздней весной Комитет по обороне Госдумы провел полузакрытые слушания о причинах гибели российских военнослужащих в Чечне. Кроме стыда, я ничего не испытал на этих слушаниях: по логике высшего военного генералитета, если бы не плохие солдаты и плохие офицеры, то хорошие генералы непременно бы эту войну выиграли.

Сколько там наворочено —

 Не прикроешься строчками.

И опять нас во всем винят.

Только не предавай меня, Родина,

Не предавай меня.

Я не мог все выдержать до конца. И не только я. Майор Вячеслав Измайлов и полковник ВВ Александр Чикунов, участники этой войны, тоже ушли раньше с заседания.

За генералов стыдно…

После той январской бойни никто из наших генералов так и не нашел в себе мужества сказать: «Хватит! И так уже много ребят мы положили за несколько дней войны. Как горох…»

Потом, уже намного позже, в Грозном, когда был установлен маленький хрупкий мир, я увидел Василия Ефимовича Сидорова, который спустя полтора года после гибели нашел останки своего сына Андрея. Я написал и об этом в «Новой газете». Мне позвонили из Минобороны, с «горячей линии» — спецтелефона, по которому родители пытаются отыскать следы своих пропавших сыновей, — и сообщили, что рядовой Сидоров в списках Минобороны не числится.

— Как не числится?

— Значит, он был в строевых списках. Или его забыли вписать… — грустно вздохнул мой собеседник из Минобороны.

И таких примеров — множество. Посылали из других частей. Чтобы скрыть потери, тасовали пацанов, как колоду по разным частям. Меняли записи в военных билетах. Обманом отправляли в Чечню (как однажды рассказал Сергей Смирнов, корреспондент «Новой газеты», о «батальоне сирот», который специально готовили для Чечни, в уверенности, что их никто не хватится — некому).

Тогда, в январе 95-го, я еще не знал всю меру этой подлости…

… — Надо попробовать улететь с «Северного». Что-нибудь оттуда должно идти, — предложил Юрий Зайцев.

Меня провожали. Точно так же, как сами провожаем гостей в Москве — из центра в Шереметьеве.

Только ехали на бэтээре.

Я сидел сначала на броне, чтобы еще раз окинуть взглядом окрестности.

«Дороги становятся час от часа безопаснее, многочисленные конвои — излишними… Вокруг нас ехали 60 казаков, за нами тащилась заряженная пушка с зажженным фитилем…»

Разбитая дорога, хлопки выстрелов, канонада за Сунджей, труп у дороги, еще один, еще… Навстречу, на такой же огромной скорости, как мы, промчался бэтээр, на котором развевался красный советский флаг и откуда несся на всю мощь какой-то шлягер… Не то «На-На», не то Люба Успенская… Черт их разберет…

Генералы — они тоже разные:

Кто в окопах с бойцами — красивые,

В кабинетах — те безобразные.

Потом спустился вниз, под броню. Помню двух собровцев, припавших к пулеметам у амбразур. Какой-то перелесок с перерубленными снарядами деревцами…

Потом «Северный». Один блок охраны, второй, третий… Спросили у генерала, одетого в новенький камуфляж, есть ли что-нибудь на Моздок? Он, как мне показалось, брезгливо покосился на грязный камуфляж Юры да и на мои черные от грязи джинсы и бросил: «Узнайте там… Там генерал» — и важно кивнул по напоавлению аэповокзала.

Помню какой-то плакат на выщербленной от пуль стене аэровокзала: не то «Миру — мир», не то что-то про нерушимую дружбу народов.

Оказалось, что должен лететь зам командующего ВВ Анатолий Шкирко, с кем мы полночи просидели на базе в Моздоке.

Потом — полет. Тоже пулеметчик в хвосте Ана. Потом — Моздок. Долгое ожидание — будет борт на Чкаловск или не будет. Полет — вместе с «грузом 200» и ранеными. Знакомство с Сан Санычем, о котором я расскажу отдельно. Чкаловск, редакция, ребята ждали с бутылкой водки. Ночью писал статью и отмачивал от грязи джинсы.

Спустя несколько дней в редакционной бухгалтерии меня спросили, есть ли у меня квитанция за гостиницу. Я посмотрел на эту тетку как на сумасшедшую.

Так закончилась первая чеченская командировка.


Блокнот первый Год 1995-й | Забытая Чечня: страницы из военных блокнотов | Блокнот второй год 1996-й