home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Блокнот пятый: год 1999-й

На нас ничья вина,

Нас просто меньше стало.

Жестокая война

Возьмет еще немало.

Темен и страшен оказался этот 99-й…

Все предчувствовали, что он может быть последним для ельцинской эпохи, хотя никто не мог предсказать точно, сколько она может еще продлиться.

Весь год прошел под знаком премьерской чехарды — Примаков, Степашин, Путин, да еще Аксененко, который после Примакова. Выскочил, как черт из табакерки: помню слова Селезнева в Думе, когда все ждали пакет из Кремля с именем нового назначенца: «Президент предлагает Аксененко». Но в пакете оказалось имя Степашина, и в Думе долго шутили по поводу испорченного слуха у спикера…

Ну уж ладно — чехарда с премьерами, показавшая хрупкость власти Ельцина, его личные шарахания то ли от бессилия, то ли от усталости уже немолодого человека.

Год 1999-й принес в Россию страшные, кровавые сюрпризы, от которых мы не можем опомниться и по сей день: взрывы домов в Москве, в Волгодонске и, наконец, неожиданное нападение на Дагестан банд Басаева и Хаттаба.

В том августе, когда так шарахнуло, мне дважды на протяжении двух недель пришлось побывать в Дагестане, поэтому соединю два отчета о двух командировках.

Первый:

«В ночь с пятницы на четверг началась гроза. Громыхало в небе так, что закладывало уши, вполнеба пылали молнии, какие можно увидеть, наверное, только здесь, в южном небе тревожных кавказских предгорий.

Рейс Махачкала — Москва снова откладывался, который уже раз за этот день.

— А мы только что переводчика Хаттаба привезли, да еще двух раненых, — сказал пропыленный омоновец, с которым познакомились в аэропорту.

— Раненых наших? — спросил я.

— Раненых, — бросил он и отошел к своим, таким же пропыленным и небритым людям еще одной кавказской войны.

Несмотря на грохот и молнии в небе, приземлился тяжелый транспортный самолет — уже пятый за последние несколько часов, насколько я сумел их сосчитать.

И эти самолеты, и множество омоновцев в аэропорту, не только с автоматами, но и с «мухами», и сама Махачкала, где присутствие людей в защитном камуфляже куда заметнее, чем раньше, во время прежних поездок в Дагестан и даже во время чеченской войны, — все это для августа 99-го года куда более грозовые признаки, чем любые природные катаклизмы. Но даже солнечное затмение, которое я наблюдал через черное стеклышко — мне дал его парень из СОБРа, — не вызвало никаких ассоциаций с событиями, которые вновь потрясали Северный Кавказ и всю Россию…

В этой командировке меня, честно, совершенно не занимали военные сводки, идущие с полей, точнее, с гор сражений против вторгшихся через перевал Снежный хаттабовцев и басаевцев: во-первых, сводки эти с регулярной переодичностью сообщаются во всех теленовостях, а во-вторых, с некоторых пор победные генеральские сводки у меня уже не раз ассоциировались с победой над здравым смыслом.

Что, Дагестан тоже «уходит»? На карте появилась новая Чечня? Россия опять втягивается в безнадежную кавказскую войну, повторяющую, как в зеркале, недавнюю бойню, в которую втянули нас президент и его горе-куропаткины? Чтобы ответить на эти совершенно наивные вопросы, я и прилетел в Махачкалу.

Встретился с председателем Госсовета республики Магомедали Магомедовым, с депутатами, аналитиками и сотрудниками спецслужб. Целый вечер просидели с мудрым Расулом Гамзатовым, чей авторитет в Дагестане непререкаем. Разговаривал с десятками людей, не обладающих кабинетами и властью, а просто живущих здесь и не собирающихся никуда из Дагестана уезжать.

Так вот, первое: Дагестан «не уходит», новой Чечни на российской карте не появится. Чтобы такое произошло, кремлевским политикам надо было бы, как минимум, громогласно объявить о «восстановлении в Дагестане конституционного строя». Как, собственно, и было в Чечне, где бессмысленными бомбежками городов и аулов, жесточайшими «зачистками» селений, фашистскими фильтлагерями, убийствами десятков тысяч жителей просто за то, что они чеченцы, заставили множество людей, и не помышлявших об отделении от России, принимать каждого русского за оккупанта и захватчика.

У каждого, с кем пришлось увидеться в Дагестане (не только во время последней командировки, но и во многих предыдущих), свой ответ на вопрос, почему Дагестан был и остается частью Российской Федерации. Для политической элиты это прежде всего вопрос сохранения власти. Для коррупционеров и бандитов (что, в принципе, совсем не означает, что одновременно они не входят и в политическую элиту, чем, правда, сегодня никого не удивишь на наших пока еще бескрайних просторах) — возможность превращать деньги из федерального бюджета в королевские особняки на Каспии: случайно ли Дагестан одна из самых дотационных республик в составе России? Но большинство людей, не примыкающих ни к тем, ни к другим, не способны даже представить свою жизнь по законам шариата, а уж тем более по ваххабистским установлениям того же Хаттаба. (В одном из «горячих районов», куда проникли боевики, ваххабитов поддерживают аж 250 человек из 2500 жителей, в другом — аж 150 из почти 5-тысячного населения.)

Чего я только не наслушался! От «попробуй заставь мою жену надеть паранджу — скорее сам ее наденешь» до совсем уже экзотического: «Какие-то негры нас хотят захватить». «Неграми» оказались суданцы, которые тоже пришли с Хаттабом. Запомнились слова Расула Гамзатова: «Как можно себе представить жизнь без «Войны и мира» и без «Преступления и наказания»? Но даже люди, для которых русская литература не является потребностью каждого дня, в жизни, в быту не могут обойтись без русского языка, соединяющего десятки национальностей Дагестана.

Нам, живущим на среднерусских просторах, все одно, что Чечня, что Дагестан. Но принципиальное различие в устройстве этих республик как раз в том, что Чечня фактически мононациональна, а Дагестан многонационален — «дагестанской нации» просто не существует в природе. Потому-то, когда Надыр Хачилаев со своими сторонниками занял здание Госсовета в Махачкале, серьезно он не был никем поддержан по одной причине: ни один из влиятельных национальных этносов за ним не стоял. Лозунгов о борьбе с коррупцией власти оказалось явно недостаточно, чтобы вывести на улицу тысячи людей.

(По нашему географическому кретинизму нас опережают разве что американцы. Не забуду, как в Нью-Йорке один университетский профессор долго уговаривал меня перестать бомбить Южную Африку. «Чего?» — никак не мог я его понять. — «Ну эту Чечню»).

Это — попытка дать ответ на первый наивный вопрос. Теперь — на второй.

Видим ли мы самих себя в зеркале чеченской войны?

Нет.

Вспоминаю, да разве это можно забыть, все свои поездки туда, в Чечню. Ни разу ни от кого из чеченцев я не слышал: «Спасибо вашей армии за то, что она здесь». Только одно: «Уходите, пожалуйста, уходите». От их вождей до их полуграмотных дедушек.

Зато в Дагестане ни разу ни от кого не услышал: зачем здесь ваши солдаты, ваши вертолеты, ваш спецназ?

«Против нас совершена агрессия. Мы ждем помощи от федерального центра», — убеждал меня М. Магомедов. Ну ладно, он председатель Госсовета… Боевики, проникшие в Дагестан, никому, кроме нескольких сотен сторонников ваххабитов, здесь не нужны. Они проникли сюда силой. Они хотят здесь установить свои порядки точно так же, как Кремль — в Чечне, даже если эти порядки неприемлемы для тех, кто здесь живет. Потому-то даже Надыр Хачилаев, главный противник сегодняшней официальной Махачкалы, не толкает своих сторонников на помощь Хаттабу и Басаеву, хотя, как я знаю, и с тем и с другим находится в прекрасных отношениях.

И еще об одном обстоятельстве.

Как только стало известно о нападении боевиков Хаттаба на Дагестан, мгновенно начали говорить, в том числе и московские официальные лица, о Чечне и чеченских боевиках.

В Махачкале я увидел Евгения Баранова и Виктора Швагериуса, корреспондентов ТВ-6 (с ними мы совсем недавно работали в Югославии), только-только вернувшихся из района боевых действий. По их словам, состав боевиков весьма интернационален: наемники из Саудовской Аравии, из Пакистана, из Судана. Естественно, есть и чеченцы, но они по большей части тоже наняты как командиры, имеющие боевой опыт. А основная сила ваххабистского движения — жители Дагестана, прежде всего — молодежь, подготовленная в ваххабитских лагерях.

И я вспомнил, как накануне днем Айнудин Асадулаев, полковник ФСБ, недавно ушедший в отставку, рассказывал с горечью, что еще в 92-м году он предупреждал и Махачкалу и Москву о том, как и чему учат дагестанскую молодежь в Саудовской Аравии, Иордании и Малайзии.

— Вот, кажется, и научили…

Реакции на его информацию не было никакой.

«Мы всегда боремся не с палкой, а с тенью от палки», — сказал мне Расул Гамзатов.

Да, мудрый он человек. Особняки дагестанской знати под усиленной охраной. Вот дом вице-премьера, вот дом министра, вот дом мэра, объясняет мне мой попутчик. Когда-то, всего два года тому назад, один высокопоставленный дагестанский чиновник чуть было не устроил мне специальную экскурсию по городу под туристским девизом: «Вперед к инвестициям!» Потом, видимо, мужество ему изменило… а может, просто не хватило времени?

Вспомнил жуткую бедность в тех селах, где сейчас идут бои: когда-то залетал туда на вертолете.

Узнал, что все громкие истории о борьбе с коррупцией в Дагестане, провозглашенные полгода тому назад, постепенно ушли в песок. По крайней мере, никто в городе в этом не сомневается.


И — вторая командировка. Всего лишь день назад это еще были живые люди. А теперь их тела были небрежно свалены в разрушенной будке автозаправки на окраине села Карамахи, о существовании которого мало кто знал до начала очередной кавказской войны.

Я вдруг почувствовал, что сам начинаю привыкать к таким картинкам (какая это по счету моя командировка на войну? Пятая? Десятая? Если бы мог такое представить себе в юности — лучше бы даже не становиться журналистом!)

Тела девяти боевиков собрали в подвалах разрушенных авиацией домов этого села, за которое целую неделю шел бой.

— Сволочи! — говорит местный ополченец. — Трое из них прятались в подвале среди женщин и детей. За их спинами. Моих троих уложили. И одного пацана из федералов. Ему оставался до дембеля один день.

У битые — люди явно не местные. Один из них — негр. Местные пособники «вахов» — так здесь называют ваххабитов — из села ушли. Два дома и сейчас еще объяты пламенем: им не простили.


В Дагестане я был со своими коллегами по Госдуме, заместителями председателя Комитета по обороне Алексеем Арбатовым и Николаем Безбородовым и советником министра по делам национальностей Юрием Солдатенковым. Очень помог Курбан Кубасаев, руководитель дагестанского Управления Министерства РФ по антимонопольной политике. Мы побывали везде, куда можно было попасть. Иногда нас предупреждали: «Дальше не надо. Там снайперы». Иногда — равнодушно бросали: «Если прорветесь — значит, вам повезло».

Нам повезло: ни одна пуля не оцарапала машину.

Многим, очень многим повезло меньше: дагестанская война унесла новые и новые сотни жизней наших ребят.

В Новолахский район мы приехали спустя два часа после того, как десантники взяли очередную высоту.

— Сколько ребят погибло? — спросил я у заместителя командира полка.

— Шестнадцать…

Вечером из теленовостей я узнал, что погибло всего двое…

Опять ложь.

Точно так же, как это постоянно происходило в Чечне, основные потери понесены от своей же авиации.

— Сколько людей погибло при штурме Карамахи? — спросили мы у Магомеда Исмаилова, начальника дагестанского РУОПа, чьи бойцы брали это село.

— Честно сказать или как? — грустно спросил он нас.

— Честно…

— Сорок процентов — от нашей авиации…

Об этом говорят все, включая и командующего группировкой внутренних войск генерал-полковника М. И. Лубенца: «Мы были вынуждены отказаться от авиации. Не умеют ребята работать».

Мы молились тогда,

Что, даст Бог, устоим.

Разгулялась там смерть

 Беспредельно.

А еще артиллерия —

По своим.

Может — случай,

А может — прицельно.

И еще одна ложь: официально сообщалось, что солдатам и офицерам будут платить чуть ли не восемьсот рублей за каждый день боев. А получают они по двадцать два рубля командировочных. Как раз на пачку сигарет. У боевиков множество английских снайперских винтовок — у наших две на весь Дагестан. Не говоря уже о том, что задолго до этих событий в мятежные села спокойно ввозили тяжелое вооружение.

Но теперь — о самом главном.

Не было ни одного человека, от офицеров федеральных войск до ополченцев, кто не сказал бы нам о странностях этой войны.

Во-первых, все, что произошло, планировалось давно и открыто.

В тех же Карамахи власть уже несколько лет принадлежала ваххабитам.

Однажды местные жители в клетке доставили в Махачкалу ваххабистского идеолога. И что? Его просто отпустили. Я видел конспекты слушателей ваххабитских центров. Там не было ни слова о вере, о религии — только о том, как взрывать, как нападать на армейские подразделения, как минировать, как уходить от преследования, как брать заложников.

Мне рассказали: недалеко от селения Губден ваххабиты организовали в заброшенной ферме школу для трехсот молодых слушателей. Местная власть никак не отреагировала. Выгнали их оттуда местные жители. То, что был дан коридор для выхода боевиков Басаева и Хаттаба, чистая правда. Да и не только их.

Чтобы Радуев выехал на лечение в Турцию, ему дали зеленый коридор по всему Дагестану. Чуть ли не с мигалкой впереди. Хаттаб много раз оказывался на мушке у местных омоновцев, но всегда в последнюю минуту поступал приказ: не стрелять! Что он постоянно бывал в Карамахи — знали все. И что? Да ничего!

Ни-че-го!

Нет человека в Дагестане, который не называл бы Березовского главным виновником войны.

Но что ответишь на постоянные вопросы:

— Вы что там, в Москве, не можете с ним разобраться?

Все, включая руководство внутренних войск, говорили о том, что граница практически открыта: через Грузию и Азербайджан спокойно проходят сотни машин с оружием для боевиков. Беспрепятственно летают вертолеты без опознавательных знаков. И что? Да тоже ни-че-го! На что рассчитывали боевики?

На усталость людей в Дагестане от повсеместной коррупции властей. Здесь покупается каждая должность (устройство на работу в милицию — 5 тысяч рублей, следователем в прокуратуру — 50 тысяч. О должностях министров и вице-премьеров я уже и не говорю).

Это счастье, что народ Дагестана простил властям их нескончаемые взятки — потому что оказаться под властью еще более страшного зла ему, народу, было еще тяжелей.

И еще о нашей пропагандистской лжи.

И из телерепортажей, и уже на месте, от наших военных, мы слышали о дотах, дзотах, о разных бетонных сооружениях, из-за которых так затянулась военная операция. Но обошли все село Карамахи — ничего этого не увидели. Затяжная операция, стоившая жизни многим российским солдатам, — опять-таки от беспомощности нашей армии.

Слов не хватает, что же с ней стало…

Одна трогательная деталь. Сколько раз слышал:

— Русских мальчишек жалко — у вас же в семьях один-два ребенка. А у нас — четыре-пять. Пусть уж лучше наши воюют…

Я не знал, что ответить. Только обнимал людей, которые мне это говорили.

Трудная была эта командировка.

Почему-то все время перед глазами картинка из Карамахи: черная корова с пробитым осколком боком бредет по селу, осторожно обходя убитых коров.

…Сейчас просто не вспомнить, почему в первый раз мне не удалось добраться до мест боев в Новолахском районе: то ли не было оказии, то ли кто-то не пустил.

Но когда — уже вместе с коллегой-депутатом Алексеем Арбатовым и генералом Юрием Солдатенковым (в то время — советником министра по делам национальностей) — прилетел туда второй раз, то попросил своего старого знакомца Курбана доставить нас в Карамахи, Чабан-Махи, в Новолахский.

Мы поехали на его «Волге», имея на четверых один «Макаров» (оказывается, среди местных начальников, включая людей из ФСБ, поднялась в тот день дикая паника из-за неожиданного исчезновения двух депутатов).

Каждое дагестанское селение, мимо которого мы проезжали, охранялось местными ополченцами. Нас пропускали дальше только после тщательной проверки документов. Иногда дорога была перегорожена баррикадами из мешков с песком, хотя до «передовой» было еще очень и очень далеко. И мы понимали: никаким чужим пришельцам здесь не пройти.

Наконец добрались в Карамахи. Здесь еще постреливали. Канонада в горах.

Кто-то нам объяснил, как найти штаб генерала Лубенца, командующего Северо-Кавказским округом внутренних войск. Штаб оказался на вершине холма. «Волга» наша застряла в грязи, и мы пошли наверх, скользя по мокрой жиже.

Штаб занимал большую палатку. Генерал несказанно удивился столь нежданным гостям. Поговорили, попили чаю… Тут произошла сцена, для командующего, как я понимаю, не очень приятная. Его вызвали из палатки, мы вышли следом за ним. Его ждали несколько местных стариков: «Товарищ генерал, — обратился к нему один из них, видимо, самый уважаемый. — Ковры увозят, телевизоры увозят…» — «Какие ковры? Какие телевизоры?» — растерялся генерал. — «Грузят на броню и увозят… — объяснил старик и добавил: — Тоже, понимаешь, грабят…»

Генерал мельком взглянул на нас с Арбатовым. «Это наверняка не наши, это армейские», и тут же — старикам: «Точно, говорю, не наши. Нашим мы за это головы отрываем», и кому-то из своего окружения: «Сбегай, разберись!»

А когда старики ушли, снова — нам: «Мы за это точно головы отрываем…»

Мы ничего не ответили, так как во время чеченских командировок уже привыкли к виду танков, покрытых коврами… Там же, в штабной палатке, кто-то из офицеров показал мне пачку новеньких российских загранпаспортов, найденных у убитых боевиков: сплошь арабские имена, а на одной из фотографий — даже совсем черный.

— Найти бы этого козла в Москве, который снабдил их российскими паспортами! — зло бросил полковник.

Позже, в Москве, я попытался найти этих «козлов». И от высокого чина в МВД услышал совершенно фантастическое объяснение: «Да, в Чеченскую Республику было передано тридцать тысяч чистых бланков российских загранпаспортов! Как и в другие субъекты федерации: вы же не будете отрицать, что Чеченская Республика — часть России, или вы уже ее отделили?»

(Этот разговор был похож — точь-в точь — на беседу с другим чиновником из правительства, который произошел намного раньше, в августе 96-го, в разгар первой чеченской кампании. Ко мне попал документ, из которого следовало, что двести миллионов рублей из госбюджета перечисляются в Чечню только по двум статьям: «на экологию и рыболовство». Взбешенный, я приехал в Белый дом: «Вы хотя бы телевизор включите! Там же война! Какая экология, какое рыболовство, если в реке Сунже плавают трупы, а не рыбы!» А в ответ услышал: «Чечня — часть Российской Федерации, или вы с этим не согласны?»)

О святая наивность! И деньги тоже немаленькие…


В самом ли деле нападение банд Басаева и Хаттаба на Дагестан было как снег на голову? Почему дагестанская милиция и местные ополченцы вынуждены были в одиночестве оказать сопротивление им? Где были наши внутренние войска? Почему никто не знал и не предполагал — где же была наша разведка? — что здесь скоро начнется?

Но, как я уже говорил, спецслужбы год за годом сообщали об опасности, которая нависла над Дагестаном из-за хитроумной работы исламских эмиссаров с местной молодежью. Этой информации то ли не верили, то ли не придавали ей значения. Сам Сергей Степашин, еще в качестве министра внутренних дел, побывал на месте и во всеуслышание заявил, что ничего страшного в ваххабитах нет — люди как люди. Даже принял в подарок от них бурку, которую, как он сказал мне впоследствии, передал в музей МВД. Но еще интересней другое!

По дороге из Махачкалы в Карамахи, приближаясь к местам боев, остановились у минометного расчета, расположившегося под небольшой горкой.

— Мимо ехал Хаттаб на машине, я хотел открыть огонь — мне запретили, — рассказал молодой старлей.

— Кто запретил? Звание, должность, фамилия?! — потребовали мы.

— Ну не могу я этого говорить! У меня есть командиры! — понуро ответил парень…

Я говорил со многими участниками этих боев — и все в один голос рассказывали: «Ушли спокойно, как на параде. Хаттаб на «лендровере», Басаев — на джипе… С ними боевики — на КамАЗах…

Повторяю, слышал это от многих. И уже не могу не поверить истории, которую мне рассказали совсем недавно: в день отхода из Дагестана самолеты в Ростове, как специально, остались без «горючки», а над колонной Хаттаба и Басаева спокойно барражировали российские вертолеты.

Могу и в это поверить. Точно так же, как очень скептически отношусь к теориям о неких «козьих тропах», по которым Хаттаб и Басаев ушли в Чечню (так объясняют мне различные московские начальники в больших погонах).


Да, они покинули Дагестан целыми и невредимыми. Контртеррористическая операция была завершена — и запущен механизм новой, большой войны.

Кто повернул этот ключ? Почему не прислушались не только к Григорию Явлинскому, который неоднократно заявлял, что надо дойти до Терека, до предгорий (где живет лояльное к России население) и там остановиться, но и ко многим боевым генералам, которые тоже доказывали, что лозунг «Вперед, на Грозный!» обернется слишком большими жертвами и слишком затяжной войной?

Узнать, как принималось это решение в тайных коридорах Кремля, очень трудно: все, кто мог давать такие советы, пока еще при должностях и постах.

Но после первой чеченской войны я собрал у себя, на даче в Переделкине, некоторых людей, кто тогда, в конце 94-го, присутствовал при том решении Ельцина: «Вперед, на Грозный!»

Тогда я был автором и ведущим одной телепередачи на первом канале (потом она была запрещена, как мне сказали, лично Березовским) и у меня осталась стенограмма этой встречи. Кое-что могу процитировать:

«Свидетельствует Рамазан Абдулатипов:

— Четырнадцатого декабря я написал записку президенту о том, что мы идем неправильным путем и фактически восстанавливаем против себя весь чеченский народ, что надо отказаться от тех людей, которые уже дискредитировали себя нелепыми политическими решениями и что переговоры надо вести с каждым лидером, с каждым, кто считает себя лидером, и таким образом растворить Дудаева среди других лидеров.

— И эта записка попала к Ельцину?

— Да… Тем более что накануне у меня побывали лидеры религиозных движений, старейшины… Они просили на три дня объявить перемирие, для того чтобы войти в контакт с Дудаевым. Они даже так мне сказали: «Если Дудаев не пойдет на переговоры, то мы выйдем на прямой диалог с народом, минуя его». И об этом я тоже написал в записке к Ельцину. И Ельцин объявил перемирие на два дня, начиная с пятнадцатого декабря.

— Был ли неожиданным для вас приказ о предновогодней атаке?

— Дело в том, что в конце декабря я вышел на связь с председателем парламента Чеченской Республики Идиговым (хотя меня до сегодняшнего дня ругают за то, что я его так называю, но для меня главным было не как его называть, а насколько он способен на переговоры). Через сутки Идигов мне позвонил: да, мы готовы идти на переговоры. Я получил фактическое разрешение на переговоры от Шумейко и через него — определенную поддержку и президента. Мы подготовили программы переговоров, согласовали их с Ковалевым, Пономаревым, Зюгановым, Лысенко и многими другими депутатами Госдумы. И должны были вылететь двадцать седьмого декабря в Махачкалу, чтобы начать переговорный процесс. Но неожиданно нам сказали: с вылетом надо повременить.

— Кто сказал?

— Официально с нами встретился Егоров (в то время — председатель Совбеза или глава президентской администрации, уже подзабыл. — Ю. Щ.) и сообщил, что Совет безопасности поручил провести переговоры ему и Степашину и переговоры могут быть только об одном — о капитуляции. Я ответил ему: «С предложением о капитуляции на Кавказ ехать нельзя. Можно заранее предположить, чем это кончится». Тогда я понял, что у партии войны уже есть свой план… Самое страшное, что президент стал заложником тех людей, которые обещали ему в течение недели обеспечить скорую победу над Чечней.

Свидетельствует член Президентского совета (в 94-м) писатель Юрий Карякин:

— Двадцать седьмого декабря девяносто четвертого года шло заседание Аналитического совета при президенте, куда я входил. Там было много серьезных людей: Яковлев, Сатаров, Ясин, Лившиц… Делал доклад Олег Лобов, только что вернувшийся с Совета безопасности; он уверял нас всех, что уже найдено политическое, а не военное решение чеченского вопроса. Я выступил и сказал, поскольку я сам человек старый, то по тону уже могу определить, когда мне врут. Так вот, Олег Иванович, сказал я ему, вы нас, мягко говоря, обманываете…

Еще более резко выступили Левада, Сатаров, Лившиц. Но Лобов нас заверил, что чеченская проблема будет решена мирным путем, то есть он нам сознательно врал.

Свидетельствует Сергей Юшенков, председатель (в 94-м) Комитета по обороне Государственной Думы:

— Вы помните знаменитое обращение Бориса Ельцина с требованием к чеченцам сложить оружие в течение сорока восьми часов и с обещанием ввести чрезвычайное положение? Я прекрасно понимал, что такое угрожать чрезвычайным положением целому народу, и пытался выяснить: а есть ли в обращении такие слова? Меня уверили, что есть. Но Иван Петрович Рыбкин сказал мне, что в окончательном варианте обращения таких слов нет. Звоню Лобову. Тот уверяет, что есть такие слова. «Да посмотрите само обращение, подписанное президентом», — прошу я его. Он смотрит: «Да, действительно, нет. Но это не имеет никакого значения. Вы что, не понимаете, что нам нужна маленькая победоносная война для повышения рейтинга президента?»

— Он что, так и сказал?

— Именно так, и я готов где угодно это подтвердить… Этот цинизм меня просто потряс…


Да, скорее всего, именно так в декабре 94-го и принималось то политическое решение, за которое Россия заплатила так дорого, за которое все мы платим и платим и сколько еще будем платить.


Понимаю, разное время, разные президенты, разные закулисные разговоры и, наверное, тайны тоже разные.

А цена-то одна: жизни людей.

После этого — сентябрьские взрывы в Москве, взрыв в Волгодонске, знаменитое «Мочить в сортире» и всенародное ликование.

В то время у нас шла избирательная кампания. Думаю, что постоянные предостережения Григория Явлинского об опасности новой, большой чеченской войны понизили тогда рейтинг «Яблока».

Да черт с ним, с рейтингом!

Сколько ребят полегло тогда при наступлении на Грозный! Сколько там гибнет каждый день!

В конце декабря 99-го я написал в «Новой газете»:

«Я забыл, что эта карта висит у меня на стене.

Рядом с фотографиями моих друзей — живых, умерших и погибших.

В 1995 году эта карта была секретной: там чеченцы — там русские. Граница между двумя жизнями. Граница — между жизнью и смертью.

Я попросил нашего друга (нашего — это означает одно: люди — выше денег), бывшего полковника внутренних войск, воевавшего тогда и знающего ситуацию сегодня, пройтись по этой карте.

Он — прошелся. Он, знающий каждое селение и каждую гору.

Вот что получилось: российские войска находятся там же, где были в 1995 году.

ТАМ ЖЕ.

Давайте разберемся. Давайте…

Что важнее? Люди или страна?

Путин делает свою карьеру на гибели не менее двух тысяч ребят еще в ноябре 1999 года (поверьте мне — мой товарищ, вернувшийся из Бамута, имевший за эти годы нашей новейшей истории пять ранений, назвал мне эту цифру), но их мамы, их жены, их дети не думают о стране. Им стало жить одиноко.

Да, ребята рвутся в бой.

Но с кем они воюют? Что они подразумевают под словом «боевики»?

Год назад я был в Грозном. Меня охраняли ребята из президентской гвардии Масхадова. То есть всего год назад мы их признавали. Кто воюет сегодня?

Да, наемники, которые, кстати, проникают в Чечню не через Грузию, а через Россию (конечно, за деньги, даже негры!).

Да, террористы (Хаттаб, Басаев, Радуев и т. д.), чью безопасность обеспечивают российские генералы.

Это — важно для нашего понимания кавказской войны.

Кто воюет еще?

Те, кого мы сами сделали бойцами, — чеченские дети, выросшие под бомбами 1995 года.

Российские солдаты погибают со словом «Ура». Но за этим «ура» — деньги, о которых не знают умирающие ребята.

Приведу свидетельство полковника Генштаба С. К. с той, еще первой войны (оно только что попало ко мне в руки):

«Я тогда был в резиденции Завгаева и Кошмана на «Северном» (аэропорт в Грозном: поэтому к Завгаеву и прилипла кличка Стюардесса. — Ю. Щ.).

Каждый день прилетали самолеты — тут же к борту прижимались КамАЗы, куда выгружали мешки с деньгами… За день проходило до десятка машин… Последнее совещание у Кошмана, где присутствовало девятнадцать министров. Кошман говорит: «Здесь пятьдесят пять миллиардов рублей. У тебя есть тейп. Бери деньги себе. Есть куда направить средства в твоем тейпе?» Тот что-то промычал. По кабинету разнесли мешки с деньгами. Это был декабрь месяц 96-го года».

Декабрь 96-го года… 55 миллиардов… Окончание первой чеченской войны. Кошман — вице-премьер 1999 года.

А ребята гибнут.

Еще раз: во имя чего ведется чеченская война и кому она нужна?

Да, терроризм, террористы…

Но ведь ни один лидер террористов не уничтожен.

Кто же гибнет? За что? Почему?

Чтобы Кошман поделился деньгами? Чтобы вновь, как пять лет тому назад, в период первой чеченской войны, из бюджета выделялись деньги на поддержку в Чечне «экологии и рыболовства»?

Чтобы ни одна наша спецслужба не выясняла, откуда у чеченцев самое современное российское оружие (сколько я ни обращался к нашим военачальникам с просьбой дать мне хотя бы один номер снайперской винтовки, сделанной в Туле в 99-м году и оказавшейся у чеченцев, — молчание в ответ). Да, нельзя больше унижать армию.

Но эти слова говорят цинично, под аплодисменты своих союзников из «медведей», коммунистов и ЛДПР, люди типа Жириновского, не отправляющие своих детей на войну.

Для них Родина — это власть, а не люди, живущие в пространствах России.

Для них Родина — это Волошин, Березовский и Чубайс.

Что должен был сделать нормальный кандидат в президенты России?

Назвать поименно всех погибших российских ребят.

Но они — меньшинство.

Меньшинство — погибшие и беженцы. Меньшинство — учителя и врачи, не получавшие зарплату уже в его премьерство. Меньшинство — люди. Большинство — власть и офицер действующего резерва КГБ Грызлов, поставленный Путиным во главе мифического «Медведя».

Вот почему смотрю я на эту карту 95-го года, пытаясь понять и не способный понять, почему у нас все одно и то же.

Только ребята гибнут. Еще одно поколение…


…2000 год я встречал на даче своего друга, замечательного писателя Эдуарда Успенского. Ночь, естественно, не спали, надеясь отоспаться на следующий день.

Утром меня разбудил Эдик:

— Срочно вставай… Включай телевизор.

Первого января ошарашенная от недосыпа страна узнала, что Борис Николаевич Ельцин добровольно ушел в отставку, назвав своим преемником Владимира Путина.

Начиналась новая эра.


Блокнот четвертый: год 1998-й | Забытая Чечня: страницы из военных блокнотов | Блокнот шестой: год 2000-й