home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Безмолвная цивилизация Инда

Открытие одной из самых высокоразвитых в Древнем мире и одной из самых загадочных в мировой истории цивилизаций началось с трагикомического эпизода. В 1856 году англичане Джон и Вильям Брайтоны строили Восточно-индийскую железную дорогу между Карачи и Лахором (сейчас это территория Пакистана). Им был нужен материал для подсыпки колеи, и местные жители подсказали выход из положения: близ селения Хараппа возвышался огромный холм, буквально напичканный какими-то древними зданиями из кирпича. Строители пустили на подсыпку десятки тысяч этих кирпичей, и никому сперва и в голову не пришло, что этим кирпичам – более четырех тысяч лет…

Ахеология Индии была еще в зачаточном состоянии, когда сэр Александр Каннингхэм, генеральный директор недавно основанной Археологической службы Индии, зимой 1873 года во второй раз посетил руины Хараппы. 20 лет назад Каннингхэм, прочитав о руинах в записках закоренелого бродяги и дезертира Британской армии, известного под именем Чарлз Мэссон, первый раз увидел это место площадью 6,5 квадратных километров в пойме реки Рави в долине Инда. Мэссон, загадочная личность, настоящее имя которого было Джеймс Левис, натолкнулся на Хараппу в 1826 году, путешествуя по болотистым лесам провинции Пенджаб. «Подавляя все вокруг, – писал Мэссон, – в центре долины возвышались рушащийся замок из кирпича и высокая скала, на вершине которой были руины каких-то сооружений в восточном стиле и остатки стен с нишами. Стены и башни замка были удивительно высоки, однако время не пощадило их, и после стольких лет полного забвения во многих местах были заметны следы разрушения».

В первое посещение эти руины показались Каннингхэму гораздо большими, чем описанные Мэссоном. Сейчас же он не смог обнаружить даже следов замка. Строители железной дороги, прокладывающие колею к недавно законченной линии Лахор – Мултан, использовали прекрасно обожженный кирпич Хараппы для полотна дороги. И действительно, осмотр линии железной дороги показал, что из Хараппы и других древних руин рабочие утащили столько кирпича, что этого оказалось достаточно для прокладки приблизительно 160 километров путей.

Надеясь сохранить то, что осталось от огромного поселения, Каннингхэм приступил к раскопкам. Плачевное состояние руин делало работу чрезвычайно трудной. Однако приложенные усилия увенчались заслуживающей внимания находкой – была обнаружена квадратная печать типа тех, которые использовались древними жителями Хараппы для их личных подписей. На найденной печати, сделанной из черного мыльного камня, был изображен бык с горбом – символ индийского брахманского быка или зебу – в рамке из знаков неизвестной письменности. Странное изображение животного и странные буквы, пиктограммы, так не похожие на индийский санскрит, натолкнули Каннингхэма на мысль о чужеземном, неиндийском происхождении печати.

В последующем Каннингхэм не уделял большого внимания Хараппе. В 1885 году после долгой службы в Индии он ушел в отставку. И только в 1914 году его последователь, ученый и археолог, сэр Джон Маршалл возродил Хараппу, дав распоряжение об изучении памятника. Однако помешала Первая мировая война, и только после 1920 года член Археологической службы Рай Бахадур Дайа Рам Сахни возобновил раскопки в Хараппе, начав с того места, где остановился Каннингхэм. Как и ранее, труд был неблагодарный, и в конце сезона Сахни смог показать своим рабочим только две новые печати.

Первоначальный интерес Маршалла к раскопкам в Хараппе мог бы иссякнуть, если бы не случайная находка, сделанная за год до этого. В 1919 году Р. Банержи, один из индийских служащих Маршалла, исследуя бесплодные пустыни, простирающиеся вдоль южной части Инда, обнаружил в 560 километрах от Хараппы, в местности, называемой Мохенджо-Даро, древнюю буддистскую ступу (святилище). Вокруг ступы, насколько мог видеть глаз, были горы крошащегося кирпича – остатки, как решил Банержи, когда-то процветавшей метрополии.

Раскопки под ступой обнаружили четыре хорошо различимых культурных слоя. Монеты, найденные в верхнем слое, дали возможность определить его возраст – II век нашей эры. В остальных же слоях не было каких-либо предметов, позволивших бы их датировать. Однако в нижних слоях, определенно более ранних, чем верхние, Банержи обнаружил кусочки меди с выгравированными изображениями и три сгоревшие печати из мыльного камня. Одна печать была с изображением растения, и на всех трех были те же самые странные пиктографические знаки.

Банержи сразу вспомнил о печати, найденной Каннингхэмом в Хараппе, правда, она была обнаружена среди остатков древнего города, располагавшегося в сотнях километров к северу. Могла ли здесь существовать какая-либо связь? Чтобы выяснить это, Маршалл отправил печати, найденные в Мохенджо-Даро, в свой центр для сравнения их с печатями из Хараппы. «Это находки из двух мест, принадлежащих одной и той же культуре и относящихся к одному и тому же времени, – писал он позднее, – и они совершенно не вписываются в то, что было известно нам об Индии ранее». Возраст находок, однако, по-прежнему оставался загадкой.

В 1924 году, надеясь, что Международное археологическое сообщество сможет пролить свет на происхождение и возраст печатей, Маршалл представил их фотографии в «Иллюстрэйтед Лондон ньюс», самый популярный археологический журнал того времени в Великобритании. В сопроводительной записке Маршалл отметил важность этих находок для Археологической службы Индии: «Не так часто удается археологам, как это было со Шлиманом при открытии Трои и Микен, обнаружить давно забытую цивилизацию. И сейчас, как нам кажется, мы стоим на пороге такого открытия в долине Инда. До настоящего времени наше знание о прошлом Индии относило нас едва ли дальше, чем в третье столетие до Рождества Христова. Теперь, однако, мы обнаружили новый класс предметов, которые не имеют ничего общего со всем, что было нам известно ранее».

Статья Маршалла вызвала очень быстрый отклик. В следующем же номере журнала появилось письмо А. Сойса, специалиста по Ассирии из Оксфордского университета. Сойс отметил сильное сходство печатей из Инда и печатей, найденных при раскопках древних поселений Месопотамии на территории современного Ирака. За письмом Сойса последовало еще более волнующее послание доктора Э. Маккея, руководителя американской экспедиции по изучению месопотамского царства Киш. В личном письме Маккей писал Маршаллу, что печать, идентичная найденным в Мохенджо-Даро, была обнаружена в земле при раскопках храма бога войны Илбаба и датируется приблизительно 2300 годом до н. э.

Маршалл едва мог сдержать волнение. Теперь был не только определен период существования Хараппы и Мохенджо-Даро – середина третьего тысячелетия до н. э., но и установлено существование торговых связей между городами Месопотамии и Инда. Однако кроме этого Маршалл мог сказать немного. Кто были люди Инда, о чем они писали, как они жили, как было устроено их общество, кому они поклонялись и с кем воевали – ответы на все эти вопросы оставались похороненными в глубине веков.

В 1925 году Археологическая служба Индии организовала интенсивные раскопки. В Хараппе, где разграбление руин строителями железной дороги имело разрушительный эффект, раскопки практически не проводились. Мохенджо-Даро не подверглось такому вандализму; толстые наслоения ила и нанесенного ветром песка погребли под собой и защитили большую часть широко раскинувшегося поселения. Маршалл сконцентрировал свои усилия и ресурсы на наиболее хорошо сохранившемся поселении. Маленький городок с мастерскими, доками и жилыми кварталами возник среди пучков гигантской травы вокруг Мохенджо-Даро. В течение шести лет он был вторым домом для 800 рабочих, команды технических ассистентов и шести официальных представителей Археологической службы. Раскопки вскоре привели к обнаружению основного слоя города. Оказалось, что Мохенджо-Даро был городом с тщательно разработанной планировкой. По всей видимости, он относился к третьему тысячелетию до н. э. Город был разделен на несколько секторов, включая возвышавшуюся цитадель и нижний город. Широкий бульвар в 9 метров проходил через весь город с севера на юг. Примерно через каждые 180 метров под прямым углом его пересекали улицы, идущие с запада на восток. Нерегулярная сеть аллей шириной от 1,5 до 3 метров соединяла концы улиц. Такая же планировка множества холмов, с длинными осями городских кварталов, ориентированных на север и юг, была обнаружена и в Хараппе. Частные жилища находились во всех частях города, как и многочисленные общественные здания. Сооруженные из обожженного кирпича, уложенного, по словам Маршалла, с такой точностью, лучше которой это сделать вряд ли можно, дома возвышались, по крайней мере, на два этажа над основным фундаментом. На первом этаже большинство зданий не имело окон – так же, как и во многих городах Ближнего Востока до сих пор – для защиты от шума, запахов, неприятных соседей и воров. Главная дверь, выходящая на аллею за домом, вела в специальный вестибюль и во внутренний дворик. Вдоль дворика располагались жилые комнаты дома, возможно, с деревянными балконами. Кирпичная лестница вела на верхние этажи и крышу. Через окна, отделанные деревом, терракотой или алебастром, в дом проникали свет и воздух. Многие дома имели свои собственные колодцы. Общественные колодцы находились вдоль главных улиц.

Постепенно возникал образ технически развитой и необычайно однородной культуры. Города долины Инда были построены из кирпича – но не сырца, которым пользовались шумеры, а из обожженного. Этот факт, а также остатки огромных плотин, защищавших города от наводнений, и густая сеть сточных канав ясно свидетельствовали о том, что пять тысяч лет назад проливные дожди в долине Инда были весьма частыми, причем настолько, что обилие воды создавало угрозу городским постройкам. Шумеры могли строить свои города из кирпича-сырца, поскольку дожди в Южной Месопотамии – явление редкое. Жители долины Инда, наоборот, явно имели избыток воды – и это тем более удивительно, что сегодня это одно из самых засушливых мест на планете.

Мохенджо-Даро и Хараппа очень схожи. Они сооружены по одному плану и, вероятно, в одно и то же время. Существует даже гипотеза, что эти города – столицы-близнецы одного государства. Города долины Инда тщательно распланированы и благоустроены. Простота и четкость линий – вот что характерно для них. Широкие – 10–12 метров – улицы были прямые, как стрела. Они пересекались под прямым углом, разделяя города на ровные квадратные кварталы, при этом углы многих зданий, стоявших на перекрестках, были закруглены, чтобы повозки не цеплялись на поворотах. Ни один дом не выступал вперед за «красную линию» зданий. Тупиков и закоулков, характерных для старых городов и на Западе и на Востоке, здесь не было вообще.

При этом улицы, вдоль которых тянулись глухие стены домов и ограды, имели довольно аскетический вид. Не было никаких «архитектурных излишеств», облик улиц лишь отчасти оживляли торговые лавки. Дома были в основном одноэтажными, но встречались и двух-, трехэтажные, с плоскими крышами. В некоторых больших домах археологи нашли глубокие стенные ниши-шкафы, но обычно вместо шкафов использовались большие глиняные кувшины. Везде, исключая разве что совсем нищие хибары, находившиеся за пределами города, имелись ванные комнаты. Ванны, как и дома, делались из кирпича, и стояли они в каждой квартире, независимо от того, каким был дом – одноквартирным или многоквартирным. Предметы, найденные в домах и захоронениях, показали, что люди Мохенджо-Даро и Хараппы пользовались кувшинами одинаковой формы, стандартными медными орудиями. В обоих городах были модны похожие украшения, декорированные богатыми узорами с бусинками из золота, халцедона, терракоты, ляпис-лазури и бирюзы. Жители этих городов обитали в прекрасно спроектированных домах с канализационной системой, в тщательно спланированных городских районах.

Устройство городов долины Инда выглядит таким «застывшим», что создается впечатление, будто они были сооружены раз и на века: археологи практически не улавливают каких-либо изменений городской структуры на протяжении целого тысячелетия существования этих городов! Но могло ли так быть? Представьте себе, что Париж или Лондон, будучи заложенными тысячу лет назад, просуществовали бы всю эту тысячу лет вообще без каких-либо изменений и дошли до наших дней, полностью сохранив облик конца 900-х годов н. э. Возможно ли такое? А вот города Инда, похоже, за тысячу лет не испытали никаких перемен. Единственное, что удалось обнаружить ученым, – это рост городских сооружений ввысь: из-за нарастания культурного слоя приходилось надстраивать ограждения колодцев, внешние стены жилищ, наращивать стенки канализационных стоков.

Благодаря находкам археологов, сегодня мы можем довольно точно представить себе, какими были эти города «при жизни». Здесь были высоко развиты различные ремесла: изготовление бронзовых и медных орудий, гончарное и ювелирное дело, ткачество, строительство. На всей территории Индского государства – а это было именно единое государство, хотя его политической истории мы не знаем, – существовала единая шестнадцатиричная система мер и весов.

В долине Инда выращивались различные сельскохозяйственные культуры, разводился скот. В обширных влажных лесах, подступавших к городам 4–5 тысяч лет назад, водились обезьяны, зайцы, тигры, медведи, носороги, попугаи, олени.

Индские города строились правильными четырехугольными кварталами, с широкими главными улицами. Повсеместно имелись устроенные на высоком техническом уровне водопровод и канализационные стоки. Нигде в Древнем мире подобного не было. За исключением одного: дворца критского царя Миноса в Кноссе. И, подобно дворцу в Кноссе, в просторных каменных домах Мохенджо-Даро и Хараппы не было окон: вместо них была устроена технически совершенная система вентиляции.

Особенностью городов долины Инда было практически полное отсутствие храмов и иных культовых построек, а также дворцов или каких-либо других сооружений, которые могли бы являться местом жительства правителя. А ведь именно храм и дворец – резиденция божества и резиденция владыки – как раз и являются главными и типичными признаками цивилизаций древнего Востока. Но индская цивилизация не знала ни того ни другого!

Что касается храмов, то тут, возможно, лишь пока нет полной ясности: Хараппа была сильно разрушена, а в Мохенджо-Даро, на холме, скрывающем остатки какого-то большого сооружения – может быть, как раз искомого храма, – в последующие века возвели буддийскую постройку. Культовым целям могли служить и знаменитые купальни Мохенджо-Даро, однако они могут быть восприняты и просто как общественные бани. Во всяком случае следует отметить, что омовение в Индии в более поздние времена имело религиозную функцию, из чего следует, что содержание тела в чистоте в городах долины Инда тоже могло иметь культовый смысл и считаться своеобразным обрядом.

Не все ясно и с дворцом. Похоже, что города долины Инда были поселениями приблизительно равных в материальном и социальном отношении горожан, которые и являлись господствующей прослойкой. Им подчинялись те, кто жил за пределами городских стен, – крестьяне-земледельцы, пастухи, рыбаки и т. п. В отличие от превосходных городских домов, эти люди обитали в бедных, непрочных жилищах. Еще один подвластный горожанам слой населения – возможно, рабы – выполнял в самом городе всю необходимую черную работу.

При этом в среде городского населения имелась своеобразная аристократия, дома которой располагались в Мохенджо-Даро внутри укрепленной крепости-цитадели, стоявшей на невысоком холме и отделенной от остальных построек города мощной крепостной стеной. Были найдены и несколько строений внушительных размеров – не то дворцы, не то какие-то административные здания, – но однозначно сказать, что вот здесь или здесь жил правитель города, пожалуй, не возьмется никто. Скорее всего, городом и всей страной управлял совет, аналогичный сенату Римской республики.

Однако многое все еще оставалось неясным в жизни обитателей городов-братьев в долине Инда. Несмотря на многочисленные свидетельства централизованного планирования и общественного управления, Маршалл не мог найти абсолютных доказательств существования правящей элиты – не было найдено ни одного роскошного дворца или изысканного храма. Конечно, здания на холмах Хараппы были сильно разрушены воришками кирпича, однако было очевидно, что некоторые постройки Мохенджо-Даро были гораздо больше, чем это необходимо для жилых помещений. В то же время они не походили ни на храмы, ни на другие общественные здания.

Между тем, продолжали внезапно появляться и совершенно загадочные печати. Ни на одной из них не были повреждены странные надписи. Наиболее важным все еще оставался вопрос, откуда пришел этот изобретательный народ с его пиктограммами и склонностью к городскому планированию. Казалось, что в эти места они со своей высокой культурой упали с неба.

Большинство ранних исследователей культуры Инда приняли внезапное, «из ничего», появление «идей цивилизации» в долине Инда без особых доказательств. С точки зрения истории, это не лишено оснований. Во время третьего тысячелетия до н. э. идеи цивилизации действительно, казалось, носились в воздухе. В Китае, Египте, Шумере и Месопотамии появились процветающие аграрные общества, создавшие культуры с беспрецедентными утонченностью и мощью.

Ученые пытались проследить миграцию людей и культурных влияний из центров великих культур в долину Инда. Однако даже Маршалл, который вначале говорил о «тесных культурных связях» с Шумером, позднее утверждал, что культура Инда принадлежит только древней Индии и, по его словам, порождена самой землей индийского субконтинента.

Как свидетельствуют многочисленные топоры, кремни и другие находки, относящиеся к каменному веку, люди жили на полуострове Индостан (ныне – территории современных Пакистана, Индии и Бангладеш) с первых веков существования человечества. Глядя на карту, трудно понять, как человек пришел сюда, ведь возвышающиеся Гималаи и горы Гиндукуш образуют непреодолимый барьер шириной 240 километров, длиной 3200 километров и высотой примерно 8 километров, протянувшийся вдоль всего северного побережья полуострова. Однако при более тщательном изучении этой горной гряды обнаруживаются многочисленные горные тропки, вырезанные в горах и проложенные реками талого снега.

По этим дорогам бесстрашные охотники-собиратели и должны были проникнуть на юг.

Эти первопроходцы, пробираясь по петляющему ущелью Хайберского прохода и по множеству других троп, шли с северо-запада в долину Инда и холмистую область Пенджаб. Впереди же, с запада на восток, через весь полуостров протянулись джунгли Индо-Гангской долины. Инд и ныне исчезнувший Сарасвати (известный еще под именем Гхаггар-Хак-ра) несли свои воды в долину Инда, протекая с юга Гималаев к Аравийскому морю; на востоке Ганг оставлял извилистый след от Гималаев до Бенгальского залива. Здесь, в густых тропических лесах и болотах, трудно было строить жилища. Мигранты, принявшие отважное решение добраться до плодородной долины Инда, часто погибали в Синдхе, в палящей засушливой земле соляных залежей и карликовых тамарисков, окаймлявших безлюдную пустыню Тар.

Южнее и восточнее располагалось сердце полуострова, огромное континентальное плато Декан. Его разнообразные земли, от густых лесов до суровых неплодородных степей и долин, граничили на востоке и западе с высокими холмами, известными под названием Гхамты, а на севере – с горной цепью Виндхья. Более чем где бы то ни было еще живущие в этих областях должны были бороться с непредсказуемыми муссонными ветрами – холодными и сухими зимой и влажными, знойными и душными летом, – определявшими весь строй и ритм их жизни. Более здоровый и целебный, но тоже очень жаркий климат встречал тех, кто продолжал свой путь на юг, к нижним долинам на побережье Индийского океана, где слоны бродили по лесам тиковых и сандаловых деревьев, а рыба кишела в прибрежных водах пальмовых пляжей.

До самого последнего времени очень мало было известно о происхождении и жизни древних людей, которые жили на этой протяженной территории. Однако после раскопок в Мохенджо-Даро и Хараппе в 20-х годах XX века археологи Пакистана и Индии нашли более 1000 мест с прекрасно спланированными городами, выстроенными из обожженного кирпича, с похожими по стилю гончарными изделиями и изысканными резными печатями. Все это подтверждало существование неизвестной ранее цивилизации, называемой ныне цивилизацией Инда, или Хараппы.

Развалины этих древних поселений разбросаны по территории около 770 ООО квадратных километров, то есть в два раза большей, чем площадь древнего Шумера. Ни одна другая цивилизация бронзового века не распространялась на такие колоссальные пространства. В период расцвета, в конце III тысячелетия до н. э., плотность городов и селений Хараппы увеличивалась от Западной Индии вблизи реки Нармада на краю плато Декан на север через пакистанские области Синд и Западный Пенджаб и на восток через Индо-Гангскую долину к месту, где сейчас находится Дели. Другие селения, сконцентрированные в основном вдоль побережья Аравийского моря, протянулись на запад от дельты Инда к границе с Ираном; несколько изолированных поселений были найдены даже в Белуджистане и Афганистане.

Когда европейцы еще жили в деревнях, а Стоунхендж только строился, хараппцы уже имели одну из самых совершенных систем городского водоснабжения и канализации. В Мохенджо-Даро сеть колодцев обеспечивала его жителей источниками свежей воды на всей территории города. Купальни были практически в каждом доме, а иногда там были и туалеты. Грязная вода текла по разветвленной системе сточных каналов. Так называемая Большая купальня, огромный осевший кирпичный резервуар внутри гигантского строения, была настоящим чудом своего времени. Этот комплекс был расположен в самом центре городского общественного центра и имел глубокий бассейн, заполненный водой.

Используя воду так широко, хараппцы могли быть одним из первых народов, которые, по словам археолога М. Янсена, относились к воде «не только как к предмету первой необходимости, но и как к предмету роскоши, расходуя ее порой даже с расточительностью». Янсен, руководитель немецкого исследовательского проекта «Мохенджо-Даро», описывал руины города с 1979 года. В связи с запретом раскопок он и его команда использовали мягкие, неразрушающие методы исследования, такие как аэрофотосъемка и изучение архивных фотографий раскопок. К сожалению, оказалось, что многие части руин после раскопок разрушились, оставшись только на фотографиях.

Очевидно, ненадежный Инд, часто меняющий свое русло, заставил хараппцев создать источники воды в самом городе. Они вырыли более 600 цилиндрических колодцев в Мохенджо-Даро. Эти колодцы, новаторские и по форме, и по конструкции, были спроектированы так, чтобы быть способными выдерживать глубокие горизонтальные напряжения. Мастера также разработали для стенок колодца кирпич особой формы, суживающийся к концу.

Так же тщательно инженеры сооружали кирпичные платформы для купален. Они возводили пол с наклоном для лучшего дренажа, часто шлифовали края кирпичей для их лучшей подгонки друг к другу, а платформы заделывали в углах комнат. Платформы и туалеты устанавливались напротив внешних стен, там, где вода и отбросы могли стекать вниз в спускной желоб, попадая в городскую очистительную систему. Другие желоба служили для сброса домашних отходов в уличные мусорные контейнеры. Несомненно, для поддержания всей этой системы в рабочем состоянии требовались огромные усилия. Так, необходимо было регулярно вычищать помойные ямы, промывать каналы водой, чтобы не дать жителям задохнуться от запахов, распространявшихся от их впечатляющей очистной системы.

Открытая при раскопках в 1925 году Большая купальня является техническим чудом, уникальным для всей индийской культуры. Этот комплекс включает в себя длинные коридоры и множество комнат, а также бассейн длиной 12 метров, шириной 7 метров и глубиной 2,4 метра. Для того чтобы сделать стенки бассейна водонепроницаемыми, древние инженеры построили стену из уложенных с большой точностью кирпичей, миллиметровые промежутки между которыми заполнили слоем битума толщиной в 2,5 сантиметра (возможно, битум импортировался из Белуджистана). Эта стена поддерживалась еще одной.

Большинство ученых считает, что Большая купальня имела большее значение, чем просто общественная баня. Возможно, жители города совершали здесь обряд омовения, до сих пор часто встречающийся в Пакистане и Индии. Пользуясь своими техническими достижениями, хараппцы могли абсолютно не ограничивать себя в воде – в том, что они считали для себя самой главной необходимостью.

После открытия Маршалла ученые поставили себе трудную задачу – определить происхождение древней культуры, а также понять, каково было ее влияние на более поздние культуру и общество Индии. Результаты их исследований заставили перенести начало цивилизации Индии в глубь столетий, в эпоху неолита, VII тысячелетие до н. э.

Одним из археологов, внесших существенный вклад в понимание богатого наследия Хараппской цивилизации, был неугомонный и глубоко преданный науке Мортимер Уилер. В 1944 году по приглашению вице-короля Индии, лорда Уэйвелла, Уилер находился на борту фрегата, медленно следовавшего в составе конвоя в Индию. Его ожидал пост генерального директора Археологической службы, ответственного за проведение археологических раскопок на территории около 24 миллионов квадратных километров. После выхода Маршалла на пенсию Служба постепенно пришла в упадок – в ее отделениях в Симле в подножиях Гималаев в кабинете директора резвились обезьяны, в то время как служащие дремали в своих офисах.

Бригадный генерал и бывший директор Археологического института Лондонского университета Уилер с удовольствием принял брошенный ему вызов. И хотя об истории Индии он знал не так уж и много, он был большим специалистом во всем, что касалось археологических методов и управления человеческими и другими ресурсами. Обладая огромной, просто демонической энергией, Уилер не тратил времени на реорганизацию и смену администрации групп Археологической службы. Позже, вспоминая свой первый приезд в центр Симла, Уилер напишет: «Я исторг из себя звук, подобный реву быка, и это открыло новую беспокойную страницу в жизни Симлы. Покорно склоненные головы и понимающие взгляды показывали, что теперь в центре будут работать так, как уже многие дни здесь никто не работал».

К 1945 году Уилер уже справился с задачей обучения персонала Археологической службы своему методу – методу систематических раскопок, с акцентом на раскопках по естественным слоям, или стратам, и записью слоя, в котором были найдены те или иные объекты. Чтобы ускорить процесс обучения, Уилер проводил раскопки в квадратных участках, разделенных стенами-промежутками шириной, достаточной для того, чтобы выдержать тачку; четыре стены каждого квадрата предоставляли множество прекрасных возможностей для изучения археологических слоев.

Теперь он обратил внимание на то, что впоследствии стало главным предметом его археологических исследований, – на цивилизацию Хараппы. В Хараппе его любимым делом стало изучение массивного укрепления, построенного из глиняных кирпичей на высоком западном холме, которое он назвал цитаделью.

«Стена, – писал Уилер, – с башнями высотой 9 метров имеет толщину 15 метров, ее следы можно обнаружить везде. Все это – чистый феодализм». Однако отсутствие серьезного оружия – было найдено только несколько топоров, кинжалов, булав и наконечников для стрел, – казалось, свидетельствовало против предположения о военном режиме хараппского общества. Тем не менее, Уилер видел доказательство авторитарного правления в существовании 14 похожих на бараки строений около цитадели – каждый был похож на следующий и удивительно напоминал жилища рабов фараона в Древнем Египте. Присутствие множества округлых кирпичных платформ, в одной из которых нашли предмет, принятый Уилером за деревянную ступку, дало возможность предположить, что жители Хараппы умели молоть зерно и получать муку. В 1950 году Уилер сконцентрировал свои усилия на Мохенджо-Даро, где его захватила загадка массивной платформы – фундамента, прилегавшего к строению, известному под названием Большая купальня. Ранее, в 1925 году, Маршалл раскопал часть этой постройки. Основываясь на ее месторасположении, золе и обожженном угле, найденных в кирпичных каналах глубиной 1,2 метра, пересекающих ее пол, он решил, что это здание было баней с подачей горячего воздуха. Уилеру, однако, каналы казались более похожими на вентиляционные пути. По его представлениям, над ними возвышалась огромная деревянная постройка для хранения пшеницы и ячменя. По проходящим под хранилищем протокам циркулировал воздух, предохраняя запасы зерна от гниения. В Хараппе, у реки Рави, было найдено строение, уже определенное как возможное зернохранилище, и казалось разумным предположить, что в Мохенджо-Даро тоже должно быть такое сооружение.

Уилер назвал эту впечатляющую конструкцию Зернохранилищем и предположил, что оно работало как государственный банк – работники получали определенное количество зерна в обмен на свой труд или изготовленные изделия. Но, несмотря на привлекательность идеи, никто ее не поддержал. Некоторые исследователи говорили, что это здание было недостаточно велико для хранения запасов зерна для всего города; другие, отмечая недостаточность доказательств, ставили под вопрос использование данной постройки в качестве зернохранилища, полагая, что с тем же успехом она могла бы быть и дворцом, и храмом, и правительственным зданием.

Меньше возражений вызвало определение Уилером здания в нижней части города, которое, как он предполагал, было храмом. С самого начала необычная планировка здания свидетельствовала о том, что оно не использовалось в качестве жилища. Войти в него можно было через двойные ворота; внутри, в небольшом переднем дворике по кругу диаметром около 1,2 метра были уложены кирпичи. Далее двойная лестница вела вверх на высоту примерно 2,5 метра к террасе и комнатам, выходящим во двор.

Более красноречивыми были многочисленные алебастровые кувшины и фрагменты скульптур, разбросанные по всему зданию. Так, один такой фрагмент представлял собой голову бородатого мужчины без усов с узкими глазницами, в которых, возможно, были когда-то вложены раковины. Его длинные волосы были скручены в узел на затылке и закреплены обручем. На одном из найденных кувшинов был изображен сидящий человек с похожим лицом. Сделанный из алебастра, этот кувшин был расколот на три части. Обе работы были очень похожи на другую скульптуру (также головной портрет), найденную ранее в другом районе нижнего города Мохенджо-Даро и, как полагали многие ученые, являющуюся бюстом жреца. Как считал Уилер, прекрасные материалы этих скульптурок и мастерство, с которым они были сделаны, свидетельствуют об их ритуальном и церемониальном назначении.

Обряды, совершавшиеся в храме, становились понятными при тщательном изучении выгравированных на печатях изображений и маленьких вырезанных или лепных табличек, возможно амулетов, найденных в Хараппе и Мохенджо-Даро. Задолго до этого Маршалл заметил, что на многих находках такого типа были изображены деревья, очень напоминающие акации, растущие внутри защитного кирпичного ограждения, похожего на то, что было в переднем дворике храма.

На трех печатях из Хараппы ветвь дерева изображает стилизованную арку, изогнувшуюся над головой рогатого существа, стоящего под деревом. Образ божества предстает перед нами на печати, найденной в Мохенджо-Даро. На ней изображено стоящее рядом с деревом мифическое существо с браслетами на руках от плеч до запястий; сидящий на земле человек воздел к божеству руки как будто в мольбе. В одной руке он держит, как бы предлагая божеству, ветвь дерева с трилистником – мотив, часто встречающийся в гончарных изделиях Хараппы.

Храм был, вероятно, посвящен этому рогатому божеству, очевидно, почитаемому народом Хараппы как дух дерева. Наверное, правильнее было бы назвать храм заповедником или священной рощей. Скорее всего, двойные ворота заповедника и лестница предназначались для регулирования потоков верующих, направляющихся в храм и покидающих его.

Часто на печатях встречается изображение скачущей по деревьям рогатой богини плодородия. На одной печати мы видим ее дающей жизнь дереву. Маршалл решил, что эта богиня – прообраз индуистской Деви, богини плодородия, богатства и процветания. По всей видимости, эта богиня играла важную роль в домашних религиозных обрядах. Маршалл, а позднее и Уилер обнаружили в жилищах Хараппы множество маленьких фигурок пышногрудой и широкобедрой богини-матери, с изысканно убранными волосами и разукрашенными поясами на груди.

Печати, предоставляя возможность проникнуть в таинства религиозных верований народа Хараппы, также давали ключ и к пониманию структуры общества. Сравнение с печатями, найденными в Месопотамии, чьи клинописные надписи были расшифрованы и переведены, давало основание полагать, что надписи, выгравированные на печатях Хараппы, означают имя владельца, его занятие и различные титулы, звания.

Но никто, несмотря на многочисленные попытки выдающихся лингвистов и археологов, не смог расшифровать эти надписи. Однако в последние годы три исследователя – Ираватхам Махадэван из Археологической службы Индии, Аско Парполе из Финляндии и Уолтер А. Файрсервис из колледжа Вассар в Нью-Йорке – сделали то, что, как считается многими, стало существенным прорывом в тайну языка народа Хараппы.

Если верить Файрсервису, были идентифицированы в общей сложности 419 знаков – слишком много для буквенной письменности типа санскрита и слишком мало для логотипного языка типа китайского, в котором один знак представляет слово или фразу. Действительно, говорил Файрсервис, язык Хараппы – логосилл абический, то есть в этом языке некоторые знаки означают слова, а некоторые – только звуки или слоги. Так, знак может означать конкретный предмет, например рыболовный крючок, или может соответствовать чему-то, что произносится как «рыболовный крючок», но имеет абсолютно другой смысл. Например, рисунок глаза может означать I. Такая языковая структура известна под названием принципа омонимов – слова, произносящиеся одинаково, могут иметь совершенно разный смысл.

Чтобы определить связи слов и слогов, Файрсервис и Парполе вначале должны были понять, в каком языке могут быть использованы подобные странные знаки, «пиктограммы». Как и многие другие ученые, они приступили к решению проблемы с изучения дравидийского языка – древнего языка, на котором до сих пор говорят более чем 100 миллионов жителей Южной Индии, а также представители древних племен, обитающих в горах на границах долины Инда.

Как выяснилось, в дравидийском языке очень много омонимов. Так, например, «рыба» на этом языке – «мин», что означает также «звезда». (Возможно, оба слова произошли от древнего корневого слова «мин», означавшего «сверкать».)

Пиктограмма рыбы часто встречается в надписях на печатях. Часто эта пиктограмма сопровождается серией вертикальных знаков-галок, которые исследователи интерпретируют как числа. Принцип омонимов предполагает, что такое изображение может означать созвездие, а знаки-галки – число звезд в нем.

Если следовать этому предположению, знак рыбы с шестью галками может быть прочитан как Плеяды – созвездие, состоящее из шести звезд. На месопотамских печатях названия небесных тел часто сопровождали имена в знак вежливости, почитания, уважения. Присутствие созвездия Плеяд или других небесных тел могло указывать также и на то, что хараппцы считали, что ведут свой род от небесных светил, таких как Солнце, Луна и звезды. Например, Файрсервис перевел надпись на одной из печатей как: «Арасамбан, Глава всех Глав Юго-Запада, и рода Луны».

Файрсервис предположил, что такое космическое обозначение помогало различать отдельных членов больших клановых групп. В отличие от собственных имен и титулов, которые могли быть написаны на печати, клановая принадлежность ее владельца, по-видимому, указывалась с помощью выгравированной картинки. Обычно это были изображения животных, таких как быки, носороги или слоны. Изображение слона на печати говорило о том, что ее владелец – член клана слона, социальной группы, общественной обязанностью которой была торговля.

Среди огромного количества изображений животных на печатях, найденных на территории Хараппы, единорог, пожалуй, встречается чаще всего. Индийский антрополог Ш. Ратнагар полагает, что клан единорога занимал главенствующее положение в обществе Хараппы. В индийских народных сказках I тысячелетия до н. э. единорог – символ сверхчеловека, полубожества. Члены клана единорога, скорее всего, могли принадлежать к правящей верхушке жрецов. 64 % всех печатей с единорогом были найдены в Мохенджо-Даро, который, вероятно, был главным религиозным центром. 20 % печатей с единорогом были обнаружены в Хараппе, а остальные – в других селениях долины Инда.

Был или не был клан единорога кланом священнослужителей, точно не известно, но практически очевидно, что его члены принимали участие в торговле с далекими государствами. Около дюжины печатей из Хараппы были найдены в Месопотамии и Иране, и на четырех из них – четко различимое изображение единорога.

Понятие о товарах и уровне развития торговли может быть получено при чтении клинописных текстов, найденных в Междуречье. Например, на одной глиняной табличке, датируемой примерно 2350 годом до н. э., с восторгом описываются огромные корабли, пришвартовавшиеся в Месопотамском порту Агаде. Трюмы их полны богатствами, привезенными из далеких Дилмуна, Магана и Мелуххи.

Внимательное, в течение долгих лет археологического поиска, прочтение текстов с упомянутыми в них географическими названиями и видами товаров позволило ученым установить, какие области и города скрывались под древними именами. Так, например, Дилмун, про который было сказано, что он находился на «Нижнем море», был идентифицирован как остров Бахрейн в Персидском заливе; Маган – это Оман и территории, расположенные вдоль северного и южного побережий Персидского залива; наконец, Мелухха, самый далекий порт, по-видимому, находился на восточном побережье Аравийского моря и занимал территорию Инд о – Иранской границы и долины Инда. Из Мелуххи привозили роскошные вещи, невиданные новинки, сырье. Все это было предметом острейшей зависти и вожделения для немногочисленной, но очень влиятельной шумерской элиты – и необработанное дерево, и инкрустированные таблички, и ручные обезьянки, гребни из слоновой кости, медь, ляпис-лазурь, жемчуг и сердолик для изящных дорогих безделушек. Всего этого, кроме ляпис-лазури, было в изобилии в городах Хараппы.

Где же хараппцы доставали ляпис-лазурь для экспорта? В 1975 году был получен ответ и на этот вопрос – в горах Афганистана был найден хараппский форпост. В местечке Шортугаи, в притоках реки Оксу, примерно в 800 километрах от долины Инда, группа французских археологов под руководством Г.-П. Франкфорта открыла шахтерское селение площадью около 2,4 гектара. И везде на этой территории были предметы из Хараппы. Наряду с кусками хорошо обожженного кирпича, печатью с изображением носорога и гончарными изделиями было найдено также и то, что, очевидно, было торговым складом колонистов, – глиняные тигли, кремниевые микролезвия, сверла для изготовления бусинок, кусочки золота и свинца и огромное количество ляпис-лазури, сердолика и агата. Необработанные камни и готовые изделия, очевидно, грузились на животных или повозки, которые везли быки. Медленно двигались караваны к долине Инда. Совсем недавно еще один хараппский источник ляпис-лазури был найден в Южном Белуджистане.

В Омане, на другом берегу Аравийского моря, многочисленные находки бусинок из сердолика, бронзового оружия и гончарных изделий из Хараппы свидетельствуют об активных торговых связях с долиной Инда. Загрузив трюмы кораблей, купцы плыли в Персидский залив, в порт Дилмун. Этот окруженный стенами город на острове упоминается в шумерских письменах как место исключительной чистоты, нравственности и долгожительства, а кроме того, как крупный торговый центр, куда доставлялось множество товаров из городов долины Инда.

Здесь в 1957 году датская археологическая группа под руководством Т. Библи откопала коллекцию гирь, похожих на набор, найденный ранее в Мохенджо-Даро. Гири разных размеров, сделанные из известняка, сланца, стеатита, кремнистого известняка и гнейса, свидетельствовали о том, что люди Хараппы производили – и очень тщательно регулировали этот процесс – гири разного размера, от очень маленьких кубиков для взвешивания специй до огромных блоков, использовавшихся для взвешивания руды. Несколько лет спустя археологи нашли в Дилмуне 12 печатей округлой формы с индийскими выгравированными изображениями и надписями. Необычный смешанный стиль печатей давал основание полагать, что их использовали торговцы, жившие в районе Персидского залива. Эти купцы могли играть также роль посредников в морской торговле между долиной Инда и районом залива, а также с Месопотамией.

В 1950-х годах индийский археолог Сикарпур Ранганат Рао нашел печати из района Персидского залива в хараппском порту Лотхал, расположенном на юго-востоке Хараппы, в начале залива Хамбат. Эта находка говорила о том, что торговля осуществлялась в двух направлениях. До этого никаких очевидных доказательств того, что какие-либо товары импортировались в Хараппу, не было, хотя клинописные тексты из Ура рассказывали о поставках дерева, тканей, одежды, изделий из кожи, масел и кедрового дерева в Мелухху. Даже теперь ученые не пришли к согласию в вопросе, насколько широк был ассортимент товаров в торговле между месопотамским миром и долиной Инда.

Рао также нашел в Лотхале свидетельство наличия прекрасно спланированной рыночной инфраструктуры, показывающей, что город, по-видимому, был и центром внутренней системы обмена Хараппы. В одном из районов города обнаружили фундамент того, что, возможно, было огромным складом. Здесь могли храниться товары, предназначенные для последующего распределения. На этажах здания Рао откопал 77 печатей, на обратной стороне которых до сих пор сохранились отпечатки упаковочной ткани, к которой когда-то, давным-давно, прикреплялись глиняные ярлычки.

Кроме этого, Рао нашел целый ряд особых помещений для работы ремесленников – мастерские. Там лежали каменные наковальни, тигли, медные болванки, бронзовые сверла, части раковин и слоновьих бивней. Также были найдены остатки установки для изготовления бусинок – в центре внутреннего дворика стояли рабочий стол и наковальня, а вокруг дворика располагалось несколько небольших комнат со специальными инструментами и сотнями бусинок из сердолика, хрусталя, опала, яшмы и стеатита на различных стадиях изготовления.

Значение торговли для развития культуры Хараппы стало предметом жарких дискуссий исследователей в течение десятилетий. Так, Уилер полагал, что торговля была самой сутью цивилизации Хараппы. Он считал, что такая направленность привносилась в Хараппу из Месопотамии вместе с товарами и была адаптирована к местным условиям небольшой, но влиятельной группой жителей Хараппы, увлеченных чудесными сказаниями Киша и Ура.

Казалось, что теория Уилера была подтверждена результатами его раскопок в Хараппе и Мохенджо-Даро. В Хараппе при раскопках городской стены были найдены ручки от кувшинов и изделия, которые Уилер объявил предметами «параллельной или чужеземной культуры». В Мохенджо-Даро, там, где самые ранние культурные слои были затоплены поднявшимися грунтовыми водами, археолог установил мощные насосы и, пытаясь работать в относительно сухих условиях, проводил раскопки ниже уровня воды на 5 метров. Там под узнаваемыми остатками зрелой Хараппской культуры он нашел кувшины, которые его коллега Л. Алкок охарактеризовал как проявление грубого, мощного и ни на что не похожего начала.

Для Уилера было совершенно непереносимо думать, что эта «в своем роде больная культура или производство» имела что-то общее с прекрасно организованными и блестяще построенными городами цивилизации Хараппы. Он считал, что странные предметы были продуктами деятельности других, менее цивилизованных народов, поглощенных позднее более опытным, искушенным и предприимчивым народом Хараппы. Как выяснилось позднее, он был не прав.

В 1955 году Департамент археологии Пакистана под управлением Фазаля Ахмеда Кхана приступил к раскопкам хараппского города Кот-Диджи, занимающего площадь примерно 2,3 гектара на левом берегу Инда, примерно в 40 километрах от Мохенджо-Даро. Ученые обнаружили 16 четко различимых культурных слоев. В первых трех слоях были найдены предметы и части зданий, явно относящиеся к периоду расцвета Хараппской культуры. В следующих слоях, начиная с четвертого – этот слой соответствует примерно 2590 году до н. э., – археологи стали находить гончарные изделия и другие предметы, очень похожие на те, которые были найдены десять лет назад в так называемых дохараппских слоях в Мохенджо-Даро и Хараппе и названы Уилером предметами «параллельной или чужеземной культуры».

Само по себе это не было удивительно. Гораздо более странным являлось то, что элементы дизайна керамических изделий из Кот-Диджи очень напоминали те, что археологи видели на кувшинах эпохи расцвета Хараппской культуры. Кроме типичных хараппских форм, кувшины из Кот-Диджи были украшены изображениями, которые явно были прототипами образов, часто встречающихся на многих изделиях из Хараппы, например таких, как рогатые божества, стилизованные антилопы, павлины и рыбы.

Более того, раннее поселение само по себе имело много типичных особенностей Хараппы. Город был окружен массивной каменной стеной и имел хорошо спланированную внешнюю жилую часть. Здания были сделаны из хорошо обожженного кирпича и камня, положенных на фундамент из необработанного известняка, каждый дом имел купальню. Среди предметов в хараппском стиле, найденных в комнатах домов, были фигурки богини-матери, терракотовые игрушечные повозки, глиняные браслеты, бронзовые наконечники для стрел и медные украшения.

Примерно в это же время археологи обнаружили похожие на Кот-Диджи поселения в Амри, Калибангане и Рехмандхери, а также в долинах рек бассейна Инда. Количество этих городов раннего периода Хараппской цивилизации оказалось почти равным количеству городов периода расцвета Хараппы. Благодаря этим находкам появилась новая теория, объяснявшая взрывной характер распространения культуры Инда примерно в 2500 году до н. э.: расцвет Хараппской культуры не был спровоцирован контактами с Месопотамией, а стал высшей точкой процесса, начавшегося в долине Инда гораздо раньше.

Естественно, что вскоре перед археологами встала проблема определения возраста этой цивилизации. Для начала У. Файрсервис и Б. де Карди из Археологического института Лондонского университета независимо друг от друга провели серию раскопок курганов в долине Инда и в Белуджистане – области бесплодных гор, не защищенных от ветра плато и засушливых речных бассейнов на западе Индостана. Результаты этих раскопок озадачивали. Даже наиболее сложные и точные радиоуглеродные методы датировки не смогли установить возраст поселений, возникших до 4000 года до н. э. Большинство же городов было отнесено к периоду от 3000 до 2500 годов до н. э. Историкам пришлось вернуться к модели западного проникновения. Они пришли к заключению, что самые первые предшественники народа Хараппы пришли на эти земли из Ирана и Южной и Центральной Азии где-то в конце V тысячелетия до н. э. Эти люди поселились вначале в Афганистане, а потом в Белуджистане. Позднее они стали медленно мигрировать на север и восток в плодородные долины Инда. На первый взгляд, эта теория прекрасно все объясняла. Однако от нее, как и от более ранних гипотез, в дальнейшем пришлось отказаться.

В 1973 году археологи французской Археологической миссии в Пакистане и Департамента археологии Пакистана начали исследования в районе Мехргарха, на равнине Качхи в Белуджистане, в 200 километрах к северу от долины Инда. После раскопок небольшого холма со следами поселения, датируемого IV тысячелетием до н. э., было решено четко определить фронт работ. В результате раскопок под руководством Ж.-Ф. Жаррижа в декабре 1974 года было обнаружено, что довольно большая территория вокруг холма площадью примерно 202 гектара содержит в себе следы многочисленных поселений. Очевидно, не во всех поселениях люди жили одновременно. По всей видимости, в течение тысячелетий жители Мехргарха постепенно двигались на юг, спокойно оставляя свои старые города для того, чтобы основать новые. Жарриж датировал самое раннее поселение примерно 7000 г. до н. э., а самое позднее – примерно 2500 г. до н. э. – периодом расцвета Хараппской цивилизации.

С точки зрения ученых, наиболее интересное для раскопок место находится чуть более в километре на север от холма, который первым привлек внимание археологов. В начале прошлого века река Болан повернула свое русло, обнажив срез культурных наслоений. Древесный уголь, взятый в самых ранних культурных слоях, помог определить их возраст – VI тысячелетие до н. э. Так как под этим слоем было еще более 9 метров культурных слоев, Жарриж предположил, что первые поселения здесь возникли примерно в 7000 году до н. э., за 3000 лет до появления других известных городов в долине Инда. Так, стало ясно, что холмы Мехргарха имеют долгую и увлекательную историю. В кирпичном мусоре, обнаруженном в древнейшей части раскопок, были найдены многочисленные отпечатки зерен ячменя и пшеницы разных видов. Таким образом, Мехргарх можно было рассматривать как один из первых мировых центров зерновой цивилизации.

На заре существования Мехргарха его жители питались зернами и мясом животных, на которых они охотились в близлежащей долине Качи. Зооархеолог Р. Медоу из Гарвардского университета обнаружил в ранних слоях поселения кости 12 видов крупной дичи, включая болотного оленя, черного козла, водного буйвола, диких козы и свиньи. В слоях, относящихся примерно к 6000 г. до н. э., появились кости уже совсем других животных – домашних овец, коз и крупного рогатого скота. Это говорит о почти полном переходе обитателей Мехргарха от охоты к скотоводству. К 5500 году до н. э. разведение крупного рогатого скота становится основным занятием народа Мехргарха, так же как позднее и хараппцев.

Между простыми жилищами этого периода были найдены кирпичные гробницы, в которых находилось множество различных предметов – кремниевые лезвия, полированные каменные топоры, лепешки красной охры, каменные сосуды. За скелетами были найдены корзинки, покрытые битумом, что помогло как бы запечатать и сохранить их, когда-то наполненные финиками и фруктами, похожими на сливы. Множество бусинок из морских раковин, лазурита и бирюзы было разбросано на полах гробниц. Под костью ноги скелета ребенка в одной из гробниц лежала цилиндрическая медная бусинка.

Наконец-то археологам удалось приблизиться к истокам ранней цивилизации на Индском полуострове. Эта цивилизация не возникла, как полагали многие, по причине вторжения или заимствования чужих идей. Она сложилась под влиянием неустанного труда, талантов и религиозных культов местных народов. Основы этой цивилизации закладывались примерно 5000 лет назад. Наиболее ярким выражением этой культуры в период от 2600 до 2500 г. до н. э., как признают теперь уже большинство ученых, стали грандиозные города Хараппа и Мохенджо-Даро. В целом ряде мест археологи нашли в одних и тех же культурных слоях гончарные изделия и другие предметы ранней дохараппской культуры вместе с изделиями родственной, но более прогрессивной городской Хараппской цивилизации. Это дало основание полагать, что в одно и то же время в одном и том же селении могли мирно уживаться два разных народа.

Пытаясь объяснить подъем Хараппы, с одной стороны, и такое долгое сохранение элементов культуры Кот-Диджи – с другой, археологи утверждают, что кот-диджанцы и народ зрелой Хараппы были близкими, но все-таки разными этническими группами. Имея общие культурные особенности, такие как кирпичная архитектура и терракотовые скульптурки, эти этнические группы вместе участвовали в создании экономической системы, основой которой было производство пищи, а благосостояние человека определялось количеством крупного рогатого скота, которым он владел.

В XXVI веке до н. э. хараппцы стали главной этнической группой великой долины Инда. Возможно, путем поглощения меньших групп они создали огромные запасы богатства в виде стад быков, коз и других животных, которые они где-то должны были пасти. Потребность находить все новые и новые пастбища могла стать причиной быстрого расселения хараппцев по всей долине Инда.

Почти такой же быстрой – и до сих пор непонятной – стала внезапная гибель этой культуры. Цивилизация, создавшая великие города Хараппу и Мохенджо-Даро, исчезла в первой половине II тысячелетия до н. э., оставив в истории едва различимый след. Что же случилось с этим древним народом? Какое влияние его культура оказала на более поздние индийские цивилизации? Эти вопросы будут мучить археологов и историков еще многие годы.

Два скелета лежат на кирпичных ступенях, ведущих от узенькой улочки к заброшенному старому дому. Один из них когда-то был мужчиной, другой – возможно, женщиной. Очевидно, смерть настигла этих людей, когда они спускались к улице. Один из них опрокинулся на другого. На улице лежат черепа еще двух человек. Недалеко от этого места были найдены еще девять скелетов, пять из которых были детскими, причем скелеты лежали так, как будто они были свалены в яму в большой спешке. В комнате большого дома на противоположной стороне города было найдено ужасное месиво из останков 13 мужчин и женщин и одного ребенка, один из черепов как будто был разрублен мечом, по другому был нанесен удар, по-видимому, тем же оружием.

Всего около 37 тел или частей тел были оставлены валяющимися на улицах и в домах великого города Мохенджо-Даро примерно в 1800 году до н. э. Они были обнаружены в 1922–1931 годах при раскопках под руководством Д. Маршалла и Э. Маккея. Эти страшные находки поставили перед учеными вопрос о том, кем были безжалостные убийцы, о крахе Хараппской цивилизации и событиях последующих тысячелетий. Было ясно, что с того времени, как были убиты люди на улицах и в домах Мохенджо-Даро, этот город оставался мертвым, безлюдным местом в течение долгих 2000 лет.

Более того, вся цивилизация Хараппы, казалось, ушла во мрак на долгие годы. Только спустя примерно тысячелетие, около 600 года до н. э., далеко на востоке, в долине Ганга, возникнет мощная, совершенно непохожая на свою предшественницу, новая культура – с новым языком, религией, потрясающей литературой, эффективным земледелием и развитой металлургией. Что же случилось с хараппцами бронзового века и что происходило в течение этого тысячелетия? Поиск ответов на эти вопросы стал одной из сложнейших проблем, когда-либо стоявших перед археологами.

В середине 1940-х годов выдающийся английский археолог М. Уилер, позднее – генеральный директор Археологической службы Индии, к большому удовлетворению своему и многих своих коллег частично смог ответить на эти вопросы, а именно: разгадал тайну скелетов. Уилеру удалось определить, кем же были люди, совершившие эти жестокие убийства. По его мнению, это были пришедшие с Запада кочевники-завоеватели, подчинившие себе не только жителей Мохенджо-Даро, но и большинство других обитателей долины Инда.

Однако проблема не была решена. В последующие годы новые открытия постепенно порождали сомнения в справедливости теории Уилера и в конце концов полностью опровергли ее, дав основание для гораздо более сложного и интересного объяснения происшедших давным-давно событий.

В начале первой половины II тысячелетия до н. э., как считал сэр Мортимер Уилер, великий город Хараппской цивилизации Мохенджо-Даро «превращается в трущобы». Археологи, раскопавшие в начале 1900-х годов самые поздние слои древнего города, обнаружили огромное количество свидетельств того, что Уилер назвал «прогрессирующей деградацией». Наряду с другими свидетельствами, толстые отложения ила и слои разрушенных строений говорили о том, что город подвергся «разрушительному действию мощных водных потоков». Дома, построенные на руинах, становятся все примитивнее, превращаясь в перенаселенные клетушки для обитателей с гораздо более низким культурным уровнем.

Уилер не смог убедительно объяснить очевидного заката того, что он называл «великолепной, цветущей и существовавшей долгие годы цивилизацией». Однако после обнаружения скелетов в Мохенджо-Даро он уже не сомневался в причине ее гибели. Возможно, под влиянием своего собственного опыта военной службы (он был бригадным генералом во время Второй мировой войны), а также основываясь на истории военных походов римлян, прокатившихся почти через всю Европу и Британские острова, Уилер решил, что «мы действительно видим здесь свидетельство финальной резни, после которой Мохенджо-Даро прекратил свое существование».

Уилер нашел доказательства предложенного им сценария событий в 1946 году, когда он проводил раскопки в Хараппе – городе, давшем свое имя всей цивилизации в долине Инда. Здесь, вокруг строения, названного им центральной цитаделью, Уилер нашел огромные кирпичные стены, которые были, по его мнению, укреплением для защиты от возможных завоевателей.

Определить этих потенциальных агрессоров для него было уже совсем просто, так как они оставили письменные источники, рассказывающие об их сокрушительных атаках. Так называемые индоарии – пастушеско-земледельческие племена, по-видимому, двигаясь на юго-восток из Центральной Азии через Иран, достигли долины Инда примерно в 1800 году до н. э. В гимнах своим богам и песнях, посвященных их древней истории, индоарии оставили Уилеру нечто, эквивалентное документу с их подписью. «Закаленный в мужественных деяниях, великий бог своим оружием победил врагов», – провозглашал один из гимнов. «Индра (индоарийский бог дождя и войны) с восторгом разрушил их замки: он, громовержец, уничтожил их по своему желанию».

Много подобных поэм было найдено в памятнике санскритской письменности «Ригведе», древнейшем из четырех Вед, или Книг Знания, ставших священными книгами индуизма. На страницах этого великого памятника описываются атаки на окруженные стенами города (вероятно, в долине Инда) пришельцев, говорящих на санскрите и разъезжающих на колесницах. «В ужасе бежали черноголовые, пытаясь спастись и оставляя свои владения, – ликовал автор победного гимна, обращенного к индоарийскому богу огня Агни, – когда ты, о Агни, зажигал молнии и разрушал их твердыни».

На основании обнаруженных при раскопках в Мохенджо-Даро скелетов, оборонительных сооружений в Хараппе и стихов «Ригведы» Уилер сделал смелое заключение, что «хараппцы долины Инда в период упадка своей цивилизации примерно в XVII веке до н. э. были побеждены интенсивно развивающимися ариями». Это было прекрасное объяснение всего того, что случилось здесь в последующее тысячелетие, с 1800 до 600 года до н. э., – тысячелетие, окутанное тайной и оставившее так мало потомству (конечно, кроме Вед), что ученые назвали этот период Темной Ведийской эпохой.

Точка зрения Уилера на гибель народа Хараппы была признана вместе с вытекающими из нее выводами, а именно: древняя цивилизация долины Инда была тупиковым путем в истории; культура во времена Темной Ведийской эпохи едва теплилась, и высокоразвитая культура появилась вновь в Индостане в индоарийской форме только с возникновением классической древней Индии около 600 года до н. э. Когда Уилер спрашивал себя, какой же вклад внес исчезнувший с лица земли народ Хараппы в «остающуюся на все времена общую сумму достижений человечества», его ответ был – не так уж много. Ему казалось, что эта цивилизация, огромные руины которой остались ее единственным символом, была «полностью разрушена» и не смогла передать свои идеи грядущим поколениям. Уилер писал: «Долина Инда дала новой Индии лишь немногим больше, чем имя, в то время как долина Ганга, по-видимому, родина индоарийцев, написавших Веды и породивших индуизм, дала Индии веру».

Однако, как оказалось, Уилер неправильно истолковал то, что было написано временем на кирпичных стенах Хараппы, и неправильно понял причины появления мертвых тел на улицах Мохенджо-Даро. Он сильно недооценил жизнеспособность хараппцев и переоценил влияние индоарийцев, которые, кстати, были не отдельным народом, как считал он и многие другие ученые, а группой племен, объединенных одним языком и культурой. Слово же «арья» произошло от санскритского слова, означавшего «благородный», и относилось ко всем, кто поклонялся ведическим богам, или к тем, кто занимал руководящее положение в племенных союзах. Термин «арии» имеет лингвистическое или социальное происхождение, а никак не расовое; никакой арийской расы не существовало ни в Европе, ни вне ее.

Кроме того, между археологическими находками и ведическими гимнами, на основании которых Уилер делал свои выводы, были тревожащие противоречия; некоторые из них он видел и сам. Так, например, были известны доказательства потопа, собранные еще его предшественниками и, как он говорил, «зафиксированные с неописуемым несоответствием научным требованиям». Были также и раздражающие неясности в самом тексте «Ригведы», который, вообще говоря, был написан спустя столетия после того, как города Хараппы были разрушены. Высокопарные и цветистые описания людей, мест и сражений в «Ригведе» давали немного для понимания действительных событий и их датировки. И, что было для Уилера наиболее трудно объяснимым, археологи не нашли в городах Хараппы, которые, в соответствии с гипотезой сэра Мортимера, были завоеваны, никаких остатков военного вооружения – средств обороны или нападения, или останков индоарийских завоевателей.

Начиная с середины 1960-х годов гипотеза Уилера стала терять свою популярность среди ученых. Д. Дэйлс, последний директор Американского археологического проекта, после тщательного изучения скелетов, игравших такую важную роль в теории Уилера, сказал, что даже смешно думать, что какая-то резня была причиной смерти этих людей. «Ни одно тело не было найдено в районе укрепленной цитадели, – писал Дэйлс в 1964 году, – где, по логике вещей, могла происходить последняя битва за оборону этого великолепного города».

Более того, после внимательного изучения археологических находок, связанных со скелетами, Дэйлс объявил, что «здесь нет даже никаких четких доказательств, что эти тела принадлежат одному и тому же периоду». Даже оборонительные стены Хараппы были подвергнуты сомнению. Некоторым ученым показалось, что они были построены не для защиты от врагов, а в основном для сдерживания потоков воды.

Еще более сокрушительный удар был нанесен гипотезе Уилера в 1984 году, когда известный специалист по антропологии К. Кеннеди из Корнелльского университета в первый раз тщательно изучил больше биологические, как он

говорил, чем археологические свидетельства или, по его определению, следы тех травм, что «привели к гибели жертв предполагаемой резни». Уилер и другие исследователи много внимания уделили головным ранениям, нанесенным мечом. Они были обнаружены на скальпах нескольких тел и послужили основанием для гипотезы о массовом убийстве. Но, как определил Кеннеди, на один из скальпов был нанесен удар уже после смерти, спустя довольно долгое время. Другой скальп действительно подвергся удару, но по костям видно, что рана, нанесенная более чем за 30 дней до смерти человека, была залечена и, конечно, не стала причиной его смерти. Кеннеди писал: «Я вижу только один скелет человека с неопровержимыми признаками насильственной смерти, и один этот пример не может быть положен в основу гипотезы о массовом убийстве». Кеннеди сделал предположение, что люди, останки которых были найдены, умерли естественной смертью, а их тела оказались небрежно разбросанными в Мохенджо-Даро, ставшего мертвым, необитаемым городом после гибели цивилизации Хараппы.

Теория о внезапном исчезновении Хараппской культуры после падения ее городов разрушалась как под давлением нового прочтения старых археологических находок, так и под влиянием новых открытий. Одним из таких открытий стал город Пирак, расположенный в 240 километрах от Мохенджо-Даро (по предположениям Уилера – места резни) в Белуджистане. Площадь города была около 10 гектаров. Он возник в самом начале так называемой Темной Ведийской эпохи и процветал в течение 1000 лет ее существования.

В то время как традиционная археология избавлялась от старых концепций, новейшие достижения науки помогали получить объяснения некоторых явлений, беспокоивших Уилера: потопы и драматичный закат городов Хараппы во времена, предшествующие появлению индоариев в долине Инда. Еще в XIX веке археологи находили здесь многочисленные высохшие русла и размышляли, что могло вызвать такие частые изменения течения рек. В 1970-х годах съемки Индостана с космического спутника обнаружили свидетельства грандиозных сдвигов в топографии полуострова, возможно, связанных с тектоническими подвижками, вызванными землетрясениями. Примерно во II тысячелетии до н. э. эти глобальные явления постепенно изменили течение Инда и осушили реку Сарасвати. Эта река, по описанию Вед, была даже больше, чем Инд, и протекала от Гималаев к Аравийскому морю параллельно Инду, только немного южнее.

К 1980-м годам гипотеза Уилера о гибели цивилизации Хараппы под сокрушительным ударом вторгшихся индо-арийских завоевателей окончательно рухнула под тяжестью доказательств ее ошибочности. Стало ясно, что погибла не цивилизация в целом, а лишь города Хараппы, причем не по причине военного вторжения. Когда Сарасвати высыхала, а Инд менял свое русло, по-видимому, множество городов и селений затоплялось. Другие же, построенные на берегах рек, оставались при этом без питьевой воды и путей водного сообщения. Мохенджо-Даро и Хараппа, построенные частично на огромных кирпичных платформах для защиты от потопов, оказались хорошо защищенными также и от больших физических разрушений. Сюда устремились обитатели других мест, покинувшие свои менее удачливые поселения, плотность населения в этих городах резко возросла. По-видимому, появившаяся теснота в расположении жилищ могла быть вызвана перенаселением городов. Хараппское земледелие также страдало как от уставших почв полей, так и от постоянных затоплений. Очевидно, было очень трудно поддерживать земледелие на высоком уровне при столь быстром росте населения.

Сейчас совершенно ясно, что пришедшие в Индию племена ариев застали здесь уже угасающую цивилизацию. Падение Мохенджо-Даро и Хараппы происходило исподволь. Период ухудшения длился, как показывают археологические раскопки, несколько столетий. Немаловажную, а то и главную роль в этом сыграл… обожженный кирпич. Дело в том, что для обжига миллионов кирпичей, из которых построены Мохенджо-Даро и Хараппа, требовалось много топлива. Самый дешевый его вид – дерево. 5000 лет назад долина Инда была покрыта лесами. Затем пришли градостроители и начали вырубать деревья, превращая их в дрова. Тысячелетия пылали угли, а леса редели. Строители, скорее всего, сами и превратили долину в пустыню. А постепенные климатические изменения, возможно, ускорили этот процесс.

Сравнительно недавно антропологи, исследуя костные останки древних обитателей долины Инда, пришли к выводу, что причиной гибели многих из них стала малярия. Эпидемия буквально выкосила жителей многих поселений.

Однако новые объяснения причин заката культуры Хараппы не могли помочь понять, что же происходило на этой земле в последующее тысячелетие, после 1800 года до н. э., в Темную Ведийскую эпоху. Наоборот, загадка становилась еще более сложной. Если народ Хараппы не был уничтожен завоевателями, почему он вдруг исчез, оставив последующим поколениям, как говорил Уилер, «только немногим больше, чем имя»? Как индоарии, воинственные кочевники и скотоводы, создали не только одну из величайших религий мира и великолепную литературу, но и грандиозные города, ставшие символом классической Индии после 600 года до н. э.? Почему они так долго шли к этому?

Традиционный археологический подход не позволял ответить на эти вопросы. Гончарные изделия и другие предметы постхараппских культур были недостаточны для того, чтобы пролить свет на тайну Темной эпохи. Археологи не смогли найти почти никаких памятников ранних индоариев, в частности потому, что эти легкие на подъем пастухи, кочуя, оставляли очень мало следов своего присутствия на пути. Ключ к решению этой задачи и появлению совершенно нового объяснения событий этого периода был найден в результате сотрудничества современных ученых и давно ушедших из жизни поэтов, в процессе не только археологических раскопок и точных анализов, но и размышлений над строками песен, деталями ритуалов и свидетельств древнего мертвого языка. И, подобно истории самой Индии, этот новый подход к раскрытию секретов древности имел глубокие корни.

В 1783 году ученый сэр Вильям Джонс, только что назначенный судьей Британского Высшего суда в провинции Бенгалия, прибыл в Калькутту. В отличие от большинства тогдашних колониальных чиновников, Джонс был всерьез увлечен «этой чудесной страной» с ее экзотическим народом и страстно желал узнать как можно больше о ее культуре. Вскоре с двумя другими своими соотечественниками, также интересовавшимися Востоком, он основал Азиатское общество Бенгалии для изучения истории и культуры этого региона.

Один из его коллег, Ч. Уилкинс, выучил санскрит. Этот язык, на котором были написаны древние редкие и драгоценные манускрипты, на котором говорили и который понимали только священники – брамины, строго охранявшие его секреты, был священным языком индусов. На этом языке их индоарийские предки написали первые религиозные священные тексты – четыре Веды, первая из которых, «Ригведа», стала основанием для гипотезы Уилера о вторжении индоарийских всадников в Хараппу. В 1784 году Азиатское общество опубликовало «Бхагавадгиту» в переводе Уилкинса. Этот текст – философский трактат, посвященный вопросам долга и добросовестности, – был частью большой поэмы «Махабхарата», написанной примерно в 800 году до н. э. Появившись в Великобритании, это первое произведение на санскрите стало популярной классикой во всем мире наряду с поэмой древнегреческого поэта Гомера «Илиада» о Троянской войне.

Сам же Джонс заставил себя приступить к утомительному занятию – изучению санскрита. Постепенно он стал замечать явные параллели между санскритом и греческим и латинским языками. И в феврале 1786 года он сделал доклад в Азиатском обществе. Он говорил, что санскрит, греческий и латинский языки имеют так много сходного в словах и грамматических формах, что «для любого филолога, изучающего эти языки, становится совершенно ясно, что они явно имели один, по-видимому, уже исчезнувший, источник». Затем он пошел дальше, заявив, что и многие другие языки, включая немецкий и кельтский, произошли от этого же древнего языка. Джонс открыл то, что впоследствии было названо индоевропейской группой языков, а кроме того, положил начало, почти совершенно самостоятельно, новой области сравнительной филологии.

В последующие восемь лет Джонс без устали читал, переводил и исследовал древние письменные источники индоариев. Ко времени своей смерти в 1794 году в возрасте 48 лет этот выдающийся ученый сумел возбудить огромный интерес к санскритской литературе не только в Индии, но и во всей Европе, а язык этой литературы стал для многих последующих поколений ученых ключом к постижению волнующих тайн происхождения и истории индоарийских писателей.

«Слова живут столько же, сколько кости», – говорил женевский ученый А. Пиктет в 1959 году. После изучения языков, философии и естественной истории во Франции, Германии и Англии Пиктет попытался понять, кто же были эти индоарии, используя их язык. «Точно так же, как строение зуба несет информацию о происхождении животного, так и отдельное слово может многое рассказать об истории своего возникновения. Таким образом, название «лингвистическая палеонтология» идеально подходит к науке, которую мы имеем в виду».

Археологи по-прежнему пытались извлечь информацию из каждого найденного глиняного осколка, а филологи теперь учились получать сведения, анализируя слова. Например, удивительно похожие слова, означавшие березу, были найдены в санскрите, немецком, латышском, старославянском и английском языках. Это позволило лингвистам сделать заключение, что древний язык, от которого произошли все эти языки, должен был иметь слово, означавшее березу, причем произношение его также должно было быть близко к произношению соответствующих слов в этих языках. Сопоставляя слова, означавшие такие понятия, как лошадь, корова, коза и овца, историки, изучавшие язык, могли делать выводы о культуре и окружении доарийского народа.

Постепенно ученые пришли к выводу, что предшественники индоариев жили в степях Евразии, где-то между современной Южной Россией и Западной Турцией. Говорили они на гипотетическом языке, известном как протоиндоевропейский. Эти люди приручили диких лошадей, занимались скотоводством, став знатоками в разведении крупного рогатого скота, изобрели колесо со спицами и колесницы, запряженные лошадью. Они научились делать оружие и кухонную утварь из меди и бронзы. И вот отдельные группы этих людей, неустанно двигаясь на восток и юг, однажды попали в Индостан.

О появлении этих первых групп говорили их слова, оставленные в наследство последующим поколениям, об этом же рассказывали предметы, найденные археологами. Исследователи заметили в современных диалектах Индостана следы древнего, возможно, досанскритского индоевропейского языка. Это были слова, отличавшиеся от реликтовых слов в языках, на которых говорили обитатели горных районов на севере континента. Они стали лингвистическим свидетельством того, что индоарийская миграция в Индию имела несколько волн, причем первая волна по времени предшествовала или почти совпала с упадком Хараппской цивилизации. Следующие потоки миграции хлынули в Индию не менее чем шесть столетий спустя.

С тех пор как Уилкинс и Джонс впервые продемонстрировали Западу мощь и великолепие санскритской литературы, ученые не переставали ее изучать. В ее основных произведениях, в четырех Ведах и двух эпических поэмах, была представлена уникальная информация о древнейших временах, от которых не осталось никаких других прочитанных или расшифрованных памятников письменности. Однако, конечно, с точки зрения исторической достоверности, эти книги не были бесспорны, так как в них мифы и реальные события были перемешаны без всяких различий.

Первая из Вед – «Ригведа» – содержит 1017 гимнов, которые, по всей видимости, в первоначальной версии были созданы в первой половине II тысячелетия до н. э. Эти поэтические произведения выражали благоговейный ужас перед тайнами Жизни и Вселенной. Брахманы в устных сказаниях передавали их от поколения к поколению. В письменном виде эти стихи появились гораздо позже, самый ранний текст датируется уже XIV веком н. э.

«Ригведа» имеет два своеобразных дополнения – «Яджур-веда» и «Самаведа», содержащие подробные указания и правила жертвоприношений и декламации гимнов. Немного позже появилась «Атхарваведа», в которой были собраны магические заклинания против множества новых демонов и болезней, встречаемых индоариями на их пути через полуостров. После Вед появились две эпические поэмы – «Рамаяна» и «Махабхарата». Веды принято рассматривать как собрание божественных откровений об Истине, а эпос рассказывает о нравственных ценностях и правилах поведения.

Санскритские гимны древней «Ригведы» рассказывают не только о воинственных богах и армиях индоариев, штурмующих укрепленные города и поселения. Они говорят о всеобщих религиозных и философских проблемах, а также и о более прозаических и приземленных вещах. Здесь приведены четыре отрывка, показывающие высочайший уровень и поэтическую красоту этого выдающегося произведения древности.


ВОДЫ ЖИЗНИ

Воды, только вы приносите нам силу жизни.

Помогите найти нам пищу, дабы смогли мы

Ценить ее, как огромную радость.

Позвольте нам пить ваши живительные соки,

Как если бы вы были нашей любящей матерью.

ГИМН ИГРОКА

Никогда не бранила жена, не ругала меня.

Ко мне и друзьям моим была благосклонна,

Игральные кости лишь на одну не сошлись,

И я оттолкнул от себя преданную жену.

Свекровь ненавидит и отринула жена прочь.

Несчастный ни в ком не отыщет сочувствия:

«Как в старой лошади, годной лишь на продажу,

Так в игроке не нахожу пользы».

Теперь другие обнимают жену того,

На чье богатство налетела стремглав кость.

Отец, мать и братья твердят одно:

«Мы знаем его! Свяжите его, уведите его!»

НЕБО И ЗЕМЛЯ

Небо и Земля, они хороши для всех. В них – Порядок

и Поэзия Пространства. Между двух богинь, двух чаш,

дающих жизнь, чистый бог Солнца движется в соответствии

с законами природы.

Большие, сильные и неутомимые, отец и мать защищают

Вселенную. Эти две половины мира так же смелы и уверены

в себе, как две очаровательные дочери, когда отец оденет их

в прекрасные одежды.

ГИМН О СОТВОРЕНИИ МИРА

Не было тогда не сущего, и не было сущего.

Не было ни пространства воздуха, ни неба над ним.

Что двигалось чередой своей? Где? Под чьей защитой?

Что за вода тогда была – глубокая бездна?

Не было тогда ни смерти, ни бессмертия.

Не было признака дня или ночи.

Нечто одно дышало, воздуха не колебля, по своему закону,

И не было ничего другого, кроме него.

Мрак был вначале, сокрытый мраком.

Все это было неразличимой пучиной:

Возникающее, прикрытое пустотой, —

Оно одно порождено было силою жара.

Ведическая поэзия и религиозные медитации не помогли археологам в определении точных дат и географических реалий. Чрезвычайно интересные с литературной точки зрения описания событий без фиксации их во времени и пространстве были бесполезны для археологов.

Первая такая связь между поэзией и наукой была найдена тем же ученым, который впервые открыл миру сокровища ведийской литературы, – сэром Уильямом Джонсом. Ключ лежал во втором, случайно обнаруженном сэром Уильямом альтернативном названии реки Сон, впадавшей в Ганг далеко на востоке от города Патна. Джонс уже знал два очень важных факта: слияние Ганга и реки Сон когда-то было недалеко от Патны, но затем передвинулось к востоку, а древнее имя Патны было Паталипутра. Таким образом, когда он, читая одно из произведений санскритской литературы, наткнулся на реку Сон, названную рекой с «золотыми руками», или Хиранябаху, он осознал всю глубину и значение своего открытия, как могли это сделать лишь немногие ученые в то время.

Джонс решил перечитать произведения классической греческой литературы, чтобы попытаться найти в них аналогии и возможные связи с событиями, описанными в санскритских памятниках. Он считал, что самый лучший шанс сделать это даст изучение рассказов о точно описанном греками вторжении Александра Великого в Пенджаб в 326 году до н. э. Однако, как оказалось, это вторжение даже не упоминалось в санскритских текстах! Но Джонс обнаружил, что грек по имени Мегасфен, служивший одному из наследников Александра, дал подробное описание двора царя Сандракоттуса и столицы его государства, Палиботхры, расположенной у слияния Ганга и реки Эрранабоас. Если бы Джонс идентифицировал реку Сон, можно было бы отождествить Палиботхру и древнюю Паталипутру. Но это название, Эрранабоас, никак не соотносилось с рекой Сон до тех пор, пока Джонс не обнаружил, что эта река также имела имя Хиранябаху.

Дальнейшие исследования показали, что во времена Мегасфена царь, известный из ведической литературы как Чандрагупта, что соотносится с Сандрагуптосом, другим вариантом имени Сандракоттуса у Мегасфена, правил в городе Паталипутра (Палиботхра). Используя известные данные о правлении Селевка Никатора, правителя во времена Мегасфена, оказалось возможным определить, что коронация Чандрагупты Маури могла бы быть где-то между 325 и 313 годами до н. э. Основываясь на этом и используя перечень царей в ведической литературе, ученые смогли создать некую хронологию последующих исторических событий. Но, конечно, для датировки событий в значительно более далеком прошлом данных было явно недостаточно.

Несмотря на туманность и неопределенность деталей, относящихся ко времени и месту событий, Веды предоставляли внимательному читателю несомненно правдивый рассказ о своих индоарийских авторах, начиная с описания территории их обитания. В стихах «Ригведы» часто встречаются упоминания о пяти реках, давших свое имя Пенджабу (слово «Пенджаб» означает «Пять рек»), однако о реке

Ганг рассказывается только один раз и только в позднем гимне. Последующие Веды помещают родину индоариев гораздо дальше на восток, за рекой Сарасвати в долины Курукшетра в Доабе или на «землю между двух рек», Гангом и Ямуной.

Народ «Ригведы» характеризует себя как энергичных полукочевых пастухов, занимавшихся не только скотоводством, но и немного земледелием для прокорма своего главного богатства – крупного рогатого скота и лошадей. Они верили во всесильных богов, таких как Индра, бог войны, который, скача на своей колеснице и меча молнии, атаковал города и селения, а после битвы любил напиться допьяна сладким святым вином. Они верили и в бога огня Агни, который стал, в силу важности огненных жертвоприношений как для богов, так и для людей, посредником между ними. Таких богов у индоариев было много, причем каждое божество ассоциировалось с каким-либо явлением природы. Через преданность и служение всем этим богам – ритуалы описывались в Ведах почти на каждой странице – верующий стремился обрести единство своей души с богом, с силой, влияющей на людей и богов, с Космосом, старался постичь гармонию рождения, развития, затухания и возрождения. В «Ригведе» это состояние называлось Рита, в более поздних Ведах – Брахман. Только реализация этой вселенской энергии освобождала душу от нескончаемой цепи рождений, смерти и перевоплощений.

Индоарийское общество, описанное в первых Ведах, было разделено на три касты так называемых дважды рожденных – тех, кто прошел через таинства, необходимые для участия в ведических обрядах. Брахманы были экспертами в таких ритуалах, а также жрецами и поэтами. Кшатрии были воинами и вождями племен. Вайшьи, самые низкие из дважды рожденных, становились купцами и ремесленниками.

Со временем ведическая культура интенсивно развивается. В поздних ведических текстах и поэмах описывается использование изделий из железа (в «Ригведе» об этом не говорится совсем), плуга и множества зерновых культур – от пшеницы до риса. С ростом своей численности индоарии расселились на больших территориях, создали смешанные семьи с представителями местных народов. Одновременно росла и конкуренция между кланами и группами кланов, а также между индоариями и аборигенами. Эта конкуренция, включавшая в себя концентрацию ресурсов и применение силы, потребовала усложнения организации общества и его более выраженного расслоения.

В конце концов представители двух главенствующих каст – брахманы и военная аристократия – пришли к выводу, что они могут мирно жить, разделив сферы своей деятельности. Жрецы поддерживали свое превосходство, руководя всем, что было связано с религией и культурой, а каста воинов стала ответственной, кроме дел чисто военных, за политику и экономику. Таким образом, индоарийское общество разделилось на две части – духовную и мирскую, каждая из которых, в свою очередь, имела свою структуру. Ритуалы, обряды и жертвоприношения были разработаны еще более тщательно (и, конечно, систематизированы в ведических книгах), причем акцент делался на демонстрации преданности и верноподданничества кастам брахманов и воинов.

Эта система религиозных, философских и социальных принципов, нравственные нормы жизни, называемые Дхарма – «то, что поддерживает» или «то, что правильно», – стала фундаментом индуизма, который будет определять мышление и поведение индусов как в последующий период классической Индии, так и в наше время. Дхарма была проводником для каждой отдельной человеческой души – атмана – на ее пути к обретению единства, тождественности с Брахманом, источником всего сущего. В бесконечной череде жизненных циклов человек продвигался вперед или отдалялся от мокши, последнего состояния чистоты и освобождения, выхода из цикла перевоплощений. Чтобы достичь его, человек должен был посвящать себя ежедневному совершению обрядов для постижения высот веры, он должен был предаваться медитативным занятиям йогой, должен был внимать своему учителю – гуру и жить праведно и самоотречение.

Но если кто-то терпел поражение на этом трудном пути в данной или предыдущей жизни, карма – закон причины и следствия, действующий во всех жизнях, – настигала его.

В поздних Ведах говорится, что кроме представителей уже описанных каст существуют люди, не обладающие положением и привилегиями дважды рожденных. Эти люди, шудры, самые презренные в обществе, были не только лишены права участвовать в ритуалах просветления, к ним относились как к имуществу высших каст, как к домашнему скоту или утвари. Расслоение индоарийского общества, поначалу основанное на способностях его членов, утвердилось в жесткой наследственной кастовой системе с привилегированными высшими классами и гильдиями ремесленников, а также лишенными всех гражданских прав слугами, названными «неприкасаемые». Каста «неприкасаемых» сохранилась и до наших дней.

Брахманы поддерживали свой высокий статус тем, что только они могли проводить религиозные обряды и руководить совершением ритуалов. Они и только они хранили в своей памяти Веды и передавали их следующим поколениям. Брахманы требовали следовать священным писаниям в каждом возможном случае и при этом взимали немалую плату за услугу найти нужный совет в Ведах. Они оказывали давление даже на всесильных вождей племен, высасывали богатства из класса торговцев и делали все, чтобы шудры, лишенные права участвовать в религиозных обрядах и даже наблюдать их, оставались на дне общества.

Существование этого жесткого, незыблемого разделения общества и власти объясняет одну из тайн Темной Ведийской эпохи – отсутствие больших городов. Когда правящий класс живет в союзе с классом жрецов, а их власть осуществляется так, как определено ритуалом, четким законом, нет настоятельной потребности для создания сложной общественной администрации. Когда накопление богатства строго контролируется, нет необходимости в торговых центрах. Таким образом, в обществе, описанном в «Ригведе», жизнь должна была сосредоточиться в деревнях и религиозных центрах. И действительно, археологические находки, относящиеся к раннему ведическому периоду, подтверждают это.

Таким образом, при изучении Вед может быть получена скупая, но довольно ясная картина процесса развития индоарийского общества. Однако без ответа остается вопрос – а кем же были люди, жившие на этих территориях и противостоявшие индоариям, как все эти народы взаимодействовали друг с другом? По этому вопросу Веды не говорили ничего конкретного, называя всех неариев такими общими именами, как, например, «пани» и «дасуи». Иногда добавлялись презрительные определения типа «темнокожие» или «курносые».

Более внимательный анализ Вед, сделанный лингвистами, показал, что индоарии не всегда так презрительно относились к местному населению. В языке Вед, санскрите, были обнаружены следы дравидийского языка, произошедшего, по мнению многих ученых, от хараппского языка. Такие заимствования из чужого языка могли быть сделаны только после продолжительных и тесных контактов с аборигенами, включая смешанные браки и принятие местным народом ведической религии. Имя одного из ведических героев, как оказалось, происходило от слова «дасуи», или «местный», кроме того, имена нескольких брахманов в поздних Ведах определенно неарийского происхождения.

Археологи проводили раскопки, стараясь расширить полученные из Вед знания об индоарийском обществе и установить, какие народы были врагами индоариев. Результаты их исследований вначале показались очень странными. Большинство ученых пришло к выводу, что никакого военного противостояния не наблюдалось вовсе, а было сокрушительное подавление культуры местного народа, кто бы он ни был, индоариями. Целый ряд археологических находок – клады медных изделий, обломки керамической посуды и материалы начала железного века – все подтверждало этот вывод. Идея расценить эти находки как оставшиеся следы стремительных кочевников была легко опровергнута.

К 1951 году в Доабе и Центральной Индии было отрыто 37 кладов медных орудий. Так как найденные предметы сильно отличались и по форме и по функциям от подобных вещей, найденных в Хараппе, а датировались они примерно периодом появления индоариев в долине Ганга, многие ученые пришли к выводу, что это – еще одно подтверждение наступления господства индоарийских пришельцев на этих территориях. Однако и в этом случае последующие открытия опровергли такие удобные и логичные построения. С помощью современных методов определения возраста предметов было установлено, что некоторые из этих кладов были оставлены примерно в 2650 году до н. э. – задолго до пришествия индоариев, случившегося около 1800 года до н. э.

Другой пример того, как поиск подтверждения теорий об индоариях приводил к совершенно неожиданным результатам, дает история, случившаяся с Б. Лалом, служащим Археологической службы Индии, учеником Уилера. В начале 1950-х годов Лал решил проникнуть в глубь Ведийской эпохи, которую он называл «одной из самых интригующих загадок индийской археологии». Он хотел узнать истинную правду об индоариях; гидом на этом трудном пути для него стал их эпос, «Махабхарата», рассказывающий о борьбе между пятью добродетельными принцами и их злобными кузенами за богатое и цветущее царство. После идентификации более 30 мест, связанных с этой историей, Лал приступил к систематическим раскопкам.

Конечно, прежде всего он нашел гончарные изделия – то, что наиболее часто остается в земле после любого народа. В самых древних культурных слоях в местах, указанных Лалу ведическими текстами, он нашел керамику, явно отличающуюся от всего, известного ранее, – «прекрасные серые изделия, украшенные узорами черного цвета». Такие кувшины, датируемые первой половиной I тысячелетия до н. э. и названные «раскрашенной серой керамикой», были найдены почти во всех ведических местах от Пенджаба до Доаба.

«В этой керамике, возможно, мы найдем ключ к раскрытию тайн Темной Ведийской эпохи», – думал Лал.

Подобно тому как Уилер, найдя скелеты, придумал целую историю о военном вторжении и массовых убийствах, так и Лал и его коллеги решили, что изменение стиля керамики свидетельствует о появлении нового народа. Раскрашенная серая керамика отличалась от найденной в Хараппе – она была сделана из лучшей глины, тщательнее обожжена, более изысканно украшена, а формы ее, после гончарного круга, были более изящны. Примерно в VI столетии до н. э. на смену серой керамике пришли «северные черные полированные изделия» периода классической Индии.

Ясная датировка и бесспорная узнаваемость этого стиля керамики – все поддерживало традиционный взгляд на Ведийскую эпоху: культура «серой раскрашенной керамики», по-видимому, индоариев, вытеснила Хараппскую культуру, а позднее, в свою очередь, сменилась культурой народа «северных черных полированных изделий». Были найдены и другие доказательства этой гипотезы. Остатки «серой раскрашенной керамики» находили вместе с костями коней и свидетельствами производства железа, появившимися на полуострове примерно в это же время.

Таким образом, Лал и другие ученые создали яркий и живой образ индоариев – прекрасных воинов, всадников, освоивших производство железа и железных изделий, пользующихся прекрасными кувшинами и чашами из серой керамики, – народа, стеревшего с исторической арены народ Хараппы.

Однако другие археологи заметили, что «раскрашенная серая керамика» не была найдена нигде за пределами Северной Индии. Трудно представить, что индоарии принесли свои кувшины с собой в Пенджаб, не оставив ни малейших следов керамики на своем пути. Объяснить этот факт можно было только так: «раскрашенная серая керамика» была не достижением пришедших захватчиков, а продуктом эволюционного развития местного народа, жившего в этих местах, возможно, в течение довольно долгого периода.

Ученые попытались проанализировать все эти факты непредвзято, свободно, забыв все предыдущие теории. Оказалось, что гораздо логичнее предположить, что люди совершенствовали свое гончарное производство, а не то, что изменение стиля керамических изделий означало появление нового народа. С конца 1970-х годов все больше и больше исследователей древней Индии приходят к выводу, что «раскрашенная серая керамика», как и клады медных изделий, – продукт развивающейся культуры, возраст которой составляет несколько столетий.

Но тогда кто же были люди этой местной культуры? Так как серьезные исследования по отождествлению этого народа не проводились до 1980-х годов, сведения о нем довольно скудны. В долине Инда, в Пенджабе и на западе долины Ганга жили хараппцы, вынужденные покинуть свои великолепные города и селения из-за изменения течения рек и наводнений. На новых местах они занимались земледелием, приобщались к новым зерновым культурам, учились обрабатывать медь и железо, овладевали новыми ремеслами.

Свидетельств того, что хараппцы, несмотря на потерю своих городов и плодородных полей, испытывали «земледельческий ренессанс», становилось все больше. Вокруг поздних хараппских поселений, появившихся в начале Темной Ведийской эпохи, было найдено множество следов новых сельскохозяйственных культур и методов обработки земли. Урожай сорго, проса и риса собирался несколько раз в год. Такое земледелие было гораздо более эффективным, чем то, что было в Хараппе. Появлявшиеся излишки зерна стимулировали развитие животноводства, строительство новых поселений и торговлю.

В густых лесах на юго-востоке, в Доабе и центральной части долины Ганга во времена поздних хараппцев жили и другие группы аборигенов, занимавшихся собирательством, охотой, немного земледелием и коневодством. На протяжении II тысячелетия до н. э. эти люди под сильным хараппским влиянием учились выращивать рис, пшеницу и чечевицу, а также разводить свиней, коз и крупный рогатый скот. Так, постепенно, они развивали производство продуктов питания и начали селиться в деревнях, что через некоторое время привело к специализации труда и, соответственно, к расслоению общества. Эти тенденции, носившие на себе все признаки Хараппской культуры, были уже довольно хорошо развиты задолго до появления здесь индо-арийских племен.

Вместо прерывистого исторического процесса, полного катастроф и таинственных исчезновений целых народов, предполагавшихся в ранних концепциях Темной Ведийской эпохи, новейшие данные ясно демонстрировали непрерывное сложное взаимодействие различных культур. Когда индоарии, двигаясь по горным тропам, проникли на полуостров

Индостан, первыми, кого они встретили на своем пути, были хараппцы, обитавшие в Пенджабе и долине Инда. Несомненно, их взаимоотношения были конфликтными, как, например, описанные в «Ригведе» военные столкновения между всадниками-кочевниками и деревенскими земледельцами. Однако индоарии вряд ли покорили хараппцев. Кроме военных действий, между двумя народами проходил и обмен опытом. Так, например, во II тысячелетии до н. э. народ, живший в долине Свата, притока Инда, в горах на границе с Афганистаном, стал хоронить умерших по законам, описанным в Ведах, полностью отвергнув свои собственные традиции. Это произошло почти одновременно с появлением изображений лошади в Пираке и на Свате и с приобретением хараппской керамикой новых черт, возникших под влиянием индоариев.

Случилось, очевидно, то, что происходит часто при контактах энергичного народа, обладающего военной мощью, с культурой более развитой экономически и технологически, – постепенное слияние двух культур с сохранением их лучших признаков. Хотя индоарийские пришельцы и не обладали превосходящей численностью, своими боевыми колесницами и воинственностью они должны были вызывать ужас у местных жителей, что, впрочем, и заставило аборигенов иметь с ними дело. Затем, очевидно, с крушением старой политической и религиозной системы хараппцев, народы Индии реализовали свои религиозные потребности в ведийских ритуалах индоариев.

Скорее всего, индоарии не подчинили себе местные народы, а включили светских и религиозных вождей местных народов в свою иерархическую систему, сделав их членами каст брахманов, воинов-администраторов и ремесленников. После этого индоарии получили для себя опору в лице наиболее богатых и влиятельных представителей туземного населения. Конечно, большинство аборигенов было отнесено к самому низшему классу.

В этом интенсивно идущем процессе индоарии скорее играли роль катализатора, чем непосредственного участника. Неизвестно точно, да и не столь уж важно, изобрели ли именно они «серую раскрашенную керамику» или нет, но они создали условия для распространения этих великолепных, ставших очень популярными изделий на довольно большой территории. Несомненно, с индоариями на континенте появилась лошадь, однако еще долго это животное не использовалось широко в хозяйственных или военных целях.

Тем не менее, влияние индоариев на религиозную, общественную и интеллектуальную жизнь несомненно. Оно было столь глубоко и сильно, что всего лишь через несколько столетий после появления индоариев на их языке, предшественнике санскрита, говорили все местные народы, населявшие территории от Пенджаба до лесов Доаба.

Триумф объединения народов севера Центральной Индии в Темную Ведийскую эпоху (теперь ясно, что она получила свое имя незаслуженно) выразился в создании базиса для возникновения городов-государств, ставших в одном ряду с величайшими городами в мировой истории.

Падение хараппского земледелия из-за изменения течения рек стало одной из основных причин гибели хараппских городов во II тысячелетии до н. э. В то же время земледельческая революция, совершенная поздними хараппцами с их широким спектром зерновых культур и несколькими урожаями в год, привела к росту числа поздних хараппских деревень. Часто встречающаяся «серая раскрашенная керамика» – свидетельство постоянно развивающихся технологий, повышения производительности труда, появления и распределения излишков. Таким образом, местные народы Индии сами частично создавали условия для появления новой культуры.

Несомненно, индоарии внесли в этот процесс чрезвычайно существенный вклад. Их разделение общества на четкие классы – касты – и соответствующие им занятия создавало механизм и структуру для последующей фазы развития. Привилегии человека, занимающего высокое положение, обеспечивались трудом менее везучих. Духовным вождям требовались храмы и специальные облачения, цари должны были иметь дворцы, украшения и армии; воинам были необходимы оружие, оборонные сооружения и питание; ремесленникам нужно было место для работы, сырье и инструменты. И ни один из этих классов сам не мог себя прокормить.

При таком расслоении общества сельскохозяйственные излишки должны были быть переработаны в продукты и отправлены от производителя к потребителю. Другие сырьевые материалы, такие как железо, драгоценные камни и морские раковины, также требовалось найти, обработать и отправить к тому, кто в них нуждался. Сырье было необходимо ремесленникам, производившим оружие для воинов, предметы роскоши и украшения – правящему классу, а предметы культа – жрецам. Маршруты от места нахождения сырья до мастерской ремесленника и от нее до места потребления изделий пересекались. В местах концентрации различных видов человеческой деятельности могли возникнуть города, позднее они стали здесь необходимыми.

Развитие новых технологий в период глубоких изменений отчетливо проявилось в появлении новой, более совершенной керамики – «серой раскрашенной керамики» и «северной черной полированной керамики». Развитие производства и ремесел было вызвано нуждами кастового общества. Инструменты и оборудование были необходимы для огранки драгоценных камней, раскраски пуговиц, обработки стекла и раковин или для изготовления знаков отличия. Позднее борьба за первенство между молодыми государствами стимулировала развитие военного производства – средств обороны и нападения. Организованные военные действия, нацеленные на захват средств для поддержания правящих режимов, пришли на смену отдельным вылазкам и атакам. Все больше областей Северной и Центральной Индии входили в состав республик и царств.

Обряд жертвоприношения коня, ставший одним из главных ритуалов в поздний ведийский период, может служить примером того, как проходил этот процесс. Воины в своих странствиях в течение года следовали за конем, в конце этого года царь приносил коня в жертву богам и объявлял территории, по которым конь проскакал за это время, своей собственностью. На исходе ведийского периода, около 600 года до н. э., в долине Ганга существовало 16 основных государств со столицами, конкурировавшими между собой как торговыми, экономическими, так и военными методами.

Великие города классической Индии только должны были еще появиться. Индия стояла на пороге возникновения и великих религий – буддизма, джайнизма и других, которые впоследствии будут соперничать с брахманскими индуистскими ритуалами и традициями. Великий император, объединивший все города-государства Ганга, еще не появился на исторической сцене. Все грядущие и такие волнующие события будут описаны, так как теперь письменность будет использоваться везде – для объявлений, записи законов государств и событий, происходящих в них. И ничто в будущем не сможет произойти без связи с выдающимся наследием, которое оставила последующим поколениям так неправильно названная Темная Ведийская эпоха.


Был ли всемирный потоп всемирным? | Древний мир | Загадки солнечного культа