home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава I

НАЧАЛО

Средиземное море удивительно. Когда смотришь на карту в тысячный раз, оно кажется чем-то вполне заурядным, но если попытаться взглянуть на дело более объективно, то вдруг понимаешь, что это нечто совершенно уникальное. Эта огромная масса воды, возможно, была специально создана для того, чтобы стать «колыбелью культуры» (и ни одно место на Земле не может в этом сравниться с ним). Средиземное море почти полностью замкнуто в кольцо окружающими его землями, но вода не застаивается в нем благодаря Гибралтарскому проливу, этим древним Геркулесовым столбам. Они спасают его от страшных атлантических штормов и позволяют оставаться его водам свежими и — по крайней мере до недавнего времени — незагрязненными. Это море соединяет три из шести континентов; средиземноморский климат большую часть года — один из самых благоприятных, какой только можно найти.

Не приходится удивляться, что именно Средиземноморье вскормило три самые блистательные цивилизации древности, и именно оно стало свидетелем зарождения и расцвета трех из наших великих религий; оно обеспечило наилучшие возможности для коммуникации. Дороги в древности фактически отсутствовали; единственным эффективным средством транспортировки являлись суда. Мореплавание к тому же обладало еще одним преимуществом: по воде перевозили огромные тяжести, которые иначе было переправить нельзя. Как ни мало оставалось развито искусство навигации, морякам давних времен помогало то обстоятельство, что по большей части Восточного Средиземноморья можно было плавать от порта к порту, не теряя берег из виду. Даже в западной его части требовалось лишь плыть более или менее прямым курсом, чтобы достаточно быстро достичь какого-либо предположительно дружественного берега.[5] Конечно, жизнь на море никогда не была свободна от опасностей. Мистраль, ревущий в долине Роны и вызывающий страшные бури в Лионском заливе; бора на Адриатике, которая может сделать почти невозможным передвижение по улицам для жителей Триеста; грегале в Ионическом море, непреодолимое препятствие для многих зимних круизов, — все это могло стать причиной смерти неопытных и несведущих. Даже мягкий мильтеме в Эгейском море, обычно настоящее блаженство для кораблей во время плавания, может в течение часа превратиться в разъяренное чудовище и выбросить их на камни. Правда, здесь не бывает таких ураганов, как в Атлантике, или тайфунов, как в Тихом океане, и большую часть времени при минимальных усилиях путь проходит достаточно спокойно, однако необходимости рисковать не было, так что древнейшие покорители Средиземноморья старались, чтобы их плавания оказывались как можно более короткими.

Если имелась возможность, они держались северного берега. Сегодня для большинства из нас карта Средиземного моря столь привычна, что мы не можем смотреть на нее объективно. Однако того, кто взглянет на нее впервые, поразит контраст между северным и южным побережьями. Северный берег весьма причудлив, Апеннинский и Балканский полуострова омываются тремя морями — Тирренским, Адриатическим и Эгейским. Чрезвычайно прихотливы очертания северо-восточного угла, где Дарданеллы примыкают к небольшому внутреннему Мраморному морю; близ его восточного конца Стамбул господствует над входом в Босфорский пролив, откуда можно затем попасть в Черное море. Южное же побережье в отличие от северного в целом не особенно изрезано и имеет достаточно предсказуемую линию; здесь знаешь: пустыня всегда рядом, даже близ больших городов.

Один из множества нерешенных вопросов древней истории заключается в следующем: почему по прошествии бесчисленных тысячелетий существования пещерного человека первые проблески цивилизации должны были дать о себе знать в далеко отстоящих друг от друга точках, но практически в одно и то же время? По самым приблизительным оценкам, для Средиземноморья этот момент наступил приблизительно 3000 лет до н. э. Правда, Библ (современный Джбейл, находящийся примерно в пятнадцати милях к северу от Бейрута), давший свое имя Библии — слово это, собственно, означает «папирус», — был населен еще в эпоху палеолита, и многие считают, что он значительно старше; действительно, может быть, на всем свете это самое древнее место, где с незапамятных времен до наших дней живут люди. Однако остатки нескольких хижин величиной в одну комнату и один-два грубо сделанных идола с трудом можно считать цивилизацией; строго говоря, ничего заслуживающего внимания здесь не происходило — как и повсеместно — до наступления бронзового века в начале III тысячелетия до н. э., когда наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Примерно этим временем датируются три замечательные гробницы-монолита, находящиеся на Мальте, а также другие, расположенные на Сицилии и Сардинии. Однако о людях, создавших их, мы не знаем почти ничего. Три великие культуры, появляющиеся в это время, формируются значительно восточнее: в Египте, Палестине и на Крите.

Из достопримечательностей, которые в древности называли семью чудесами света, до наших дней сохранилась лишь самая древняя — египетские пирамиды, и можно не сомневаться, что они простоят еще пять тысяч лет. Относительно древнейшей из них, ступенчатой пирамиды в Саккаре, полагают, что она датируется не позднее 2686 г. до н. э.; относительно самой большой и самой знаменитой, пирамиды фараона Хуфу — известного Геродоту и, вследствие этого, как правило, и нам под именем Хеопса, — что она создана не позднее следующего столетия. Их долговечность не должна нас удивлять: уже одной их формы самой по себе почти достаточно, чтобы даровать им бессмертие. Это наиболее устойчивые строения в мире, и даже землетрясение не может нанести им серьезного ущерба. Взирая на них, немеешь от абсолютного величия этого достижения и от тайной гордости: более пяти тысяч лет назад человек мог взять на себя строительство горы — и преуспеть в этом. Всего двадцать пять лет спустя сын Хеопса Хефрен построил еще одну пирамиду, соединенную с величественным зданием из алебастра и красного гранита, вдоль стен которого располагалось тридцать три сидящих статуи самого фараона. Наконец он повелел изваять Сфинкса. Весьма вероятно, что между ними существует портретное сходство, и можно утверждать, что Сфинкс — наиболее древний образец монументальной скульптуры (он действительно вырублен из скалы), известный нам.

Египет, чья история началась столь давно, всегда изменялся очень медленно. Хеопс и Хефрен принадлежали к IV династии; о первых трех мы не знаем ничего, кроме имен некоторых правителей. Последняя династия — XXXI — окончила свое существование в 335 г. до н. э., когда страну завоевали персы; три года спустя они, в свою очередь, потерпели поражение от Александра Великого. Александр не стал медлить — он никогда не медлил, — но двинулся в Месопотамию и далее на восток. После его смерти в 323 г. Египет перешел под власть его бывшего военачальника Птолемея, потомки которого — более греки, нежели египтяне — правили им еще три столетия. Итак, существование Египта — от начала правления I династии, таящегося в сумраке столетий, до смерти Клеопатры в 30 г. до н. э. — растянулось более чем на три тысячелетия. Однако неискушенный зритель, взирая на рельефы на стенах гробниц или бесчисленные колонки иероглифов, с трудом может отличить искусство одного тысячелетия от другого.

Вместе с тем в нашей памяти запечатлены несколько других великих имен, например, имя царицы Хатшепсут (1490–1469 гг. до н. э.), которая, будучи формально лишь регентшей при своем пасынке и племяннике Тутмосе III, завершила строительство храма в Карнаке и воздвигла там два обелиска, дабы увековечить этот факт. Также по ее приказу в Фивах был украшен внушающий благоговейный трепет храм в Дейр-эль-Бахри из розового гранита, на стенах которого она изображена в виде мужчины. Другие персонажи — сам Тутмос (после смерти Хатшепсут в 1469 г. он, по-видимому, в припадке мстительной злобы, приказал уничтожить изображения лица на всех ее портретах и выскоблить ее имя со всех надписей; впоследствии он расширил границы своего царства до верхнего течения Евфрата и явил себя — благодаря своим талантам полководца, законодателя, строителя и покровителя искусств — одним из величайших фараонов); Аменхотеп IV, более известный как Эхнатон (1367–1350 гг. до н. э.), безошибочно узнаваемый благодаря длинному узкому лицу с заостренными чертами, сутулой фигуре и огромным бедрам — религиозный фанатик, запретивший поклонение фиванскому солнечному богу Амону и учредивший вместо этого культ солнечного диска — Атона[6], причем на концах его лучей изображались крохотные руки, простертые для благословения (или проклятия); его пасынок, в свою очередь взошедший на трон, мальчик-фараон Тутанхамон (1347–1339 гг. до н. э.), который вновь обратился к старой религии, однако ныне был бы совершенно неизвестен, если бы 5 ноября 1922 г. Говард Картер не обнаружил его гробницу. Саркофаг был почти невидим среди груд золота и сокровищ — сокровищ, которые в наши дни являются главным украшением Каирского музея. Вспоминается и Рамсес II Великий (1290–1224 гг. до н. э.), одержимый манией величия и воздвигавший собственные статуи по всему Египту и Нубии. Он вполне может быть тем самым фараоном, который упоминается в Книге Исхода (хотя ученые до сих пор спорят об этом и будут продолжать спорить еще много лет). Наконец, мы должны особо упомянуть супругу Эхнатона, царицу Нефертити, чей бюст — найденный при раскопках в мастерской древнего ремесленника в столице ее мужа Тель-эль-Амарна, а ныне находящийся в Берлине — заставляет думать, что она была одной из самых восхитительных и прекрасных женщин, когда-либо живших на земле. Ни грекам, ни римлянам, ни даже величайшим скульпторам итальянского Ренессанса не суждено было изваять портрет подобной красавицы. Если бы в Древнем Египте было создано одно лишь это произведение искусства, то и тогда три тысячелетия его существования прошли бы не зря.

Другой причиной странной неподвижности времени, присущей Египту, является его повергающая в изумление география. С высоты он выглядит в точности как своя собственная карта: бескрайние желтые пространства, по которым с юга тянется извилистая сине-зеленая линия. С обеих сторон от нее идут узкие полосы зеленого; чуть дальше желтый цвет вновь начинает преобладать. Для Египта Нил — все равно что солнце: он нужен для поддержания жизни страны, никакая другая река не могла бы сравниться с ним, и столь же необходим, как баллон с кислородом, смесью для водолаза. В подобных условиях для обновления имеется очень мало возможностей; за пределами Каира, Александрии и еще одного-двух крупных городов жизнь почти на всей территории Египта по большей части остается такой же, какой была всегда. Немногие удовольствия от путешествия могут сравниться с таким, например: проснуться рано утром в спальном вагоне, идущем из Каира в Луксор, и обнаружить, что движешься со скоростью примерно десять миль в час вдоль берега реки. За окном поезда в золотых лучах утреннего солнца проплывают одна за другой сцены прямо из книг по географии, какими зачитывались дети Викторианской эпохи.


Египтяне создали монолитное, «сцементированное» государство в древнейшие времена; их современники финикийцы, как представляется, даже и не пытались создать нечто подобное. Хотя они были одержимы маниакальной страстью к путешествиям, домом их была Палестина. В Ветхом Завете упоминаются народы Тира и Сидона, Библа и Арвада (последний расположен выше по побережью, примерно напротив южного берега острова Кипр). Все четыре поселения возникли около 1550 г. до н. э., и все они представляли собой порты: финикийцы по натуре своей были мореплавателями. В Первой Книге Царств мы читаем о том, что Хирам, царь Тирский, отправил царю Соломону древесину и искусных ремесленников для строительства Иерусалимского храма, однако по большей части он и его подданные были связаны с узкой прибрежной полосой между ливанскими горами и морем. Для тех мест была характерна одна замечательная отрасль хозяйства: собирание раковин иглянок (этот моллюск, выделяющий яркий пурпуровый краситель, стоил гораздо дороже золота).[7] Однако сильнее всего финикийцев влекло к землям на западе — правда, торгуя с ним, они вели себя скорее как свободное объединение купеческих общин, чем как нация или что-либо, хотя бы отдаленно ее напоминающее.

Сегодня финикийцы для нас — это прежде всего мореплаватели, чьи суда побывали в каждом уголке Средиземноморья и даже часто пересекали его пределы. Геродот сообщает, что примерно в 600 г. до н. э. по приказу фараона Нехо они обогнули Африканский континент. Если он прав (или недалек от истины), то это было достижение, повторить которое удалось лишь более чем через 2000 лет. (С другой стороны, если Геродот ошибся, то как он мог знать — или хотя бы предполагать, — что Африку можно было обогнуть по морю?) В любом случае вряд ли следует сомневаться, что Хирам и Соломон время от времени принимали участие в путешествиях от Эзион-Гебера (близ современного Элата) до знаменитого Офира, который — хотя в этом никто не может быть с точностью уверен, — возможно, находился на Суданском или Сомалийском побережье. В иные времена финикийские купцы основали торговые колонии в Мотии на Сицилии, на Ибице (Балеарские острова) и вдоль берегов Северной Африки. Затем они миновали Гибралтарский пролив, дабы разведать порты в Испании и Марокко; с уверенностью можно утверждать, что они имели передовой пост на мысе Кадис, защищенный окружающими его топями. Нам известно, что некий Гимилькон даже пересек Ла-Манш и высадился на южном побережье Британии (вероятно, в Корнуэлле) в поисках олова. Финикийцы играли в Средиземноморье важную экономическую роль вплоть до конца VIII в. до н. э., когда их затмила растущая мощь Ассирии, а затем и греков.

Благодаря прежде всего предметам роскоши, которые они предлагали, финикийцы так же были цивилизующей силой. Из своих родных мест в Леванте, так же как с Кипра, из Египта, из Анатолии и Месопотамии они привозили изделия из слоновой кости и редких пород дерева, дорогие кубки из золота и серебра, сосуды из стекла и алебастра, печати и скарабеев из драгоценных и полудрагоценных камней. Однако главный их дар потомкам был не связан с торговлей или навигацией: именно они (в чем практически нет сомнений) впервые разработали алфавит. Иероглифы в том виде, как ими пользовались египтяне, конечно, были замечательны, однако на их запись тратилось много времени; при чтении они часто допускали различные толкования; выразить с их помощью оттенки значений было невозможно. Изобретение системы, в рамках которой любое произносимое вслух слово могло быть представлено с помощью небольшого количества букв, выбранных из перечня, состоявшего из пары дюжин знаков, стало гигантским шагом вперед, и почти несомненно, что впервые его осуществила группа народностей, говоривших на языках семитской группы и обитавших на восточном побережье Средиземного моря. Наиболее ранние вполне поддающиеся прочтению надписи, выполненные с помощью алфавитного письма, обнаруженные в Библе, датируются не позднее XI в. до н. э., но примитивные версии алфавита — состоящие из одних только согласных — вошли в обиход за несколько столетий до этого; можно отнести первоначальные попытки изобретения алфавита приблизительно к 1700–1500 гг. до н. э. В свое время греки усвоили, а затем и переделали его. Итак, мы можем считать тот алфавит отдаленным примитивным предшественником нашей азбуки.


В то время как в Египте возводились пирамиды, начало проявлять активность также население Крита. Люди создавали изделия из меди и бронзы, однако больший интерес представляли ножи, выполненные из обсидиана (этого странного вулканического стекла, обычно угольно-черного; когда оно бьется, край получается острым как бритва), поскольку его нужно было ввозить (вероятно, из Анатолии), а ввоз означает наличие торговли. Археологи обнаружили предметы, привезенные из еще более отдаленных мест: слоновую кость, горный хрусталь и полудрагоценные камни, — датируемые лишь немного более поздним периодом. К 2000 г. до н. э. Крит, как представляется, стал торговым перекрестком Восточного Средиземноморья (мы знаем от такого авторитета, как сам Одиссей[8], что весной и летом ветра, дующие над Эгейским морем, позволяют добраться от Крита до Египта всего за пять дней), и вскоре началось интенсивное строительство двух величайших критских дворцов, Кносса и Феста.

Можно сказать, что Кносс — это Виндзорский замок Крита. Раскопки в нем впервые были начаты сэром Артуром Эвансом в 1899 г. Небольшого роста, смуглый, обладавший невероятной силой, Эванс отдал свои лучшие годы Кноссу. Дворец этот весьма примечателен: он занимает огромную площадь — добрые 10 000 квадратных метров; некоторые его части насчитывали в высоту три или даже четыре этажа, а водопровод, по-видимому, превосходил все устройства такого рода, создававшиеся в Европе вплоть до девятнадцатого столетия. К несчастью, во времена Эванса археология все еще пребывала во младенчестве и он мог дать волю своему художественному воображению в таких масштабах, которые повергают современного посетителя в ужас. Царь Минос, если бы побывал в этих местах в наши дни, смог бы смутно припомнить некоторые сохранившиеся элементы архитектуры и интерьера — например, гипсовый трон (на котором до сих пор разрешается сидеть) и те любопытные колонны в дворцовом зале, что суживаются книзу. Однако как бы он оценил попытки сэра Артура воспроизвести внутреннюю отделку — пламенеющий алый и насыщенный масляно-желтый цвета, безошибочные приметы ар нуво, или — что изумляет сильнее всего — фрески? Наиболее знаменитая из них основывается, если не ошибаюсь, на том, что можно счесть куском штукатурки в углу, где сохранились с трудом различимые следы краски. Это послужило Эвансу отправным пунктом для создания невероятно яркого изображения прыгающих дельфинов — оно может нравиться, но чрезвычайно отличается от того, что было в реальности.

Нельзя обойти стороной вопрос: существовал ли царь Минос на самом деле? Согласно Гомеру, он был сыном Зевса и Европы, однако Диодор Сицилийский, создававший свое сочинение в Агригенте в I в. до н. э., приписывает ему куда менее высокое происхождение и сообщает о том, как во время борьбы за царский трон на Крите он вознес молитву Посейдону, прося его прислать ему из моря быка для жертвоприношения. Бог оказал ему помощь, но бык был так красив, что Минос не мог смириться с тем, что его нужно принести в жертву, и оставил его себе. В отместку Посейдон вызвал в супруге Миноса, Пасифае, страсть к животному, и в результате их в высшей степени противоестественного союза появился на свет Минотавр, получеловек-полубык, которого Минос держал в лабиринте, построенном Дедалом. Ничто из этого, правда, не подразумевает существования исторической личности; с другой стороны, Фукидид, историк, который, как правило, всегда придерживается фактов, полагает, что Минос первым создал на Средиземном море большой флот, установил свою власть над Кикладскими островами, в значительной степени очистил море от пиратов и поставил своих правителей на некоторых островах Эгеиды. Что касается лабиринта, то это слово как нельзя лучше подходит для описания Кносского дворца: неосторожный посетитель без проводника может только позавидовать Тесею, который, оставив позади себя убитого Минотавра, выбрался на свободу с помощью нити Ариадны.

И наконец, бык: он присутствует (или по крайней мере его присутствие ощущается) повсюду во дворце. На восхитительной фреске — возможно, более близкой к подлинным, чем прочие, — изображены атакующее животное и маленький бесстрашный атлет, кувыркающийся прямо между его рогами. И в жизни, и в религии минойцев бык, очевидно, играл ключевую роль; проникнуть в эти тайны — увлекательная задача.

Эта необыкновенная цивилизация, изобиловавшая талантами, развитая и чрезвычайно богатая, управляла империей, охватывавшей большинство островов Эгейского моря, и примерно до 1400 г. до н. э. пользовалась решающим влиянием в Восточном Средиземноморье, оставив следы в весьма отдаленных краях — в Трансильвании и на Дунае, равно как и на Сардинии и Эоловых островах у северо-восточного побережья Сицилии. Без сомнения, быть минойцем было чрезвычайно занятно. Сохранившиеся от них предметы создают впечатление, что они были счастливыми, миролюбивыми и беззаботными людьми; они чувствовали себя в безопасности и не обносили свои города стенами. Благодаря изобретению гончарного круга у них появились чрезвычайно причудливых форм сосуды для питья и хранения запасов. Сосуды украшали вычурным вьющимся орнаментом или изображениями птиц, цветов и рыб. Одежды минойцев были изысканны — иногда почти фантастичны; фасон «топлесс» был весьма распространен. Ювелирные изделия из золота отличались изумительной филигранной обработкой. Минойцы наслаждались неслыханной в истории роскошью, в чем не имели себе равных до появления Римской империи с присущей ей распущенностью. Их жизнь была легкой, климат — восхитительным. Они не доверяли ничему, что связано с военным делом, занимаясь любовью, а не войной.

Но затем, как это рано или поздно случается, последовала страшная катастрофа. Неясно, что же именно произошло. Предполагали, что к минойцам вторгся сильный и жестокий враг; в таком случае наиболее вероятно, что этим врагом были микенцы. Более убедительное объяснение (хотя не следует отбрасывать и другие) — чудовищное по силе извержение вулкана на острове Санторин (совр. Фера), произошедшее около 1470 г. до н. э., примерно в 60 милях к северу от Крита. Кносс подвергся разрушению в результате целой серии мощных землетрясений, в то время как гигантская приливная волна опустошила северное побережье Крита, затопив все гавани на нем. При извержении также вырвались огромные облака пепла, подобные тем, что тринадцать столетий спустя засыпали Помпеи (некоторые из этих облаков наблюдались даже в Израиле и Анатолии). Остров, опустошенный и беззащитный, должен был стать легкой добычей иноземных захватчиков. Минойская цивилизация прекратила свое существование.


Как в точности произошло, что цивилизация греческих Микен стала преемницей критской цивилизации, и в чем конкретно заключалась преемственность между ними, в общем, неясно. Народ, обитавший в этой маленькой горной крепости, существовал начиная с шестого тысячелетия до н. э., однако до середины второго тысячелетия он ничем не обнаруживал себя. Затем, около 1500 г. до н. э., их опыт, знания и богатство начинают расти от поколения к поколению. Их шахтные гробницы этого периода на акрополе украшены орнаментами и полны золотой утвари; достаточно любопытно, что они вовсе не носят следов минойского влияния. Быть может, микенцы служили наемниками у египетских фараонов XVIII династии и возвращались на родину, принося с собой египетскую веру в загробную жизнь и обычай помещать в могилы все необходимое для посмертного существования? Не у них ли они позаимствовали «моду» на золотые посмертные маски? (Увидев одну из них, Генрих Шлиман, проводивший раскопки в Микенах, телеграфировал прусскому королю: «Я смотрел в лицо Агамемнону!») Приятно было бы думать, что наши домыслы — правда; но, увы, нам этого никогда не узнать.

Однако вскоре — и все же значительно раньше, чем произошло извержение и землетрясение, — минойские идеи одержали верх. В это время в Микенах неожиданно возникают изваяния быков, двойные топоры, жертвенные рога и прочие приметы, характерные для Кносского дворца. Было ли это результатом одного или нескольких династических браков, имевших важное значение? Должно быть, да: трудно придумать другое убедительное объяснение. Во всяком случае, Микены пережили период интенсивного культурного просвещения, и к тому моменту, когда минойцы таинственно исчезли, у них уже появились последователи. Примерно около 1400 г. до н. э. влияние микенской культуры распространилось по всему Пелопоннесу, а коммерческие связи протянулись значительно дальше. В Италии, до которой они, как представляется, должны были добраться к концу XV в. до н. э., микенские поселения располагались вдоль южного побережья Адриатики, залива Таранто и даже на Сардинии, Искьи и берегах Неаполитанского залива. В самих Микенах акрополь окружали циклопические стены с их знаменитыми Львиными воротами в северо-восточном углу, возведенными примерно в 1300 г. до н. э.; золото и бронза имелись в изобилии, а мастерство ремесленников позволило изготавливать массивные колесницы, которые прославили город надолго. Микены находились на вершине могущества и были готовы к Троянской войне.

Троя находится в северо-западном углу Малой Азии. Сегодня город — или то, что от него осталось, — кажется совсем небольшим поселением. По правде говоря, и сама война, которую современные ученые обычно относят примерно к середине XIII в. до н. э., вполне возможно, не имела большого исторического значения. Однако для культуры она оказалась одной из важнейших войн в истории человечества, так как послужила сюжетом для первых великих эпических поэм, появившихся в нашем мире. «Илиада» Гомера, созданная в VIII в. до н. э., повествует об осаде Трои, длившейся десять лет; ее продолжение, «Одиссея», ведет нас по путям героя этой войны, Одиссея, пока он в конце концов не возвращается в свое царство на Итаку. Здесь лежит начало поэзии — а возможно, также и истории, — какой мы знаем ее сегодня.

Сюжет этот знаком нам всем. Парис, сын троянского царя Приама, похищает Елену. Это не только жена Менелая, царя Спарты, но также красивейшая женщина в мире: Елена появилась на свет из яйца, рожденного Ледой после ее приключения с Зевсом в обличье лебедя. Желая отомстить, союз греческих городов объявляет Трое войну и посылает против нее огромный флот с армией на борту под командованием Агамемнона, царя Микен, брата Менелая. Десять лет греки осаждают Трою; наконец, с помощью деревянного коня, захватывают. Можно с уверенностью утверждать, что конь — это легенда; то же самое относится к красоте Елены, «что в путь суда подвигла», да и, вероятно, к самой Елене. Но никоим образом нельзя считать мифом всю «Илиаду» целиком. Когда Генрих Шлиман впервые в 1868 г. посетил место, где стояла Троя, многие придерживались мнения, что город никогда не существовал, а большинство из тех, кто все-таки верил в него, отдавали предпочтение совершенно другому месту, под названием Бунарбаши. Именно Шлиман первым определил, что настоящим местом расположения Трои является холм Гиссарлык (отстоящий от Бунарбаши примерно на шесть миль к северу), причем исключительно на основании свидетельств из области географии, содержащихся в «Илиаде». Одно из его возражений против Бунарбаши состояло в том, что от этого места было три часа пути до берега моря: Гомер определенно утверждает, что греки могли по нескольку раз в день ходить от своих кораблей до осажденного города и обратно. Кроме того, склоны холма были слишком круты:

«Я оставил своего проводника вместе с лошадью на вершине и двинулся вниз по склону, который сначала обрывался под углом 45 градусов, а затем — около 65 градусов, так что мне пришлось спускаться на четвереньках. Спуск занял у меня почти пятнадцать минут, и я ушел, уверенный, что ни человек, ни даже коза никогда бы не смогли сбежать по склону, угол наклона которого составляет 65 градусов, и что Гомер, всегда столь аккуратный во всем, что касается топографии, не мог пытаться заставить нас поверить, что Гектор и Ахиллес пробежали вниз по этому склону три раза».

На Гиссарлыке все было совсем по-другому:

«Склоны, которые приходится проходить, двигаясь вокруг города, столь отлоги, что их можно пересечь бегом, не рискуя упасть. Таким образом, трижды обежав вокруг города, Гектор и Ахиллес проделали путь длиной пятнадцать километров».

К несчастью, Гомер недвусмысленно утверждает в «Илиаде», что в Трое было два источника: теплый и холодный; ни того ни другого на Гиссарлыке отыскать не удалось. На Бунарбаши, как описывает Шлиман, ситуация была еще хуже: он нашел не менее тридцати четырех источников — и, согласно его карманному термометру, вода во всех была примерно одинаковой температуры. Впоследствии ему сообщили, что он пропустил еще шесть источников. Он преодолел это затруднение, предположив, что подземные воды изменили свое течение в результате последовавшего землетрясения, что и вправду часто случалось.

Имеются также исторические свидетельства Троянской войны — или событий, весьма напоминающих ее. В записях, сделанных хеттами из Анатолии[9], зафиксирована масштабная микенская военная экспедиция в Малую Азию, относящаяся к XIII в. до н. э.; более того, город, обнаруженный на шестом из девяти археологических слоев, открытых на месте Гиссарлыка — тот, который теперь большинство считает Троей Гомера, — обнаруживает все признаки насильственной гибели. Мы вынуждены будем удовлетвориться этим — конечно, не тем, к чему пришел Шлиман. Он копал вниз, приближаясь ко второму слою, когда внезапно, в предпоследний день проведения раскопок, наткнулся на множество золотых драгоценностей и впоследствии объявил на весь мир, что нашел сокровища Елены Троянской; он даже сделал фотографию своей жены, красавицы гречанки, в этих драгоценностях. (Перед тем Шлиман буквально выписал ее по почте из Афин, еще не будучи с ней знаком.[10]) Теперь, однако, нам известно, что этот клад относился к периоду, датируемому почти тысячелетием раньше, нежели правление царя Приама. Бедный Шлиман: он так и не узнал, насколько он ошибался![11]

Три-четыре столетия, миновавшие после Троянской войны, не были отмечены существованием столь же выдающихся цивилизаций, как те, о которых мы говорили. То был период перемен и перемещений: с севера вторглись дорийские племена; затем последовали сдвиги в демографической картине, в которые оказались вовлечены сравнительно новые греческие поселения в Малой Азии. Все наконец успокоилось вновь не ранее 800 г. до н. э., когда земли, окаймляющие Эгейское море, оказались в конечном итоге объединены общим языком и культурой. Даже после этого среди бесчисленных обособленных феодальных общин, составлявших греческий мир, мы не видим ни одного поселения или города, который бы достиг особого могущества или как-то выделялся среди прочих; однако торговля и связи были восстановлены и — что опять-таки важнее — алфавит вновь вошел в употребление и был усовершенствован, прежде всего за счет введения гласных. Таким образом, была подготовлена почва для зарождения литературы, и, точно по сигналу, где-то около 750 г. до н. э., появился Гомер. Родись он хоть немного раньше, два его великих эпических произведения, быть может, так и не были бы созданы: язык не был бы готов для этого, а сам Гомер почти наверняка остался бы неграмотен. (Некоторые ученые доказывали, что так и было: оба произведения обнаруживают признаки устного сочинения и устной передачи, и в обоих время от времени встречаются несообразности, где поэт противоречит сам себе.[12]) Даже если они были созданы в письменной форме, остается фактом, что первую их запись, которую мы должны считать аутентичной версией, сделали лишь во времена правления Писистрата, примерно в 540 г. до н. э.

Но в какой бы форме ни создавались сочинения, Гомер пел о «золотом веке», эпохе богов и героев, которая не имела ничего общего со скучным миром, окружавшим его. Правда, ему самому эта эпоха, пусть и очень отличавшаяся от его времени, не должна была казаться столь отдаленной. В конце концов, он творил всего через пятьсот лет после описываемых им событий: этот временной промежуток гораздо меньше того, что отделяет нас от войны Алой и Белой розы. А если, как теперь полагает большинство, он был ионийцем — и, возможно, родился в Смирне (современный Измир) или на Хиосе, — то и сама Троя находилась не так уж далеко.

Нам известен лишь еще один крупный поэт, которого с некоторой натяжкой можно считать современником Гомера. Гесиод сообщает нам, что он также происходил из ионийской семьи, хотя незадолго до его рождения отец его поселился в Беотии. Пожалуй, наиболее знаменитое его сочинение — «Теогония, или Происхождение богов». Здесь он сообщает о событиях, которые предшествовали рождению и воцарению Зевса: об оскоплении Урана Кроном и о свержении Крона и титанов богами-олимпийцами. Он оставил несколько длинных стихотворных произведений, дошедших до нас целиком или в отрывках, самое значительное из которых, «Труды и дни», настолько несхоже с «Теогонией», насколько это можно себе вообразить. Более всего оно напоминает проповедь, написанную, вероятно, в конце XVII в. чуточку сварливым английским викарием из высшего общества, превозносящим добродетель и честный труд и поносящим бесчестье и праздность; кроме того, там содержатся практические советы на темы сельского хозяйства, религиозных обрядов и добропорядочного поведения. Сегодня мало кто читает Гесиода, и это неудивительно. Его стихи небезынтересны — замечателен уже сам факт их создания в те времена, — однако в них нет ничего от присущей гомеровским поэмам энергичности, живости и бурной фантазии. Гесиода можно сравнить с бледной серебряной луной; Гомера же — с солнцем, золотые лучи которого сияют во всю мощь.


Всего через каких-нибудь десять — пятнадцать лет после Троянской войны (хотя, возможно, и раньше) осуществилась одна из наиболее важных миграций за всю историю человечества — переселение древних иудеев под водительством Моисея, который вывел свой народ из Египта в землю Ханаанскую, более знакомую нам под названием «Палестина». Действительно ли их короткое путешествие (самое большее около 400 миль) длилось сорок лет, как сообщает Библия? Вопрос остается открытым. Куда более неоспорим тот факт, что их присутствие вызвало недовольство у филистимлян и других народов, уже заселивших территорию, которую народ Израилев считал своей Землей обетованной. Вследствие этого первоначально существовавшие двенадцать израильских племен вынуждены были объединиться и избрать правителей, близ чьих тронов они бы смогли вести свою жизнь более организованно. Первым из таких царей стал Саул, правивший с 1025 по 1010 г. до н. э., но царство достигло апогея при его преемнике Давиде и Соломоне, сыне Давидовом. Именно Давид уничтожил филистимлян и подчинил все соседние племена, избрав стоящий на холме небольшой городок Иерусалим своей столицей. Там Соломон выстроил великолепный дворец и еще более величественный Иерусалимский храм. Он также способствовал развитию порта Эзион-Гебер на Красном море, что обеспечило его царству новую прямую линию связи с Африкой.

Но все это было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго. После смерти Соломона его владения раскололись на два царства: Израиль на севере и Иудею на юге; в результате постоянных раздоров оба соперника ослабли и сделались легкой добычей для врагов. В середине VIII в. до н. э. произошло вторжение ассирийцев, и в 722 г. до н. э. царство Израиль пало. Иудея, где в то время правил царь Езекия, на тот момент осталась нетронутой, однако так продолжалось лишь немногим более двадцати лет. Едва век закончился, как ассирийский царь Синаххериб устремился, говоря словами Байрона, «как волк в овчарню», к стенам Иерусалима и потребовал, чтобы город сдался ему. Езекия, вдохновленный пророком Исайей, отказался. В связи с этой историей ассирийские источники намекают, что Синаххериб должен был поспешить на родину, чтобы разобраться с домашними делами; с другой стороны, Исайя — и Геродот отчасти поддерживает его — заявляет, что вторгшуюся армию поразила таинственная напасть.

В любом случае враги пощадили Иерусалим, но ненадолго. Через сто лет, в 586 г. до н. э., Навуходоносор, царь Вавилона, полностью уничтожил город, ослепил царя Седекию — заставив его перед тем увидеть смерть своих сыновей — и увел вместе с 10 000 наиболее знатных подданных, включая пророка Иезекииля, в вавилонское пленение. Только в 538 г. до н. э., когда Вавилон был взят персидским царем Киром Великим, изгнанникам — или евреям, как теперь мы можем именовать их, — разрешили вернуться. Они основали новое иудейское государство, заново отстроили храм и восстановили старые ритуалы, описанные в книгах Левит и Числа. На тот момент их беды закончились.


Предисловие | Срединное море. История Средиземноморья | Глава II ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ