home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава XXII

НЕАПОЛИТАНСКИЙ АНТРАКТ

Новость о победе Нельсона на Ниле была встречена в Англии с восторгом, но в Неаполе, вероятно, радовались еще больше. Неаполитанский король Фердинанд IV[300] взошел на трон в возрасте восьми лет. Он и его супруга королева Мария Каролина — дочь австрийской императрицы Марии Терезы и старшая сестра несчастной Марии Антуанетты — мало подходили друг другу. Фердинанд — всем известный под прозвищем «король-мерзавец», «король-лаццароне», неразвитый невежа, интересовался только охотой и разного рода грубыми забавами; природа не дала ему ни капли чувства собственного достоинства, и он мог похвастать тем, что за всю жизнь не прочел ни одной книги. Королева по сравнению с ним была интеллектуально развита, весьма чувствительно относилась к сану, но вместе с тем проявляла удивительную терпимость по отношению к своему невыносимому мужу[301], которому родила восемнадцать детей. Хотя в тот момент, когда она вышла замуж, ей исполнилось всего шестнадцать лет, вскоре она уже фактически сама правила королевством, причем проводимая ею внешняя политика диктовалась присущим ей — и понятным — отвращением к Французской революции и всему, за что стояли ее деятели.

Еще с 1797 г. для Марии Каролины, ее подданных и даже короля Фердинанда намерения французов относительно Южной Италии были слишком очевидны. 22 декабря того же года в Риме местные якобинцы устроили вооруженную демонстрацию против папы, в ходе которой папский капрал застрелил двадцатисемилетнего французского офицера по имени Леонар Дюфо. французский посол, старший брат Наполеона Жозеф, отказался выслушать объяснения Ватикана и сообщил Директории, что попы убили одного из блистательных молодых генералов его страны. В результате генерал Луи Бертье получил приказ начать наступление на Рим. Он не встретил сопротивления и 10 февраля 1798 г. занял город. Через пять дней на Форуме провозгласили новую республику. С восьмидесятилетним папой Пием VI обошлись отвратительно — с его пальцев сорвали кольца и препроводили во Францию, где несчастный умер в Балансе в августе 1799 г.[302]

Что оставалось делать Неаполю? Теперь французы стояли буквально у них на пороге; что могло помешать им перейти границу и кто смог бы их остановить, если они сделают это? Когда Наполеон в июне 1798 г. занял Мальту, угроза приобрела еще более зловещие очертания. Неудивительно, что неаполитанцы возрадовались, услышав новости о битве на Ниле. Когда же Нельсон лично прибыл на своем флагмане «Авангард» ближе к концу сентября, его встретили как героя — в Палаццо Сесса 29-го числа британский министр сэр Уильям Гамильтон и его жена Эмма дали великолепный банкет на 1800 человек в честь его сорокалетия. Но банкет не слишком обрадовал Нельсона. На следующее утро он писал лорду Сент-Винсенту:

«Я надеюсь, мой лорд, что не пройдет и недели, как мы выйдем в море. Я очень нездоров, а жалкое поведение здешнего двора вряд ли смягчит мое раздражение. Это страна скрипачей и поэтов, шлюх и мерзавцев. Остаюсь и проч.».

Действительно, следующие три месяца оказались сплошным кошмаром. Австрийский фельдмаршал барон Карл Макк фон Лейбрих прибыл в начале октября, чтобы принять командование над неаполитанской армией численностью в 50 000 человек, которые в должный срок двинулись к северу (среди них находился и дрожащий король). Не стоит и говорить, что они были совершенно неспособны остановить продвижение французов; с течением времени все больше и больше солдат и офицеров избавлялось от формы и отправлялось домой (в начале декабря дезертирство достигло апогея). Королева, которая ни на минуту не забывала об ужасной участи, постигшей ее сестру, несколько раз писала леди Гамильтон, жалуясь на их трусость, но когда в какой-то момент дезертировал и ее муж, письма на эту тему перестали поступать. 18 декабря пришла депеша от павшего духом Макка, который признавался, что его армия, еще не давшая ни одного сражения, отступает по всему фронту, и заклинал их величества отбыть, пока еще есть время. «Я не знаю, — писал Нельсон посланнику, находившемуся в Константинополе, — не будет ли вся королевская семья и 3000 неаполитанских беженцев под защитой королевского флага в эту ночь».

И так оно и случилось, хотя из-за ужасной погоды и столь характерной для неаполитанцев неразберихи «Авангард» покинул Неаполь только вечером 23-го числа. В рождественский вечер Нельсон записывал, что «дул такой сильный ветер, какого я не помню с тех пор, как впервые вышел в море». На борту началась всеобщая паника. Из высокопоставленных пассажиров только Эмма Гамильтон сохраняла присутствие духа. Сэра Уильяма нашли в его каюте, причем в каждой руке он держал по пистолету — ибо, как он объяснил своей жене, не желал погибнуть, когда в глотке у него будет «буль-буль-булькать соленая вода». Маленький шестилетний принц Альберт умер от истощения на руках у Эммы; 26 декабря, в два часа ночи, судно наконец бросило якорь в гавани Палермо и через несколько часов его сицилианское величество торжественно въехал во вторую столицу своего королевства.

Король и королева разместились с доступным на тот момент комфортом в обиталище, сошедшем за королевский дворец. Тем временем Нельсон поселился с Гамильтонами. Он невероятно устал и еще не исцелился от раны в голову, полученной в заливе Абукир; находился в ссоре с адмиралтейством, и вдобавок у него возникли серьезные основания для беспокойства в части отношений с женой. Он отчаянно нуждался в эмоциональной поддержке и получил ее от Эммы Гамильтон. Продолжительный опыт куртизанки, которым она обладала, довершил остальное. Именно на Сицилии начался их знаменитый роман.

Когда в середине января в Неаполь прибыли французские войска под командованием генерала Жана Этьена Шампионе, то обнаружили, что присутствие духа у населения куда выше, чем у армии. Толпа — так называемые лаццарони — была готова бороться с интервентами не на жизнь, а на смерть, и три дня подряд шли ожесточенные уличные бои. В конец концов лаццарони, конечно, вынуждены были сдаться, но не прежде, чем взяли штурмом и разгромили королевский дворец. Они сделали это сознательно. Разве король не покинул их? И кроме того, разве он не предпочел бы, чтобы его сокровища достались собственным подданным, а не врагам-французам? Когда мир наконец был восстановлен, французский офицер заметил, что если бы здесь появился сам Бонапарт, то он, вероятно, не оставил бы от города камня на камне, и что это просто счастье, что Шампионе — умеренный и гуманный человек. Тихо и дипломатично он создал так называемую Партенопейскую[303] республику по модели, порожденной Французской революцией. Ее официально провозгласили 23 января 1799 г., и некоторые итальянцы выразили лояльность к ней, хотя всем было совершенно ясно, что она возникла в результате завоевания и что единственная гарантия ее существования — французская оккупационная армия.


Для королевы Марии Каролины жизнь на Сицилии была «хуже смерти». По ее мнению, она и муж оказались обесчещены и опозорены. Зима 1798/99 г. выдалась промозглая; на земле лежал снег (редкое явление в Палермо), а в королевских апартаментах не было ни каминов, ни даже ковров. Новости о разграблении королевского дворца в Неаполе стали для нее причиной глубоких страданий. Возможно, хуже всего было то, что муж ополчился на нее: проклинал за то, что она заставила его участвовать в этой постыдной кампании и навязала ему ни на что не годного генерала Макка, — но она по-прежнему сохраняла твердость духа; она мечтала лишь о контрреволюции и с энтузиазмом приветствовала предложение организовать подобную операцию, несмотря на тот факт, что оно поступило от самого невероятного источника.

Кардиналу Фабрицио Руффо было уже 60 лет. Он занимал пост казначея при папе Пии VI, но в Риме все предложенные им реформы были отвергнуты как слишком радикальные. В результате он удалился в Неаполь, откуда в свое время последовал за двором в Палермо. Теперь он предложил организовать высадку в своей родной Калабрии, прежде всего для того, чтобы защитить ее от дальнейшего продвижения французов, а также от итальянского республиканизма, а в конечном итоге — для восстановления власти короля над Неаполем. Он подчеркивал, что задуманное явится не менее чем Крестовым походом; он-де нисколько не сомневается, что все его соотечественники-калабрийцы сплотятся вокруг креста.

Руффо высадился с восемью товарищами, как и планировал, 8 февраля. К нему тут же присоединились 80 вооруженных лаццарони, и к концу месяца число бойцов «Христианской армии Святой веры» возросло до 17 000. Кардинал был прирожденным лидером и быстро завоевал их любовь и доверие; в 1799 г., писал его секретарь и биограф Саккинелли, «даже самый нищий крестьянин в Калабрии держал с одной стороны постели распятие, а с другой — ружье». 1 марта кардинал смог учредить свою штаб-квартиру в стратегически важном городе Монтелеоне. Затем последовал Катанцаро, за ним — Котроне. Правда, у него возникли сложности. Его армия разваливалась на глазах; в ней полностью отсутствовала дисциплина; его «крестоносцы» вели себя не лучше своих средневековых предшественников — Котроне, к примеру, подвергся разграблению, от которого так и не смог оправиться. Подобные зверства не могли не повредить его репутации, хотя он сам был мягким и милосердным человеком и всегда предпочитал мирное урегулирование насилию. Но данный им импульс породил движение, которое невозможно было остановить; в то же время его успех воодушевил участников других подобных движений в Южной Италии. Сам он, заняв всю Калабрию, двинулся на запад, в Апулию, где действовал столь же успешно. К началу июня он оказался перед воротами Неаполя — люди в городе в тот момент уже находились на грани голода, так как британский флот под командованием контр-адмирала сэра Томаса Траубриджа блокировал залив.

11 июня, услышав о приближении кардинала, жители Неаполя подняли открытое восстание. По всему городу шли бои. Доведенные до отчаяния отсутствием пищи, подвергавшиеся безжалостному обстрелу французскими войсками из замков Сант-Эльмо, Нуово и Ово, лаццарони набрасывались на каждого якобинца, которого могли схватить, с разнузданной бесчеловечностью. Сохранились сообщения о событиях, свидетельствующие о невероятных жестокостях: расчленении тел и каннибализме; о том, как по нескольку голов насаживали на пики и расхаживали с ними как на параде или играли ими как в футбол; о том, как женщин, заподозренных в якобинстве, подвергали ужасающим унижениям. Перепуганный кардинал делал все, что мог, но многие из его людей с удовольствием купались в потоках крови. В любом случае против разгула толпы он был бессилен. Разрушительная оргия продолжалась неделю. Переговоры серьезно замедлял тот факт, что командующие в трех замках не могли сообщаться между собой, и лишь 19-го числа французы формально капитулировали — только Сант-Эльмо продолжал держаться. Но даже тут не обошлось без проблем: король и королева — и, конечно, Гамильтоны — настаивали на том, что милосердие нельзя проявлять ни к кому из якобинцев, тогда как Руффо и его друзья совершенно отчетливо видели опасность, связанную с возвращением домой королевской четы, думавшей лишь о мести.

Нельсон, как ни жаль, принял сторону монархии, что вполне объяснимо. Он проявлял полнейшую наивность, когда дело касалось политики; его представление о ситуации в Неаполе ограничивалось теми — в высшей степени тенденциозными — мнениями, которые он позаимствовал у короля, королевы и Гамильтонов. Он не знал ни слова на чужих языках; будучи практичным человеком и принадлежа к правому крылу английских протестантов, он не доверял кардиналу и по прибытии в Неаполь отклонил его предложения, настаивая — как настаивали и его друзья — на безоговорочной капитуляции. Около 1500 восставших, которых Руффо спас от толпы и которых приютил в муниципальных зернохранилищах, вышли наружу в соответствии с условиями сдачи, ожидая, что их под охраной проводят по домам. По приказу нового роялистского правительства они были схвачены, и многих из них казнили. Лежит ли на Нельсоне вина за то, что он их предал? Вероятно, нет. Все, что мы знаем о его личности, заставляет нас предположить, что сознательно он никогда бы не сделал ничего подобного. Однако влияние Гамильтонов являлось определяющим, и он всегда принимал их точку зрения.[304]

Его также упрекали — с куда большими основаниями — за то, как он обошелся с коммодоре Франческо Караччиоло, бывшим командующим неаполитанского флота, перешедшим на сторону республиканцев. Караччиоло, скрывавшегося переодетым в течение десяти дней, нашли прячущимся в колодце и привели к Нельсону на «Фудройен». В десять часов утра 30 июня началось слушание его дела военным трибуналом; в полдень его признали виновным в государственной измене и приговорили к смерти; в пять часов дня повесили на нок-рее. Здесь его тело оставалось до захода солнца (стояла середина лета), когда веревку перерезали, и оно упало в море. Ему не разрешили привести свидетелей, которые высказались бы в его защиту, не позвали священника, который выслушал бы его последнюю исповедь. На просьбу о казни через расстрел, а не через повешение, ему ответили решительным отказом. Пусть он совершил предательство, но все же заслуживал лучшей участи. Почему Нельсон допустил это? Просто из-за своей страстной влюбленности в Эмму. Когда под ногами его качалась корабельная палуба, а вокруг простирался океан, он был непобедим, не совершал промахов, на суше же оказывался буквально вне своей стихии, а в руках возлюбленной вел себя почти как ребенок.

Оставив Марию Каролину в Палермо, король вернулся в Неаполь в начале июля, но не задержался там надолго. Хотя его правление продолжалось уже сорок лет, он до сих пор никогда не верил, что в городе у него есть враги; теперь же он знал, что они есть, и это потрясло его до глубины души. Отныне он предпочитал искать убежища в Палермо, где мог по-прежнему тешить себя ложными мыслями о своей популярности. 8 августа он отправился вместе с Нельсоном на «Фудройене» обратно в Палермскую гавань. Королева поднялась на борт, и они вместе торжественно сошли с корабля под гром салюта из двадцати одного орудия, а затем с помпой проследовали в собор, дабы прослушать молитву.

Для Фердинанда и Марии Каролины, для Гамильтонов и Нельсона жизнь шла во многом так же, как и раньше, за исключением того, что теперь у них не было бесспорных оснований оставаться в Палермо. Королева тосковала по Неаполю; с другой стороны, король растравлял свои душевные раны, полученные там, до тех пор пока неприязнь не уступила место ненависти. Он заявил, что никогда добровольно не вернется назад. Гамильтонов, хотя они и советовали возвратиться, считая, что это будет полезно с политической точки зрения, на самом деле полностью устраивало их нынешнее местонахождение. Сэр Уильям, аккредитованный при дворе Фердинанда, получил приказ оставаться с ним, а Неаполь вполне мог вызывать у него неприятные воспоминания, так как его вторая коллекция греческих ваз погибла во время кораблекрушения в августе 1798 г.

Самая печальная судьба выпала на долю Нельсона. Он оставался на берегу в Палермо до июня 1800 г., в течение десяти месяцев; за это время безрассудная страсть к Эмме не только повлекла угасание его боевого духа, но и, кажется, нанесла удар по его совести и чувству долга. Первую половину этого периода он занимал пост главнокомандующего в Средиземном море, но переложил практически всю ответственность на своих подчиненных. Он не оказался на месте, чтобы остановить Наполеона Бонапарте, когда тот ускользнул из Египта; если бы он предпринял необходимые усилия и добился успеха, история человечества могла бы пойти совершенно по-другому. Товарищи беспокоились за него все более и более; тревожные сообщения даже достигли Лондона, где адмиралтейство начало терять терпение и первый лорд Спенсер чуть не сместил его с поста командующего. В январе 1800 г. его начальник, лорд Кейт, вернулся к исполнению своих обязанностей и приказал Нельсону присоединиться к нему, дабы проинспектировать блокаду Мальты. Однако адмирал почти сразу же возвратился в Палермо, где Эмма — к тому моменту уже беременная — прилюдно встретила его с распростертыми объятиями.

Он и Гамильтоны вернулись на Мальту в апреле 1800 г., хотя их вояж более напоминал круиз, предпринятый ради развлечения, нежели серьезную военно-морскую инспекцию. В этот момент сэр Уильям получил отзывные грамоты, и вследствие этого в июле все трое наконец отплыли в Англию (так как Кейт отказался дать Нельсону линейный корабль, он самовольно забрал суда из тех, что осуществляли блокаду Мальты). В самом начале путешествия к ним присоединилась королева Мария Каролина, собравшаяся повидать своих родственников в Вене. Они высадили ее в Ливорно, где случайно встретились с генералом сэром Джоном Муром, направлявшимся в Египет. «В самом деле, печально, — заметил он, — видеть храброго и достойного человека, имеющего большие заслуги перед родиной, одурманенным столь ничтожной особой».

В конце концов Гамильтоны поселились в Лондоне, где в январе следующего года родилась дочь Нельсона Горация. В тот же самый день его назначили заместителем главнокомандующего Балтийским флотом, и весьма вероятно, что это назначение спасло ему карьеру и репутацию.


Глава XXI МОЛОДОЙ НАПОЛЕОН | Срединное море. История Средиземноморья | Глава XXIII ЕГИПЕТ ПОСЛЕ НАПОЛЕОНА