home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1 Патрикий Руфин

Заговор возник почти сразу. Магистрам Лупициану и Сальвиану не потребовалось много времени, чтобы договориться друг с другом. Оба считали себя обиженными. Оба полагали, что Феодосий был уже не в себе, когда назначил выскочку Стилихона префектом претория и опекуном юного Гонория. К магистрам тут же примкнули комиты Правита и Гайана, для которых возвышение сына Меровлада было смерти подобно. К сожалению, епископ Амвросий, вместо того чтобы притушить разгорающиеся страсти, подлил масла в огонь, заявив, что императора Феодосия отравили мстительные приверженцы богопротивных культов. В списке потенциальных отравителей значилось немало известных людей, и среди них каким-то непонятным образом затесалось имя сенатора Пордаки. Скорее всего, это была месть магистра Сальвиана, смертельно обидевшегося на бывшего комита финансов, который обещал ему поддержку, но в последний момент переметнулся на сторону Стилихона.

– Тебе следует уехать из Медиолана, – посоветовал Пордаке комит агентов Перразий. – Иначе за твою жизнь я не дам медной монеты.

Перразий в определенном смысле был очень удачливым человеком. Он участвовал практически во всех заговорах и интригах, плетущихся в империи, но ни разу его имя не всплыло на поверхность. И ни один из сильных мира сего не объявил Перразия своим врагом. Возможно, причиной тому была невыразительная внешность. Не исключено, что Перразию помогали высшие силы, но все почему-то искренне считали его честным и неподкупным человеком. В том числе и Пордака. У которого, правда, пока не было причин сомневаться в порядочности своего старого знакомого.

– Как это все некстати, – поморщился Пордака, поглаживая бритый подбородок.

От всех неприятностей, свалившихся на его голову в последние дни, сенатор потерял аппетит и даже сбавил в весе. Смерть Феодосия грозила обернуться для империи большими бедами. Притушенные было разногласия заполыхали с новой силой. В воздухе отчетливо запахло гражданской войной. Стилихон, приехавший в Медиолан с небольшой охраной, вынужден был вернуться к своим легионам, оставленным в Аквилее. И власть, если не в империи, то, во всяком случае, в Медиолане, перешла в руки дураков-магистров, Лупициана и Сальвиана. Эти двое усиленно готовили легионы к противостоянию с патрикием Руфином, стремительно приближавшимся к Медиолану во главе огромного войска.

– Ты сказал Амвросию, что сын рекса франков Гвидона доводится внуком императору Констанцию? – спросил Пордака у Перразия.

– Епископ уповает на волю божью, – вздохнул Перразий. – Он не станет мешать магистрам в их благородном деле спасения империи.

– В таком случае, передай Амвросию, что варвары через два дня войдут в Медиолан.

Армия патрикия Руфина была далеко не так велика, как думали в Медиолане. Не более десяти тысяч пеших и около трех тысяч конных франков. Правда, на подходе к столице империи к Руфину присоединились две тысячи конных русколанов князя Верена. Но даже с приходом вандалов варвары все равно уступали числом римской армии под командованием магистров Лупициана и Сальвиана. И тот и другой уже имели скорбный опыт общения с варварами и патрикием Руфином. Причем сиятельный Лупициан дважды терпел сокрушительные поражения, которые едва не положили конец его блистательной карьере. И хотя со дня второй битвы прошло уже почти двадцать лет, Лупициан, похоже, не забыл перенесенного унижения и жаждал реванша, словно мальчишка, обиженный в драке сверстниками. А ведь магистру давно уже перевалило за шестьдесят, в его годы разумные люди больше склонны скорее к прощению, чем к отмщению. Магистры не собирались отсиживаться в Медиолане, подвергая тем самым город всем ужасам долгой осады. Да и количество собранных ими легионов позволяло римлянам достойно встретить врага в чистом поле. По прикидкам Пордаки, римская армия превосходила франков числом раза в полтора, и сенатор счел своим долгом предупредить об этом своего нового знакомого воеводу Бастого. Бастый был чистокровным франком. В верховных вождях его предки никогда не ходили, но и в охвостье тоже не болтались. Об этом Бастый сам сказал Пордаке. Из чего сенатор заключил, что пришлый князь Гвидон далеко не всем франкам пришелся по душе.

– Я подал свой голос против Гвидона, – не стал скрывать Бастый, – но, к сожалению, остался в меньшинстве. А сейчас и вовсе спорить нет смысла. Русколан крепко взял власть в свои руки. Ему теперь служат не только франки, но и галлы.

Бастый был опытным военачальником, и именно ему Руфин доверил свою пехоту. А конницей, набранной из франков и галлов, командовал его сын, патрикий Сар. Этот очень уверенный в себе молодой человек горделиво прогарцевал на черном как сажа коне перед изготовившимися для битвы римлянами. Что Сар сумел высмотреть за спинами своих врагов, Пордака так и не понял, но молодой патрикий птицей взлетел на холм, где расположился с небольшой свитой его отец.

– Он успел, – долетели до ушей Пордаки слова Сара.

О ком шла речь, понять было трудно, а на расспросы уже не оставалось времени. Римская фаланга, уповавшая, видимо, на свое превосходство в численности, медленно двинулась вперед под пение баррина. Франки отозвались на пение римлян короткими рычащими звуками и ощетинились длинными копьями. Строй они держать умели, это Пордака, видевший на своем веку не одну битву, понял сразу. Не остался для него тайной за семью печатями и замысел сиятельного Лупициана. Связав конницу варваров на флангах атакой клибонариев, тот готовился бросить легкую кавалерию в обход фаланги, дабы ударом с тыла расстроить чужие ряды. Лупициан мог считаться одним из лучших полководцев империи, это сенатор готов был признать. К сожалению, у него имелся довольно крупный недостаток, сводивший все его достоинства к нулю при столкновении с варварами. Он никак не мог привыкнуть к тому, что варвары не придерживаются привычной римлянам тактики ведения войны и лобовому столкновению предпочитают умелый маневр. Вот и сейчас пешие франки, вместо того чтобы встретить римлян грудь в грудь, подались назад. Их отступление очень походило на бегство, что, вероятно, ввело в заблуждение трибунов магистра Сальвиана. Римская фаланга столь стремительно ринулась в погоню за отступающим врагом, что неожиданно для себя оказалась между русколанами Верена и франками Сара. И хотя конные варвары в этот момент отражали наскок клибонариев, у них все-таки достало сил, чтобы обрушиться на атакующих легионеров сразу с двух сторон. Пешие франки воеводы Бастого рыкнули рассерженными медведями и, в свою очередь, бегом ринулись на врага, потрясая щитами и копьями.

Римская фаланга, попавшая в тиски по собственной неосторожности, попробовала отойти, не теряя строя. И это ей почти удалось, с помощью клибонариев и легкой конницы, которую Лупициан вынужден был бросить против варваров, дабы спасти пехотинцев. Но как раз в этот момент и случилось то, что едва не похоронило славу Рима. В тыл фаланги ударили легионеры магистра Стилихона, которых Пордака опознал с первого взгляда. Сар оказался прав – сын Меровлада действительно успел на помощь патрикию Руфину. Римская пехота была раздавлена, как гнилой орех. Клибонарии на рысях уходили от истребления, не думая ни о чем, кроме бегства. А еще раньше покинула поле битвы легкая кавалерия, составившая почетный эскорт двум магистрам-неудачникам, Лупициану и Сальвиану.

Истребление пехоты остановил патрикий Руфин, предложивший готам и константинопольцам сдаться. Предложение это было с благодарностью принято, и три тысячи легионеров империи сложили оружие к ногам франков.

– С победой тебя, префект Востока, – первым поздравил Руфина Пордака.

– А почему именно Востока? – спросил хитроумного сенатора патрикий.

– Потому что у Запада уже есть свой префект, назначенный императором Феодосием. Согласись, Руфин, надежной бывает только та власть, которая основана на законе и преемственности.

– Иными словами, ты предлагаешь мне Константинополь взамен Рима? – нахмурился патрикий.

– А почему нет, сиятельный Руфин, – пожал плечами Пордака. – Разве не в Константинополе начался твой путь к славе. Так пусть же он там и завершится. Для этого тебе придется всего лишь признать императорами сыновей Феодосия, Аркадия и Гонория, о которых ты, как я полагаю, уже наслышан.

Пордака очень хорошо знал, кому и что предлагает. Целью жизни Руфина стало возрождение старой веры. Но христиан нельзя было одолеть, не разрушив их святынь в Константинополе. Именно из этого города их религия растеклась по всем провинциям империи. Теперь у патрикия Руфина имелся выбор: либо открыто бросить вызов христианам, разрушив их храмы, либо действовать постепенно, возрождая еще не забытые языческие культы. Пордака почти не сомневался, что Руфин выберет второй путь и, скорее всего, свернет на этом пути себе шею. Ибо противостоять ему будет хорошо организованная структура в лице церкви. Да и божественного Аркадия не стоит сбрасывать со счетов. Каким бы ничтожеством ни был сын Феодосия, пока что именно он являлся императором и от его слова зависело благополучие очень многих людей. И в первую голову константинопольских чиновников, которые сумеют постоять и за себя, и за божественного Аркадия. Конечно, Руфин может устранить Аркадия и объявить императором внука Констанция, Кладовлада, но в этом Пордака ему не помощник. Во всяком случае, сенатор сделает все от него зависящее, чтобы помешать патрикию Руфину добиться своей цели.

Франки вошли в Медиолан утром следующего дня. Никто не чинил им в этом препятствий. Магистры Лупициан и Сальвиан бежали в Рим с жалкими остатками своей армии, и защищать столицу было некому. Впрочем, никакого ущерба от вторжения франков медиоланцы не понесли. Ни грабежей, ни насилия в городе не происходило. Куриалы Медиолана легко договорились с патрикием Руфином, выплатив его солдатам отступные в размере двухсот тысяч денариев. Сумма, конечно, немалая, но, как говорят в таких случаях разумные люди, спокойствие дороже.

О завещании императора Феодосия в Медиолане вспомнили сразу же, как только сиятельный Стилихон въехал в городские ворота на белом коне. Как ни крути, а именно этому молодому, но уже достаточно опытному военачальнику покойный Феодосий доверил опеку своего сына Гонория. Стилихон без проблем занял величественное здание префектуры и отправил высокородного Пордаку в Рим, дабы заручиться поддержкой сената. И надо сказать, бывший комит финансов не подвел своего молодого покровителя. Благо ему было на кого опереться, как в Медиолане, так и в Риме. Сиятельный Никомах, вновь обретший почву под ногами, горячо поддержал притязания Стилихона, подкрепленные, к слову, реальной силой. Призывы сиятельных Лупициана и Сальвиана к сопротивлению не нашли отклика в сердцах сенаторов. В конце концов и Стилихон, и Руфин признали Гонория и Аркадия законными наследниками божественного Феодосия, а вести кровопролитную войну за то, чтобы на посту префекта Италии Стилихона заменил Сальвиан, сенат счел неразумным. Тем более что в пользу Стилихона высказался в своем предсмертном слове сам божественный Феодосий.

– Так ведь именно в предсмертном, – надрывался сиятельный Лупициан, старческий голос которого просто терялся под сводами величественного здания.

Во всяком случае, сенаторы, с удобствами расположившиеся на скамьях, его не слушали. Споры вызвало лишь предложение Пордаки утвердить префектом Востока патрикия Руфина, но и эти споры быстро утихли, отчасти благодаря аргументам бывшего комита финансов, но большей частью потому, что римлян не очень интересовали проблемы Константинополя. Для сенаторов куда важнее было отправить беспокойного патрикия как можно дальше от стен родного города. Если императору Аркадию и его окружению не понравится новый префект, то пусть сами с ним разбираются, а сенат в данном случае сделал все, чтобы избежать гражданской войны на землях империи.

Сиятельный Лупициан ругал высокородного Пордаку последними словами, но происходило это уже не в здании сената, а в роскошном дворце, принадлежавшем когда-то патрикию Трулле, а ныне ставшем собственностью расторопного сына рыбного торговца. Кроме Лупициана к столу были приглашены квестор Саллюстий, комит агентов Перразий и магистр Сальвиан. Последний пока что не притронулся ни к еде, ни к вину, опасаясь видимо, что коварный Пордака его отравит. Благо было за что. Особенно если вспомнить, что именно Сальвиан внес имя бывшего комита финансов в список лиц, якобы причастных к преждевременной смерти божественного Феодосия. Однако Пордака, удачно примеривший тогу миротворца, не был сегодня склонен к крайностям. О чем он заявил своим гостям.

– Это ведь не я проиграл сражение префекту Руфину, а вы, сиятельные магистры, – насмешливо произнес сенатор, салютуя Сальвиану и Лупициану кубком, наполненным до краев отличным италийским вином. – Ты, видимо, забыл, сиятельный Лупициан, что легионы, с таким трудом собранные Феодосием, разгромлены. И теперь Константинополь некому защищать. Или у тебя под рукой есть армия, способная остановить франков? А ведь Руфин может бросить на беззащитную Бизантию не только франков, но и готов, вандалов, венедов. Провинции империи, еще не оправившиеся от готского нашествия, будут разорены подчистую. Ты этого хочешь, магистр?

– Высокородный Пордака прав, – высказал свое мнение Перразий. – Империя не переживет еще одной войны. А что касается патрикия Руфина, то пусть император Аркадий и епископ Нектарий либо договариваются с ним, либо…

Квестор Саллюстий вздрогнул и едва не подавился вином. Возможно, это маленькое происшествие помешало Перразию закончить свою мысль, но, так или иначе, собеседники его поняли. Лупициан успокоился и перестал ругать хозяина. Магистр Сальвиан пересилил свой страх и выпил наконец за здоровье Пордаки, и пирушка, грозившая закончиться скандалом, потекла по вполне мирному руслу. В сущности, ничего страшного пока не произошло. Никто не собирался преследовать оплошавших магистров, никто не покушался на их имущество, а следовательно, можно было вернуться к мирной жизни с ее вечными интригами и редкими мгновениями если не счастья, то хотя бы покоя.

– За ваше здоровье, патрикии, – почти искренне произнес Пордака. – И за благополучное возвращение в Константинополь.

Префект претория сиятельный Руфин на пути в Константинополь посетил Нижнюю Мезию, разоренную гуннским нашествием. Вестготы, недовольные политикой покойного Феодосия, встретили гостя настороженно, чтобы не сказать враждебно. Тем не менее все готские старейшины сочли своим долгом прийти на собрание, созванное сиятельным Руфином. Здесь вождям был представлен сын Оттона Балта, рекс Валия. Многие помнили Валию мальчишкой, иные видели его в битве при Никополе и успели оценить хватку и удаль молодого вождя. Рекса Валию окружали не только мечники, но и дротты, о существовании которых многие готы, особенно молодые, стали забывать. Среди готских вождей христиане составляли большинство. Впрочем, перешли они в новую веру совсем недавно, под давлением обстоятельств и викария Правиты, а потому отнеслись к жрецам Одина без всякой вражды. – А где викарий Правита? – все же спросил один из старейшин у патрикия Руфина.

– Правита и Гайана виновны в убийстве Оттона Балта, – спокойно ответил префект. – Дротты уже вынесли им приговор волею бога Одина. Я привез вам нового вождя, готы. Он сын человека, не раз приводившего вас к великим победам. И я уверен, что Валия сын Оттона не уронит чести своего отца.

Многие вестготы знали патрикия Руфина еще с тех пор, когда он вместе с рексом Оттоном громил римские легионы. Иные были удивлены, что именно этот человек занял один из самых высоких постов в империи, с которой на протяжении почти тридцати лет вел беспощадную борьбу.

– Ты одержал победу, патрикий Руфин? – прямо спросил префекта рекс Гундомар, знавший римлянина еще со времен битвы при Андрионаполе, когда был разбит в пух и прах император Валент.

– Я в шаге от нее, Гундомар, – узнал старого товарища префект. – И этот шаг мы сделаем вместе. Готы обретут наконец свое место под солнцем. И эта земля, обильно политая кровью ваших отцов и братьев, будет принадлежать вам. Я обещаю вам свободу, рексы, и сдержу свое слово, если останусь жив.

Валия сын Оттона был избран верховным вождем готов подавляющим большинством голосов. Руфин не сомневался, что этого молодого человека с красивым и чуть печальным лицом ждет великая судьба. Дротты назвали его ярманом, земным воплощением бога Бальдура, и теперь уже от самого Валии зависело, поверят ли простые готы в его божественную суть.

– На твоем месте я бы не ездил в Константинополь, – сказал Валия на прощание Руфину. – Слишком велик риск.

– Я шел к своей цели тридцать лет, рекс, – усмехнулся префект Востока. – Мне уже поздно останавливаться. Могу повторить тебе то, что уже однажды сказал своему другу императору Прокопию: если я умру, то умру римским патрикием, а не христовым рабом.

– В таком случае, желаю тебе успеха, сиятельный Руфин, – сказал Валия. – Твоя победа будет моей победой. Я приду к тебе на помощь по первому же твоему зову. Можешь рассчитывать на меня.

– Я не сомневаюсь, рекс, ни в тебе, ни в себе. Да пребудут с нами боги в мире этом и в мире том. До скорого свидания, Валия сын Оттона.

Из Нижней Мезии Руфин во главе двух тысяч франков двинулся к Константинополю. Сил было, конечно, недостаточно для того, чтобы взять город штурмом, но сиятельный префект не собирался воевать с императором Аркадием. Во всяком случае, пока. Время Ладовичей еще не пришло. Так считала кудесница Власта, устами которой говорила сама богиня. Так думал кудесник Родогаст, полагавший, что нельзя бросать семя в землю, не тронутую плугом. Руфин был согласен с Властой и Родогастом. Правда, он не был уверен, что ему удастся вспахать всю землю империи, но первую борозду он сумеет провести, чего бы ему это ни стоило. Руфин осознавал грандиозность задачи, которую он взвалил на свои плечи. Мир не должен был погрузиться в застой и спячку, как об этом мечтали приверженцы Христа. Этот мир нужен не только людям, но и Создателю, познающему с его помощью самого себя. И никто не вправе останавливать процесс познания, объявляя конец света главным и единственным промыслом божества. Не к смерти должен готовить себя человек, а к созиданию, даже если жизни в этом мире ему осталось всего на один шаг.

– Ты уверен, патрикий, что мы не угодим в засаду? – спросил задумавшегося префекта воевода Бастый.

– Уверен, – усмехнулся Руфин. – Вряд ли окружение юного Аркадия рискнет бросить открытый вызов префекту Запада Стилихону и римскому сенату, утвердившему мое назначение.

Воевода Бастый был человеком умным, опытным и осторожным. К сожалению, эти похвальные качества не помогли ему добиться расположения князя Гвидона, твердой рукой управлявшего теперь уже не только франками, но и галлами. А открыто бросать вызов любимцу богов Бастый не решился. С его стороны это было бы безумием. Бастого прокляли бы жрецы и никогда не простили соплеменники, видевшие именно в князе Гвидоне земное воплощение бога Велеса. И божественный Гвидон пока оправдывал надежды, возлагавшиеся на него. Франки, загнанные императором Валентинианом в верховья Рейна на болотистые и неплодородные земли, ныне не только вернули свое, но и отхватили изрядный кус чужого, сев на голову покладистым галлам. И воеводе Бастому не осталось ничего другого, как искать счастья на чужой стороне. Именно поэтому воевода принял предложение Руфина, хотя и понимал, что ему непросто будет прижиться в таком городе, как Константинополь. Тем не менее он взял с собой не только сыновей, но и дочь, на редкость красивую и умную девушку. Патрикий Руфин пообещал найти ей богатого и знатного жениха, чем вызвал слабую улыбку на полных губах красавицы и смущенные смешки ее служанок.

До Константинополя добирались несколько дней, так что у Руфина было время подумать и наметить план действий.

– Как ты думаешь, воевода, годится твоя Володрада в императрицы? – спросил у загрустившего Бастого патрикий.

– Шутишь?

– Нет, – серьезно отозвался Руфин. – Это сразу же придаст вес и тебе, и твоим франкам в Константинополе. А мне очень скоро понадобятся сильные люди в сердце империи.

– Жизнь покажет, патрикий, – пожал плечами воевода. – Но против такого зятя я возражать не буду.

Квестор Саллюстий очень хорошо понимал всю шаткость своего положения в ситуации, сложившейся в Константинополе после смерти божественного Феодосия. И хотя Саллюстий, человек сугубо гражданский, не нес ответственности ни за поражение магистра Лупициана, ни за решение римского сената, все шишки повалились именно на него. Ибо Саллюстий был едва ли не единственным чиновником, у которого хватило мужества явиться во дворец императора с далеко не радостными для Аркадия вестями. Впрочем, божественный Аркадий знал о смерти своего отца и уже успел его оплакать. А что касается патрикия Руфина, то весть о его назначении префектом претория не вызвала у Аркадия никаких эмоций. Раз отец хотел видеть на столь высоком посту именно этого человека, значит, так тому и быть. Слова простодушного Аркадия, произнесенные вслух и при большом стечении народа, вызвали шок у его ближайших советников, евнуха Евтропия и комита финансов Петра. И хотя люди вокруг были свои, свитские, конфуз получился изрядный. А ведь еще вчера высокородный Евтропий, опекавший императора едва ли не с пеленок, битый час объяснял Аркадию, кто такой патрикий Руфин и почему так важно сразу же, с порога, указать этому человеку на то, сколь наглыми и необоснованными являются его притязания на управление делами империи. Но божественный Аркадий то ли перепутал Руфина со Стилихоном, то ли вовсе пропустил слова Евтропия мимо ушей. Аркадий был человеком добрым и даже не глупым, но уж очень рассеянным. Мысли его порой витали так далеко, что от окружающих требовались немалые усилия, дабы вернуть императора, впавшего в мечтательное состояние, к земным заботам. – Но мы же не собираемся оспаривать решение римского сената? – обиженно надул толстые губы Аркадий, явно недовольный стараниями Евтропия смягчить высказанную им мысль.

Ответом Аркадию было молчание. Божественный Феодосий, к слову, на римский сенат не обращал никакого внимания и правил империей по собственному разумению. В Константинополе уже забыли, что такое сенат и как следует относиться к его решениям. И вот теперь божественный Аркадий не просто вспомнил об этой римской причуде, но и собрался поддержать решение сенаторов, впавших, по слухам, в маразм. Слов нет, божественный Аркадий сейчас не располагает достаточной военной силой, чтобы выставить за порог наглого пришельца Руфина, но это вовсе не означает, что он должен признавать его назначение законным. В ближайшем окружении Аркадия собирались потянуть время. То есть не отвергать с порога претензии Руфина, дабы не ссориться сразу и с Римом, и с Медиоланом, и с варварами, а задушить патрикия в объятиях, не допуская к принятию важных решений.

– Я свое слово сказал, – нахмурился Аркадий. – И, значит, быть по сему.

Квестору Саллюстию пришлось выслушать немало злых слов и от магистра Евтропия, и от комита Петра. Особенно усердствовал Евтропий, толстый и необычайно хитрый евнух, успевший втереться в доверие не только к императору Аркадию, но и к епископу Нектарию. Неприязненное отношение евнуха к квестору не было тайной ни для самого Саллюстия, ни для чиновников свиты, присутствовавших при разговоре. Саллюстий, поначалу растерявшийся от сыпавшихся на его голову обвинений, постепенно пришел в себя и даже огрызнулся в сторону обнаглевшего Евтропия.

– Тебе, сиятельный магистр, следовало бы давно объяснить Аркадию, кто такой патрикий Руфин, а не перекладывать эту ношу на человека, только вчера вернувшегося в Константинополь.

Квестора Саллюстия неожиданно поддержал епископ Нектарий, в доме которого и происходил этот неприятный для многих разговор. Высшие чины империи собрались для того, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию и найти управу на человека, способного ввести в смущение умы, и без того не твердые в христианской вере. И Нектарий полагал, что все без исключения христиане должны сплотиться перед грядущей опасностью возрождения язычества. Епископ Нектарий, не в обиду ему будет сказано, порой бывал наивен как младенец. Ему в голову не приходило, что кроме вопросов веры существует еще масса других, тоже далеко не второстепенных. Ну, не могли квестор Саллюстий и магистр Евтропий броситься в объятия друг друга, даже если об этом их попросил бы глас свыше. А у комита финансов Петра были свои обоснованные претензии к магистру Лупициану, который до сих пор не отчитался за деньги, выделенные ему на создание новых легионов.

– Нет уже тех легионов, – взъярился старый магистр, которому надоели придирки желчного финансиста. – В Константинополь возвращаются жалкие остатки. Через месяц-другой я их тебе покажу, высокородный Петр.

– Сделай милость, сиятельный магистр, – елейным голосом пропел евнух Евтропий, занимавший должность магистра двора. – Божественный Аркадий любит наблюдать за марширующими колонными.

– Кто ведет легионы? – спросил епископ Нектарий.

– Комит Гайана, – отозвался со вздохом Лупициан. – Но это не легионы, а толпа варваров, чудом уцелевших в кровопролитной битве.

И тут квестора Саллюстия осенило. Он даже подхватился на ноги, дабы не упустить мысль, спасительную не только для него самого, но и для империи. Епископ Нектарий посмотрел на ликующего квестора с удивлением: ему показалось, что высокородный Саллюстий сошел с ума. Не может же нормальный человек так дрыгать конечностями в доме смиренного пастыря Христова стада. В этом благочестивейшем во всех отношениях доме даже рабы разговаривали шепотом, дабы не помешать невзначай молитвенному общению сиятельного Нектария с небом. Конечно, жилище епископа – это не храм, но воспитанный человек должен отдавать себе отчет, где он находится.

– Комит Гайана – лютый враг сиятельного Руфина, – выпалил Саллюстий и обвел всех присутствующих торжествующим взглядом.

– Можно подумать, что мы друзья префекта, – ехидно ухмыльнулся комит Петр.

– Вы меня не поняли, патрикии, – замотал головой Саллюстий, возбужденный открывшейся перспективой. – Для Гайаны встреча с Руфином смерти подобна. Ведь это именно комит убил Оттона Балта и других готских вождей, у которого с префектом были дружеские отношения.

– И что с того? – нахмурился епископ.

– Магистру Лупициану следует подготовить легионы для парада, дабы божественный Аркадий мог выразить им свою благодарность за верную службу.

– Какая благодарность! – взъярился Петр, вообразивший, что Саллюстий с Лупицианом опять вознамерились запустить руки в казну, доверенную его заботам. – Они потерпели поражение от того же Руфина.

– Теперь у них появился возможность отомстить патрикию за смерть своих товарищей, – криво усмехнулся Лупициан, разгадавший стратегический замысел хитроумного квестора.

– А как же божественный Аркадий? – спохватился Евтропий. – У мальчика доброе сердце.

– Пусть привыкает к крови, – отрезал Лупициан. – Константинополю нужен император, а не ряженая кукла.

Руфин был удивлен приемом, оказанным ему императором. Божественный Аркадий подслеповато щурился на нового префекта претория и улыбался. Причем улыбка была открытая, не таившая в себе подвоха. Судя по всему, Аркадий не видел в Руфине врага и, вероятно, искренне полагал, что тот станет опорой империи в нынешнее непростое время. Об этом он, кстати, заявил вслух, в присутствии едва ли не всех чиновников своей свиты. В качестве особого расположения к новому префекту претория божественный Аркадий выкупил у константинопольского купца дворец, в котором Руфин провел молодость, и вернул его законному владельцу. Удивленному Руфину ничего другого не оставалось, как выразить божественному Аркадию горячую благодарность за заботу и заверить его в своей лояльности. – Я приказал комиту Петру обставить твой дворец, сиятельный Руфин, но не уверен, что он справился с моим поручением.

– В таком случае, божественный Аркадий, я приглашаю тебя осмотреть мой дворец, дабы составить собственное мнение о расторопности комита финансов.

Юный император, неожиданно для многих и в первую голову для самого префекта претория, предложение принял и пообещал навестить сиятельного Руфина в ближайшие дни. Магистр Евтропий даже зубами заскрипел от подобного легкомыслия. Божественный Аркадий превзошел сегодня самого себя. Нельзя сказать, что подобные визиты в гости к чиновникам бросали тень на императора, но, скажем, божественный Феодосий никогда не опускался до столь тесного общения даже с самыми преданными префектами и магистрами. По всему было видно, что Аркадию пришелся по душе сиятельный Руфин, державшийся, в отличие от чопорных константинопольцев, довольно свободно в роскошных покоях императорского дворца, построенного еще Константином Великим.

– Тебе следует поторопиться, – прошипел на ухо квестору Саллюстию Евтропий, – иначе сладкоголосый римлянин окончательно завладеет сердцем несчастного Аркадия.

Саллюстий в ответ только ухмыльнулся. Ярость евнуха его позабавила. Евтропий приложил массу усилий, чтобы настроить императора против нового префекта претория, но своими рассказами только пробудил любопытство в болезненном юноше, с трудом оторвавшемся от материнской юбки. Аркадий, привыкший жить за спиной отца, как за каменной стеной, мучительно искал новую опору и не находил ее среди своего окружения, что умного Саллюстия нисколько не удивило. Императора окружали либо ловкие интриганы вроде Евтропия и Петра, либо почтенные старцы вроде Лупициана, годные только для парадов и смотров. И конечно, на их блеклом фоне патрикий Руфин смотрелся истинным героем, овеянным славой. Иметь такого полководца любому императору было бы лестно, так с какой стати пенять за это юнцу Аркадию.

Император сдержал слово и навестил префекта Руфина через несколько дней. И, надо признать, надменный римский патрикий не ударил в грязь лицом перед императором. Столь роскошно обставленного приема прижимистые константинопольцы даже представить себе не могли. Каким образом префекту за столь короткий срок удалось не только отделать дворец, но и украсить его многочисленными фонтанами, статуями и картинами, квестор Саллюстий понятия не имел. Конечно, Руфин был очень богатым человеком, но ведь кто-то же снабдил его изображениями языческих богов, давно уже запрещенных в Константинополе. Даже Саллюстий, человек благочестивый и не склонный к показной роскоши, был потрясен открывшимся его глазам зрелищем. Что же тут говорить о божественном Аркадии, прежде видевшем только постные лики христианских подвижников на стенах церквей и храмов. Во дворце Руфина язычество сияло во всем своем блеске и варварском великолепии. Аркадий с интересом рассматривал обнаженные тела эллинских и римских богинь, и на лице его восхищение мешалось с растерянностью.

А впереди божественного Аркадия поджидало еще одно испытание. При входе в атриум он буквально столкнулся нос к носу с девушкой столь потрясающей красоты, что многие чиновники застыли словно в столбняке. Император же просто потерял дар речи. На миг ему показалось, что одна из эллинских богинь, которых он видел в саду сиятельного Руфина, вдруг ожила и облачилась в приличествующее случаю платье, дабы приветствовать дорогого гостя. Девушка была не одна, ее сопровождала высокородная Целестина, супруга комита Перразия, но несчастный Аркадий не видел никого, кроме склонившейся перед ним красавицы.

– Высокородная Володрада, дочь рекса Бастого, приветствует тебя, божественный Аркадий, – поспешил на помощь императору Руфин.

Он же подхватил гостя под руку и ввел его в свой дом, иначе Аркадий так и остался стоять на крыльце в качестве еще одной мраморной статуи.

Император влюбился с первого взгляда. Это поняли и опытная в подобных делах Целестина, и умный квестор Саллюстий, и желчный комит финансов Петр, и даже евнух Евтропий, лишенный в силу известных обстоятельств определенных радостей жизни. Теперь высшим чиновникам империи предстояло решить, что же делать с этой безумной юношеской влюбленностью. До сих пор Аркадий не выказывал интереса к женщинам, тем более в столь откровенной форме, и сиятельный Евтропий вообразил, что так будет всегда. А потому и прозевал атаку своего коварного противника в самом уязвимом месте. Впрочем, что взять с евнуха. А вот епископу Нектарию и комиту финансов Петру давно бы уже следовало подобрать для Аркадия жену из среды константинопольской знати. Но этим постникам, похоже, и в голову не пришло, что у мечтательного императора могут возникнуть и иные желания, кроме благочестивых. И вот дождались целой бури страстей. Вернувшись из гостеприимного дворца префекта Руфина, Аркадий во всеуслышание заявил о своей скорой женитьбе. От сиятельного Евтропия, запорхавшего вокруг его кресла пестрой бабочкой, император отмахнулся, как от назойливой мухи. На высокородного Петра, сунувшегося было к нему с добрым советом, он гаркнул так, что у комита финансов сердце зашлось от страха. Тихий, добрый, податливый Аркадий вдруг проявил такое неслыханное упрямство, что поверг в недоумение и испуг всю свою свиту.

– А что вы хотите? – удивился реакции чиновников магистр Лупициан. – Это страсть. А любовной страсти подвержены все – и простые смертные, и императоры.

Сиятельный Лупициан тут же был обласкан императором, обретшим наконец опытного советчика в столь деликатном деле, как взаимоотношение полов. Старый магистр пехоты, прозябавший в охвостье свиты, одним махом взлетел на самую вершину власти. Отныне божественный Аркадий слушал только его и расторопную матрону Целестину. Эти безумцы в два счета сосватали императору красавицу Володраду, к большому неудовольствию епископа Нектария, который наотрез отказался венчать благородную пару на том основании, что невеста является язычницей.

– Это единственное препятствие к браку? – строго спросил Нектария Аркадий.

– Единственное, – ответил епископ, твердо уверенный, что ни один из пастырей святой матери церкви не осмелится окрестить дочь воеводы Бастого без его дозволения.

Увы, Нектарий просто не знал, с кем имеет дело в лице благородной Целестины. Оказывается, матрона уже успела с помощью своего духовника отца Павсания окрестить дочь знатного франка, которая после свершенного над ней обряда приняла эллинское имя Евдоксия. В ответ на упреки епископа отец Павсаний лишь смиренно склонил голову, ибо не считал проступком то, что приобщил к истиной вере еще одну языческую душу. Нектарий спохватился. Увлекшись делами политическими, он забыл о служении Богу, и этот тяжкий грех ему еще предстояло отмолить. Согласие на брак божественного Аркадия с благочестивой девственницей Евдоксией он все-таки дал, более того, сам обвенчал их.

– Но это же безумие! – вскричал потрясенный Евтропий. – Патрикий Руфин только месяц назад объявился в Константинополе, а уже успел прибрать к рукам и город, и казну, и армию, и императора.

Саллюстий в данном случае был согласен с сиятельным евнухом, ну разве что за исключением мелкий деталей. Во-первых, казна империи была пуста. Во-вторых, армии у Аркадия не было. И в-третьих, во главе префектуры Константинополя стоял редкостный мот и бездельник, сиятельный Стефаний, умудрившийся довести мирных обывателей едва ли не до голодного бунта. Новый префект претория прижал хитромудрого комита Петра и заставил его вернуть в казну значительную часть денег, исчезнувших из нее самым непостижимым образом. При этом сиятельный Руфин продемонстрировал столь глубокие познания в финансовых делах, что вогнал в оторопь не только высокородного Петра, но и всех его вороватых подчиненных. Магистру пехоты Лупициану суровый префект претория приказал либо уйти в отставку, либо вплотную заняться формированием новых легионов. В помощь магистру был выделен воевода Бастый, которого божественный зять назначил магистром конницы.

– Это не безумие, – вскричал потрясенный Лупициан, – это полный бред. Патрикий Руфин разгромил наши легионы, а префект претория Руфин заставляет меня формировать их заново. И в помощь мне дали того самого человека, на руках которого еще не просохла кровь наших легионеров и клибонариев.

– Зато у нас появилась возможность тщательно подготовиться к смотру, не вызывая ни в ком подозрений, – не громко, но веско произнес Саллюстий, а потом добавил, понизив голос до шепота: – Рекс Гайана уже в Константинополе.

– И где он сейчас? – насторожился Евтропий.

– Прячется в спальне благородной Целестины, – усмехнулся Саллюстий.

– Ну что же, – задумчиво произнес Лупициан. – Тебе, квестор, придется уговорить комита помочь и нам, и себе в деле спасения империи и христианской веры. Епископ Нектарий уже выказывал недовольство тем, что божественный Аркадий разрешил франкам построить капище своим богам за чертой города. Нам только сатурналий в Константинополе не хватало.

– А деньги? – возмутился Саллюстий. – Неужели вы думаете, что комит Гайана будет рисковать даром. Меньше чем за двести тысяч денариев он пальцем не шевельнет.

– Двести тысяч! – ахнул в ужасе комит финансов Петр. – Да ты в своем уме, высокородный Саллюстий?!

– Спасибо за заботу, патрикии, – обиделся квестор, – но с моими мозгами пока все в порядке. А вот за комита Гайану я не поручусь. Да и что взять с безумного варвара.

– Деньги будут, – обнадежил заговорщиков магистр Лупициан, – но и ты, Саллюстий, не оплошай.


Глава 11 Феодосий Великий | Поверженный Рим | Глава 2 Безумный варвар