home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5 Гусирекс

Божественный Гонорий сдержал слово, данное самому себе, и перебрался из шумного Медиолана в тихую Ровену, оставив бывшую столицу на попечение сиятельного Стилихона, власть которого после победы над готами уже не осмеливался оспаривать никто. Разве что римский сенат время от времени докучал префекту своими запросами. В частности, сенаторов очень интересовал вопрос, как и почему враг Римской империи рекс Валия был назначен дуксом Иллирика и почему он теперь вершит дела в Далмации, Панонии и Македонии вопреки воле соправителя божественного Гонория, императора Аркадия. Масло в огонь подлил квестор Саллюстий, наведавшийся сначала в Ровену, а потом в Рим. В Константинополе были озабочены ситуацией, создавшейся по воле Стилихона, и всерьез полагали, что префект Италии готовится к войне с божественным Аркадием. Божественный Гонорий был страшно удивлен претензиями старшего брата и заверил Саллюстия, что никакой войны не будет, а что касается самоуправства Стилихона, то он очень скоро положит ему конец. Высокородный Саллюстий, повидавший на своем веку немало императоров, Гонорию не поверил и, между прочим, правильно сделал. Ибо младший брат божественного Аркадия забыл о существовании квестора почти сразу, как только за ним закрылась дверь. Гонорий в последнее время был занят разведением кур, и эта новая забава отнимала у него уйму сил и времени. Пришлось Саллюстию отправляться в Рим и задействовать свои старые связи, дабы окончательно прояснить запутанную обстановку. Сенатор Пордака, которому недавно исполнилось семьдесят пять лет, за минувшее со дня их разлуки время практически не изменился. Разве что обрел прежде не присущую ему величавость. Видимо, несколько лет, проведенных им в стенах сената, не пропали даром. И если в прежние времена он сыпал римской скороговоркой, порой проглатывая не только буквы, но и целые слова, то ныне он не говорил, а скорее изрекал, повергая слушателей почти в священный трепет. Впрочем, бывшего своего начальника сенатор Пордака принял с распростертыми объятиями и накрыл такой стол, которому мог позавидовать сам император. Впрочем, бывший комит финансов был, пожалуй, богаче божественного Гонория и не находил нужным это скрывать.

– Префект Стилихон – человек скрытный, – сочувственно вздохнул Пордака в ответ на жалобы старого знакомого. – Никто не знает, что у него на уме. Однако он не всесилен, светлейший Саллюстий. В этом ты можешь быть абсолютно уверен.

– Но божественный Гонорий… – начал было гость.

– А при чем здесь Гонорий? – удивился Пордака. – Император сидит в своей Ровене, разводит кур и вполне доволен жизнью. Зато всевластием префекта претория недовольны очень влиятельные люди.

Пордака поднял палец к потолку и пристально глянул в глаза собеседника. Саллюстий уже решил, что он сейчас назовет свое имя и тем самым сведет разговор к пустопорожней болтовне двух траченных молью старцев, но ошибся. Пордака, несмотря на возраст, еще не впал в маразм и не потерял способности разбираться в интригах, плетущихся по всей Римской империи.

– Прежде всего, это магистр пехоты Иовий и комит Себастиан. Оба здорово упали в глазах Гонория, когда пропустили готов едва ли не в императорскую спальню. Но это вовсе не означает, что они смирились со своим положением.

– Может, и не смирились, – огорченно вздохнул квестор, – но нам-то от этого какая радость. Дукс Валия ведет себя в Далмации, Македонии и Панонии, как в завоеванных провинциях, а ведь по завещанию Феодосия Великого они были переданы под руку Аркадия, а не Гонория.

– Поговаривают, что Стилихон вознамерился подмять под себя всю империю, устранив не только Аркадия, но и Гонория, – продолжал спокойно Пордака. – Вот для этого ему якобы и понадобились готы рекса Валии.

– И это действительно так? – непритворно испугался Саллюстий.

– Разумеется, нет, – удивился его наивности Пордака. – Готы нужны Стилихону, чтобы не пропустить гуннов Ругилы за Дунай. И пока что Валия отлично справляется с этой задачей. И делает он это к выгоде не только нашей, но и вашей, высокородный Саллюстий.

– Но мы не получаем податей с этих провинций! – возмутился квестор.

– Сочувствую, – вздохнул Пордака. – Зато их получает Стилихон. За исключением тех средств, что идут на содержание готских федератов. Префект претория, к его чести, очень хорошо понимает, каким подспорьем для человека, претендующего на власть, являются деньги. Плохо другое – он не желает ни с кем делиться этими деньгами. В результате Стилихон нажил себе столько врагов, что вряд ли сумеет с ними справиться. Не сомневайся, Саллюстий, дни префекта уже сочтены, не пройдет и полугода, как он будет отстранен от власти и убит. Это говорю тебе я, сенатор Пордака, человек, ни разу не допустивший ошибки в выборе дороги.

– Иными словами, – нахмурился Саллюстий, – ты участник заговора Иовия и Себастиана?

– Нет, квестор, я уже слишком стар, чтобы участвовать в интригах, – усмехнулся Пордака. – Просто я знаю, что Иовий сговорился сразу и с префектом Испании Константином, чтобы общими усилиями свалить Стилихона. Кроме того, люди Иовия очень активно действуют в Норике, дабы натравить вандалов на Рим, а точнее, на Стилихона. Им почему-то кажется, что в лице Гусирекса они нашли простодушного варвара, который с охотою будет плясать под их дудку. Они потратили на подкуп русколанских вождей огромные деньги и рискуют накликать на Рим такую беду, перед которой меркнет даже нашествие готов. Я знавал князя Верена еще в ту пору, когда он был юнцом, это очень хитрый и опасный человек. Недаром же его побаивается сам каган Ругила. Уход Гусирекса из Норика станет воистину даром небес для гуннов и обернется большой бедой для империи.

– Тогда почему ты не предупредил об этом Стилихона? – возмутился Саллюстий.

– А почему ты решил, что я его не предупредил? – прищурился на гостя хозяин. – Я отправил письмо со своими соображениями комиту агентов Перразию, думаю, он сумеет ими распорядиться. Так что можешь спокойно возвращаться в Константинополь, квестор, в ближайшее время Стилихону будет не до вас.

Для комита агентов Перразия письмо сенатора Пордаки отнюдь не явилось громом среди ясного неба. О заговоре Иовия он знал. Однако не спешил делиться своими знаниями с сиятельным Стилихоном. По мнению высокородного Перразия, которое он пока что не высказывал вслух, префект претория слишком уж вознесся в последнее время. Божественного Гонория он просто игнорировал, считая глупым и распутным мальчишкой. Что было верно лишь отчасти. Гонорий был далеко не глуп, а с возрастом в нем проснулись коварство и умение скрывать свои мысли, столь свойственные его отцу, Феодосию Великому. Если молодой император ставил перед собой какую-то цель, то он непременно ее добивался, пуская в ход все отпущенные ему богом качества. И отнюдь не только благородные. Гонория недооценивал не только Стилихон, столь же фатально ошибались на его счет и магистр пехоты Иовий, и комит финансов Феон, и даже префект Испании Константин, нацелившийся ныне в императоры. Пока что Гонорий нуждался в этих людях, а потому смотрел сквозь пальцы на их возню, но недалек уже тот день, когда он заявит о себе в полный голос, и тогда многим чиновникам империи, мнящим себя всевластными и неуязвимыми, не поздоровится. Перразий уже готовился перечитать письмо своего старого знакомого во второй раз, дабы не упустить в нем ни одной детали, когда раб доложил о приходе высокородного Сара. За три минувших года сын патрикия Руфина обжился в Медиолане. Он чем-то поглянулся божественному Гонорию, который тут же назначил перебежчика магистром конницы, чем удивил всех, включая Стилихона, покровительствующего сыну старого друга. Возвышению сиятельного Сара не помешало даже то, что он был женат на сестре ненавистного Гонорию рекса Аталава. Наоборот, Гонорий приказал немедленно вернуть женщину мужу и даже подарил ей восхитительную диадему, некогда принадлежащую его матери. Среди чиновников свиты прошелестел было слух, что сын Феодосия Великого неравнодушен к жене патрикия Сара, но тут же и угас ввиду своей полной абсурдности. Гонорий на протяжении многих лет оставался верен своему сердечному другу, бывшему трибуну конюшни, а ныне магистру двора, сиятельному Олимпию. Единственной женщиной, волновавшей его воображение, была Галла Плацидия. Сестра императора Гонория уже перешагнула рубеж двадцатилетия, но тем не менее продолжала оставаться в незавидном положении невесты. Хотя претендентов на ее руку и сердце хватало, несмотря даже на то что благородная Галла успела прижить ребенка. Ни для кого не было секретом, что отцом этого милого мальчика был рекс Аталав, но поскольку варвар совершенно официально был объявлен демоном, то никто не осмеливался говорить об этом вслух.

– По моим сведения, префект Испании Константин посватался к благородной Галле, – сообщил свежую новость магистр конницы комиту схолы.

– И как отреагировал на это император?

– Гонорий в гневе, – усмехнулся Сар. – Он приказал арестовать Константина как государственного изменника и доставить его в Рим.

– Прямо скажу – шаг недальновидный, – задумчиво проговорил комит.

– Так ведь это как посмотреть, высокородный Перразий, – не согласился с почтенным старцем Сар. – Божественный Гонорий своим указом наверняка спровоцирует мятеж в Испании и Южной Галлии. И это создаст массу трудностей префекту Стилихону в тот самый момент, когда князь Верен уже готов вторгнуться в пределы империи. Из этой ситуации Стилихону не выбраться без потерь.

– А что будет с империей? – нахмурился Перразий.

– Кого это интересует кроме нас с тобой, – пожал плечами магистр конницы.

Комиту агентов Перразию в который уже раз предстояло сделать верный выбор. Он не любил Стилихона и испытывал симпатию к истинному римлянину Иовию, но, к сожалению, магистр пехоты слишком увлекся интригами и поставил под удар империю. По мнению Перразия, это было уж слишком. Именно поэтому он протянул сиятельному Сару послание сенатора Пордаки:

– Передай это Стилихону.

Сар пробежал глазами пергамент и кивнул:

– Не думаю, что активность Иовия в Норике осталось незамеченной префектом, но, в любом случае, твой жест, комит, будет правильно оценен сиятельным Стилихоном.

– Надеюсь, – холодно отозвался Перразий. – Мне остается только пожелать префекту претория обуздать всех своих врагов и спасти империю от очередного мятежа и еще одного вторжения.

Встреча префекта Стилихона с князем Вереном состоялась в Бриганции, небольшом городке, расположенном в самом сердце Реции, одной из самых богатых и цветущих римских провинций. Стилихон захватил Сара с собой, благо тот был знаком с вождем вандалов. Гусирексу уже перевалило за сорок. Это был широкоплечий сильный человек, с удивительно синими пронзительными глазами. Бороды он не носил, только усы, удивительно напоминавшие пшеничные колосья. Выглядел русколан моложе своих лет, но в любом случае пора великих свершений для этого человека уже наступила. И сам князь Верен хорошо это понимал. В Бриганций Гусирекс приехал под видом венедского купца с небольшой охраной в два десятка человек. По мнению Сара, Верен рисковал головой, слишком уж опрометчиво углубившись на чужую территорию, однако Стилихон придерживался другого мнения.

– Ты плохо знаешь Гусирекса, – сказал префект, оглядывая улицу из окон дворца, расположенного в полусотни шагов от курии. – Наверняка Бриганций наводнен его агентами. Стоит только Верену свистнуть, как вокруг него соберутся до тысячи отчаянных головорезов. Рискуем мы с тобой, Сар, а вовсе не вандал.

Магистр конницы уже успел повидаться с Гусирексом сегодня утром и перекинулся с ним несколькими словами. Сар предлагал проводить старого знакомого к месту встречи, однако Верен сказал с усмешкой, что сам найдет дорогу к Стилихону. И нашел. Хотя магистр конницы ни словом не обмолвился о том, где находится префект претория. Так что, скорее всего, Стилихон не шутит, когда говорит о риске, которому подвергаются римские чиновники в подчиненной империи провинции.

Гусирекс вошел в комнату один, оставив свою охрану на лестнице и в коридоре. Стилихона он обнял как друга, что, впрочем, неудивительно, ибо эти люди давно и хорошо знали друг друга.

– Я думал, ты выберешь заведение побогаче, – усмехнулся вандал, оглядывая голые стены гостиницы. – У Монция скверно кормят.

– Я привез своих поваров, Верен, – ответил Стилихон, жестом приглашая гостя к столу. – Думаю, они сумеют тебе угодить.

Гусирекс любил покушать, а потому отдал должное и выставленным на стол закускам, и хорошему вину. Глаза русколанского вождя пристально следили за собеседниками, но это, скорее, в силу привычки, чем недоверия.

– Не скрою, Верен, я нуждаюсь в тебе, – сказал Стилихон, салютуя вождю кубком, наполненным до краев.

– Догадываюсь, – кивнул Верен. – Люди высокородного Иовия уже протоптали ко мне дорожку.

– И ты принял его дары? – спросил Сар.

– Кто же отказывается от денег, да еще накануне большого похода, – пожал плечами Гусирекс.

– Ты все-таки решился уйти из Норика? – нахмурился Стилихон.

– К сожалению, у нас нет другого выбора, – поморщился Верен. – С гуннами нам не по пути. Но воевать в нынешней ситуации с Ругилой – значит воевать с венедами. А я не хочу убивать своих. Новый каган оплел венедских вождей и жрецов сладкими речами, и они поддались на его посулы. Впрочем, он сдержал слово и действительно уравнял их в правах с гуннами.

– Сколько человек у тебя под рукой? – спросил Стилихон.

– Двести тысяч, включая женщин и детей, – охотно ответил Верен. – С нами идут вяты князя Яромира.

Сар ужаснулся. Такого количества варваров Италии не прокормить. Риму даже в урожайные годы не хватало продовольствия. Его приходилось завозить из Африки. А нынешний год выдался особенно неудачным. И если префект Африки Гераклион окажется менее расторопным, чем того требует ситуация, в Италии и соседних провинциях начнутся голодные бунты. А тут еще нашествие вандалов. Двести тысяч ртов в миг уничтожат все запасы, и тогда положение не спасет даже африканский хлеб.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился Верен. – Мы уже тронулись с места. Кудесник Родегаст объявил всему племени волю бога Перуна. Мы идем к морю-океану, чтобы напоить в нем своих коней.

– В море-океане вода соленая, – усмехнулся Стилихон. – Кони не станут ее пить.

– Не напоим, так искупаем, – махнул рукой Верен. – Не в этом суть. Просто твой Рим, магистр, лежит у нас на пути.

– К морю-океану ведут и другие дороги, – ласково улыбнулся собеседнику Стилихон.

– Например? – прищурился на него Верен.

– Я готов уступить тебе Испанию, рекс.

– Но, по слухам, там мало хлеба.

– Хлеб есть в Африке, – подсказал Стилихон. – Хранилища Карфагена ломятся от зерна и золота.

– Ты ведь надеешься, префект, что я сверну себе шею на дороге, указанной тобой? – прямо спросил Верен.

– Я просто хочу понять, какой силой наделяют ярманов венедские боги, – охотно ответил на вопрос, заданный в лоб, Стилихон. – Я помню наши споры, Верен. Тебе не нравилось, что я выбрал в проводники Христа. Я даю тебе отличную возможность выиграть наш спор и доказать правоту кудесника Родегаста, предсказавшего мне смерть в расцвете сил, а тебе великое будущее.

Гусирекс засмеялся, правда, не слишком весело:

– Я тебя понимаю, Стилихон, жить с такой ношей за плечами тяжело. И мое поражение станет твоим спасением и пропуском в долгую счастливую жизнь. Но в главном ты прав – если уж бог Перун взялся судить нас с тобой, то пусть рассудит до конца, не сталкивая при этом лбами. Префект Испании Константин уже объявил себя императором?

– Пока нет, – покачал головой Стилихон. – Он ждет, когда божественный Гонорий назовет его своим зятем. Ты окажешь большую услугу и мне, и императору, если отправишь этого человека в ад.

– И где сейчас находится Константин?

– Его легионы уже перевалили Пиренеи. По моим расчетам, ваши пути пересекутся близ Толозы.

– В таком случае, сиятельный Стилихон, я не буду желать тебе долгой жизни, – сказал Гусирекс, поднимаясь из-за стола. – И не жду от тебя поздравлений с победой. Через семь дней я перейду Рейн.

Стилихон подошел к окну и с интересом наблюдал, как садится на коня хромой рекс. А потом долго провожал глазами удаляющихся вандалов. Лицо его при этом было спокойным и умиротворенным.

– У Константина под рукой тридцать тысяч легионеров и десять тысяч клибонариев, – напомнил рассеянному префекту магистр конницы Сар. – Почему ты не сказал Верену об этом?

– Он давно все знает, – обернулся к собеседнику Стилихон. – А наша встреча нужна была ему только для того, чтобы оправдаться перед волхвами. Я дал ему эту возможность, только и всего. Теперь он может сослаться на пророчество кудесника Родегаста и волю Перуна.

– А если кудесник воспротивится желанию Верена?

– Родегаст умер два дня назад, – чуть заметно усмехнулся Стилихон. – Я облегчил Гусирексу дорогу к славе.

Сиятельный Константин был человеком дерзким и уверенным в себе. Его взлет к вершинам власти получился воистину головокружительным. В двадцать лет он стал трибуном, в двадцать пять – дуксом, а в тридцать – префектом претория по желанию божественного Феодосия, хорошо знавшего еще отца Константина. Под рукой сиятельного префекта Испании находилось шесть провинций великой империи, но человеку деятельному всегда хочется большего, и Константин не являлся в этом ряду исключением. В каком-то смысле побуждения префекта Испании, при желании, можно было счесть благородными. Он стремился помочь сыну своего благодетеля божественному Гонорию и свято верил, что его брак с дочерью Феодосия Галлой Плацидой обернется благом для всех – для него самого, для Римской империи, для Гонория и для самой Галлы. Слухи о будущей жене, долетевшие и до Испании, сиятельного Константина не смутили. В конце концов, Галле уже перевалило за двадцать и надо быть воистину святошей, чтобы в таком возрасте сохранить девственность. Возможно, если бы Константином двигала любовь, то связь сестры императора с варваром Аталавом показались бы крайне предосудительной, но префект был слишком честолюбив, чтобы подобные мелочи могли повлиять на его выбор. В успехе предпринятой затеи Константин не сомневался. Порукой тому служили письма близких к божественному Гонорию людей, магистра пехоты Иовия и магистра двора Олимпия, которые уверяли префекта Испании, что единственным препятствием к браку с благородной Галлой является сиятельный Стилихон. И что победа над сыном руга Меровлада откроет Константину путь не только на ложе сестры божественного Гонория, но и к безграничной власти. В конце концов, Гонорий слишком слаб, чтобы управлять великой империей, и ему нужна крепкая опора в лице умного и победоносного мужа, коим не без основания считал себя сиятельный Константин. За спиной у префекта Испании находились сорок тысяч отборных бойцов. Стилихон при большом напряжении сил мог выставить столько же. Но магистр пехоты Иовий заверил сиятельного Константина, что стоит тому только появиться близ Медиолана, как дни сына руга будут сочтены. Его устранят раньше, чем он двинет свои легионы против соправителя божественного Гонория. Префекту Испании, хорошо знавшему Иовия, даже в голову не пришло усомниться в его словах. Константину были известны настроения, царившие в Риме, Медиолане и Ровене. Стилихона ненавидели все, и, по мнению Константина, этот человек заслуживал всеобщую ненависть. Префект Италии умудрился рассориться даже с Константинополем, и божественный Аркадий будет только рад, если рядом с его братом в Ровене появится опытный человек, способный укротить изменника Стилихона, губящего империю. Об этом Константину сообщил в письме сиятельный Саллюстий, ставший не так давно префектом претория Востока. Константин уже проделал самую трудную часть пути и остановился близ Толозы, чтобы пополнить запасы и дать отдых утомившимся людям. Здесь его уже поджидал комит Себастьян, верный сподвижник магистра пехоты Иовия. Высокородный Себастиан был чем-то сильно озабочен, что заставило Константина насторожиться.

– Неужели божественный Гонорий передумал? – с тревогой спросил префект Испании, препровождая посланца Иовия в свой шатер.

– Дело не в Гонории, а в Стилихоне, – вздохнул Себастиан, с поклоном принимая из рук будущего императора чашу с вином. – Сын руга узнал о наших планах и натравил на твои легионы варваров. Иовий послал меня навстречу тебе, чтобы предупредить об опасности. Гусирекс перешел Рейн, и его вандалы движутся к Толозе.

– Какой еще Гусирекс? – удивился Константин. – Какие вандалы?

– Речь идет о князе Верене, которого Иовий собирался привлечь на нашу сторону, – пояснил Себастиан. – Разве он не писал тебе об этом?

Высокородный Себастиан был далеко уже немолодым человеком, возрастом он приближался к пятидесяти. Годы, проведенные на службе империи, выдубили его кожу и изрезали морщинами лицо. Едва ли не три десятка лет этот человек прослужил в клибонариях и умел держаться в седле. Но он проделал огромный путь за очень короткий срок и буквально валился с ног от усталости. Тем не менее он нашел в себе силы, чтобы ответить на все вопросы Константина, отлично понимая, насколько важно военачальнику знать слабые стороны своего противника еще до начала битвы.

– По-моему, ты преувеличиваешь, комит, двухсоттысячную армию еще никто не собирал под своей рукой, – с сомнением покачал головой префект.

– Речь идет обо всем племени вандалов, – пояснил Себастиан. – А мужчин, способных носить оружие, у Гусирекса не более пятидесяти тысяч.

Константин вздохнул с облегчением и даже засмеялся:

– Это не так много, комит.

Себастиан взглянул на префекта Испании с сожалением. Константин большую часть своей жизни провел в Африке, так же как и магистр Иовий, впрочем. Но если Иовий уже воевал с северными варварами, то Константину еще только предстояло с ними столкнуться.

– Это совсем не те варвары, с которыми тебе приходилось иметь дело, сиятельный префект, – попробовал предостеречь самоуверенного Константина комит. – Их фаланга способна выдержать удар клибонариев. А снаряжение их конников ничем не уступает нашему.

Комит Себастиан в свое время потерпел чувствительное и обидное поражение от готов. Тех самых готов, которых Стилихон потом разбил в пух и прах. Видимо, именно это обстоятельство и мешало высокородному Себастиану трезво смотреть на вещи. При равной численности варвары, какими бы умелыми они ни были, не устоят против удара римских легионов.

Константин, лишь совсем недавно перешагнувший рубеж сорокалетия, обладал представительной внешностью. Он был довольно высокого для римлянина роста, темноволос и кареглаз. Женщины не обделяли префекта Испании своим вниманием, шла ли речь о знатных матронах или простых поселянках. Легионеры ценили его за бесспорный полководческих дар и хорошее обращение. Не раз и не два сиятельный Константин выплачивал солдатам жалование из своего кармана, когда забывчивый Рим медлил с расчетом. Не приходилось сомневаться, что эта масса людей, набранных из разных племен и спаянных дисциплиной, с охотою назовет своего военачальника императором, что бы по этому поводу ни думали божественные Гонорий и Аркадий. Конечно, Константину хотелось соблюсти приличия и по отношению к сыновьям Феодосия Великого, и по отношению к сенату. В конце концов, он был римским патрикием, а не безродным выскочкой вроде Стилихона.

Впрочем, спор с сыном руга Меровлада ему, видимо, придется отложить, ибо сейчас на его пути встали вандалы Гусирекса. Дозорные уже доложили префекту о приближении варваров. По их словам, количество телег, пылящих по старой римской дороге, не поддавалось исчислению. Но Константина, уже получившего исчерпывающую информацию от Себастиана, обилие варваров не смутило.

– Вандалы тащат за собой женщин и детей, – пояснил он своим комитам и трибунам. – А их боевые порядки не насчитывают и сорока тысяч. Мы разгромим вандалов на голову, а их семьи продадим в рабство, чем навсегда отобьем охоту у варваров соваться в земли империи.

Легионеры привычно выстроились в фалангу. Клибонарии расположились на флангах. Все было как всегда. Сиятельный Константин не собирался напрягать мозги для того, чтобы одолеть варваров. Римская тактика отрабатывалась столетиями и неизменно давала хороший результат. Среди комитов, трибунов и простых легионеров царило оживление. Многим из них, выросшим либо в Испании, либо в африканских провинциях, предстояло впервые столкнуться с северными варварами, о которых в империи ходило много противоречивых слухов. Впрочем, никто – ни в рядах легионеров, ни в рядах клибонариев, ни тем более в свите сиятельного Константина – не сомневался в победе римского оружия.

Исключением был разве что комит Себастиан, расположившийся по правую руку от префекта. Сподвижник магистра Иовия без конца теребил поводья коня и ерзал в седле, отвлекая внимание Константина от интересного зрелища, которое разворачивалось на обширном поле. С вершины холма было очень хорошо видно, как варвары выстраиваются в ряды и ощетиниваются длинными копьями. Впрочем, по мнению сиятельного Константина, фаланга у вандалов получилась довольно хилой. Он рассчитывал опрокинуть ее одним мощным ударом пехоты. А клибонарии в это время должны были связать конницу варваров на флангах.

Константин взмахнул рукой, и легионеры уверенной поступью двинулись на врага. Префект Испании невольно залюбовался мощью римской фаланги, которая с пением барина накатывала на растерявшихся варваров. Клибонарии медленно разгоняли коней, дабы вклиниться в ряды вандалов одновременно с пехотой.

– Конницы у твоего Гусирекса маловато, – насмешливо покосился на комита Себастиана сиятельный Константин.

– Вандалы горазды на хитрости, – отозвался Себастиана, тревожно оглядываясь на гвардейцев, составлявших охрану префекта и являвшихся одновременно его последним резервом.

Сиятельный Константин собирался сам возглавить решительную атаку, если в этом, конечно, возникнет необходимость. Пока что римляне уверенно справлялись со своей задачей. Пехота проломила фалангу варваров, и та стала распадаться на несколько частей. И хотя вандалы умело перестраивались в каре, не приходилось сомневаться, что легионеры сумеют взломать их ряды.

– Дай сигнал к отступлению, префект! – неожиданно воскликнул высокородный Себастиан, чем поверг в изумление не только сиятельного Константина, но и всю его свиту.

– Ты в своем уме, комит?! – рассердился на посланца Иовия префект Испании.

– Если твоя фаланга распадется на части, нам конец, – крикнул побуревший от гнева Себастиан.

Римская фаланга действительно распадалась, легионеры, окрыленные наметившимся успехом, теряли плечо друг друга, ряды смешивались и выгибались дугой. Но ведь по-иному и быть не могло, ввиду слабости неприятеля. Странно только, что столь опытный военачальник, как комит Себастиан, не понимал столь очевидной вещи.

– Конница! – с болью выдохнул посланец Иовия и ткнул пальцем в ближайший лес. Появление конных варваров в месте, где их никто не ждал, явилось полной неожиданностью для сиятельного Константина. Вандалы атаковали потерявших строй легионеров и смяли их прежде, чем префект Испании осознал весь ужас надвигающейся катастрофы. Клибонарии попытались пробиться к пехоте, но на их пути вставали заслоны пеших варваров, ощетинившихся копьями. Константин слишком поздно приказал трубить отступление. Пешим легионам так и не суждено было разомкнуть железное кольцо вандалов. Зато клибонариям удалось оторваться от конницы варваров и присоединиться к гвардейцам Константина, поспешно отступающим с поля проигранной битвы.

Префект Испании пришел в себя только в двадцати милях от Толозы. Столь значительное расстояние его кавалерия проделала в рекордно короткий срок, но вряд ли таким достижением можно было гордиться. Из десяти тысяч клибонариев уцелело чуть больше половины, а о пехотинцах никто уже не вспоминал. Те, кто не пал на поле брани, наверняка сдались на милость торжествующего победителя.

– Но это просто невероятно! – только и сумел вымолвить потрясенный Константин, растерянно оглядываясь на Себастиана.

– Мы потеряли южную Галлию и Испанию, – спокойно сказал комит. – Остается потерять Италию и Рим.

По приказу Гонория сиятельный Константин был взят под стражу в Медиолане агентами высокородного Перразия. Сам Перразий, почтенный семидесятипятилетний старец, торжественно вручил незадачливому полководцу пергамент, подписанный самим императором.

– Ты обвиняешься в попытке поднять мятеж против божественного Гонория, сиятельный Константин, – сказал Перразий. – Мне приказано доставить тебя в Ровену и передать из рук в руки магистру Олимпию.

– Но я не собирался смещать Гонория, – возмутился Константин. – Наоборот. Если меня и можно в чем-то обвинить, так это в противостоянии бессовестным притязаниям префекта Стилихона. Это он погубил мои легионы, натравив на меня варваров Гусирекса.

– Об этом ты расскажешь императору, сиятельный Константин, – пожал плечами комит агентов, – если, конечно, божественный Гонорий захочет тебя слушать. Со своей стороны я могу дать тебе только один совет – никогда не упоминай при императоре имя его сестры.

От такого совета Константин потерял дар речи. Он растерянно обернулся к комиту Себастиану, но тот лишь развел руками.

– Высокородный Себастиан доставит тебя в Ровену, Константин, – распорядился Перразий. – Магистр Иовий просил меня об этом, и я не счел возможным ему отказать.

После упоминания имени старого друга вконец растерявшийся префект слегка приободрился. Надо полагать, Иовий не даст казнить ни в чем не повинного человека, ставшего жертвой происков коварного Стилихона.

– Меня закуют в железо? – спросил Константин у высокородного Себастиана, в мгновение ока превратившегося из любезного спутника в мрачного тюремщика.

– В этом нет никакой необходимости, – спокойно отозвался комит. – Еще далеко не все потеряно, префект, ни для тебя, ни для меня.

– Почему ты так уверен в этом? – насторожился Константин.

– В противном случае Перразий передал бы тебя в руки Стилихона, а не Олимпия. У комита агентов тончайший нюх, позволивший ему в течение полусотни лет быть чиновником свиты по меньшей мере пяти императоров.

На протяжении всего пути от Медиолана до Ровены Себастиан посвящал Константина во все интриги, плетущиеся вокруг Гонория. Нельзя сказать, что префект Испании был новичком в политике, но большую часть своей жизни он все-таки провел на окраинах империи и теперь усердно впитывал сведения, которые могли помочь ему если и не взлететь к вершинам власти, то хотя бы сохранить жизнь. Вдруг выяснилось, что главной виной Константина было вовсе не поражение от вандалов, а сватовство к Галле Плацидии. Именно это сватовство повергло в ярость Гонория и послужило причиной опалы и ареста даровитого чиновника империи.

– Так ты считаешь, что император ненавидит Стилихона? – прямо спросил у Себастиана Константин.

– В этом у меня нет никаких сомнений, – кивнул головой комит. – Но божественному Гонорию нужен человек, который мог бы заменить сына руга на многотрудном посту префекта Италии.

– А как же сиятельный Иовий?

– Магистр пехоты не пользуется доверием императора в силу многих причин, – вздохнул Себастиан. – И против его возвышения интригуют самые близкие к Гонорию люди – комит финансов Феон и магистр двора Олимпий. Последний особенно опасен в силу своей близости к императору.

Из рассказов Себастиана Константин уяснил самое важное для себя – в нем нуждаются. У него есть отличный шанс стать именно той фигурой, которая устроит и магистра пехоты Иовия, и комита финансов Феона, и магистра двора Олимпия. А что касается поражения под Толозой, то он далеко не первый римский полководец, проигравший сражение варварам. Рано или поздно великий Рим вернет и Галлию, и Испанию. Сейчас для божественного Гонория и его ближайшего окружения куда важнее вырвать власть из рук всесильного Стилихона, а все остальное приложится. Придя к столь спасительной мысли, сиятельный Константин уже без страха и сомнений ступил в распахнутые ему навстречу ворота Ровены, мощной крепости, способной выдержать любую осаду.

Магистр Олимпий произвел на сиятельного Константина очень хорошее впечатление. В первую очередь тем, что за время разговора ни разу не упрекнул префекта Испании за бездарно проигранное сражение. Более того, он сразу же дал понять Константину, что считает виновником всех бед, обрушившихся как на империю, так и на ее чиновников, именно префекта Стилихона, который использовал полчища варваров для того, чтобы свести счеты со своими оппонентами.

– Если так пойдет и дальше, то великий Рим останется без провинций, все они отойдут к варварам за услуги, оказанные Стилихону.

– Божественный Гонорий должен сказать свое веское слово, – посоветовал Константин магистру. – Я же со своей стороны готов служить императору в любом качестве, даже простым легионером.

– Мне нравится твоя самоотверженность, сиятельный Константин, – ласково улыбнулся гостю Олимпий. – Будем надеяться, что божественный Гонорий тоже ее оценит.

Последняя фраза прозвучала куда менее уверенно, чем первая, что не могло не насторожить Константина. Каким бы влиянием на императора ни обладал временщик Олимпий, подписи под указами ставил все-таки Гонорий, отличавшийся, по слухам, вздорным и непостоянным нравом.

– Я, кажется, сам того не желая, задел чувства императора? – осторожно спросил магистра опальный префект.

Олимпий развел руками и вздохнул, подтверждая тем самым, что обида Гонория на Константина – это не выдумка комита Себастиана и с ней придется считаться.

– А я ведь всего лишь хотел помочь детям своего благодетеля, божественного Феодосия, выпутаться из сложной ситуации. Согласись, сиятельный Олимпий, дочь императора не может вечно оставаться незамужней. Рано или поздно Гонорию придется дать согласие на ее брак, дабы пресечь пересуды.

– Брак с кем? – нахмурился Олимпий.

– С верным человеком, – подсказал Константин.

– Уж не себя ли ты имеешь в виду?! – рассердился магистр двора и вскинул на непрошенного советчика полные ярости глаза.

– В создавшейся ситуации это было бы глупым решением, – печально вздохнул Константин. – Я тебя имею в виду, сиятельный Олимпий.

– Меня?! – ахнул магистр и едва не опрокинулся в кресло, стоящее поблизости от его седалища.

Надо признать, что Олимпий устроился в суровой и неприступной Ровене с большими удобствами. Комната, в которой он принимал опального префекта, буквально сияла от позолоты. А статуй здесь стояло столько, что среди них впору было заблудиться. Статуи подобрались разные: из бронзы, из камня, из гипса. Но изображали они только одного человека – божественного императора Гонория, как одетого, так и обнаженного, подобно языческому богу. Сиятельный Константин усомнился, что в этом обширном зале, с его кричащей языческой роскошью, нашлось бы место распятью. И его действительно здесь не было. Что, наверное, показалось бы странным человеку неосведомленному, полагающему, что он находится в гостях у христианина. К счастью, Константин уже получил необходимую информацию из верных рук и отлично знал, какие отношения связывают императора и магистра двора. Скорее всего, их интимные встречи, не предназначенные для посторонних глаз, происходят именно здесь, в этом зале, доверху набитом изящными, но бесполезными погремушками.

– Я, разумеется, не верю в слухи, порочащие сестру божественного Гонория, – продолжал, понизив голос, Константин. – Однако пора уже определить статус ее сына. Ведь у императора нет наследников. Конечно, он может назвать таковым одного из сыновей божественного Аркадия, но это поставит Рим в зависимость от Константинополя, что, конечно же, не может устроить ни сенат, ни нас с тобой, сиятельный Олимпий.

– Я об этом пока не задумывался, – растерянно протянул магистр двора.

– А надо бы, сиятельный Олимпий, – печально вздохнул Константин, у которого было время многое обдумать, пока он пылил по римским дорогам. – Ведь и со стороны готов могут появиться претензии в отношении этого мальчика. Это станет отличным поводом к войне.

– Проклятье! – воскликнул магистр и все-таки упал в кресло, поджидавшее его с самого начала трудного разговора. – А ты ведь прав, сиятельный Константин!

– Я не знаю человека более достойного быть зятем божественного Гонория и отцом его наследника, чем ты, сиятельный Олимпий, – вкрадчиво заметил Константин. – Это внесет успокоение во многие умы.

– Да, но… – начал, было, магистр двора и осекся.

– Император благоволит к тебе, сиятельный Олимпий. Он наверняка согласится доверить верному человеку на хранение сокровище, которым дорожит. Только тебе, магистр, и более никому.

– А почему ты, сиятельный Константин, вдруг решил позаботиться обо мне? – с подозрением глянул на сладкоречивого гостя Олимпий.

– Твой брак с Галлой Плацидией станет благословенным не только для тебя, но и для меня, магистр. У божественного Гонория отпадет повод подозревать меня в чем-то нехорошем. Ибо все устроится к всеобщему удовольствию.

Олимпий захохотал, причем столь неожиданно и громко, что Константин даже вздрогнул. Впрочем, испуг префекта мгновенно прошел, как только он перехватил взгляд сиятельного Олимпия. Магистр двора наконец-то понял ход мыслей собеседника и счел предложение сиятельного Константина выгодным для себя.


Глава 4 Осада Асты | Поверженный Рим | Глава 6 Нашествие