home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6 Нашествие

Божественный Гонорий принял сиятельного Константина в курятнике. Это ни в коем случае не было проявлением пренебрежения к чиновнику империи, скорее уж речь могла идти о безграничном доверии. Ибо своих курей Гонорий оберегал как зеницу ока и не подпускал к ним подозрительных людей. На свое счастье, бывший префект Испании был большим специалистом в птицеводстве. И отнюдь не стал скрывать свои познания в этой области от заинтересованного императора. Он даже вступил в спор с Гонорием по поводу достоинств испанских и итальянских петухов, но благородно признал себя побежденным, когда Гонорий предъявил ему совершенно роскошную птицу из породы куриных.

– Я назвал его Римом, – осторожно погладил петуха по спине Гонорий. – Согласись, префект, он достоин такого прозвища.

– Это лучший петух из всех, когда-либо мною виденных, – подтвердил Константин, чем завоевал симпатии императора.

О сиятельном Стилихоне речь зашла в самом конце интересного разговора, когда магистр Олимпий подсунул Гонорию на подпись указ, написанный мелким убористым почерком. В указе перечислялись все прегрешения префекта претория. Император без особого интереса пробежал пергамент глазами и спросил у напрягшегося Константина:

– Стилихон действительно погубил твои легионы, префект?

– Вне всякого сомнения, – тяжело вздохнул Константин. – Удар вандалов был столь внезапен, что мы не успели изготовиться к битве.

– Он упустил готов, – поморщился Гонорий. – А ведь мог их добить – не правда ли, Олимпий?

– Стилихон не просто дал им уйти из-под удара, он назначил лютого врага империи, рекса Валию, дуксом.

– Положим, дуксом готского вождя назначил я, – не согласился Гонорий. – Но просил меня об этом действительно Стилихон.

Император легко подмахнул пергамент и вернулся к своим петухам, а сиятельные Константин и Олимпий, обрадованные удачным завершением дела, бросились к магистру пехоты Иовию, поджидавшему их с большим нетерпением. Мало было добиться подписи Гонория на указе, лишающем Стилихона всех должностей. Требовалось еще и устранить всесильного временщика, отправив его в мир иной или в изгнание.

– Если мы оставим Стилихона в живых, – покачал головой Иовий, – то не пройдет и полугода, как он вернется в империю во главе армии варваров.

– Кто бы в этом сомневался, – поежился магистр финансов Феон, приглашенный на судьбоносное совещание.

– В таком случае, выбора у нас нет, – кивнул Иовий и повернулся к сиятельному Константину: – Где сейчас находятся твои клибонарии, префект?

– В Вероне, – подсказал комит Себастиан.

– В таком случае, именно тебе, сиятельный Константин, я поручаю исполнение указа божественного Гонория, – распорядился магистр пехоты. – Ты должен доставить Стилихона в Ровену живым или мертвым. Лучше мертвым. Высокородный Себастиан поможет тебе.

Конечно, исполнение подобных поручений делает мало чести римскому чиновнику высокого ранга, зато очень способствует карьере. А Константин сейчас находился в таком положении, что ему было не до капризов. И хотя Гонорий вроде бы благосклонно отнесся к осрамившемуся префекту Италии, это отнюдь не гарантирует тому спокойную жизнь. В положении Константина надо рисковать, иначе ему никогда не выбраться из той ямы, куда его столкнул мимоходом вандал Гусирекс.

Стилихон покинул Медиолан на исходе лета. Если судить по малочисленной охране, он не опасался нападения. И хотя из Андалузии шли неприятные вести о бесчинствах, творимых вандалами Гусирекса, в Италии и окрестностях Медиолана все было спокойно. Префект претория пока не знал, что божественный Гонорий уже зачитал перед легионами, стоящими в Вероне, указ об отстранении сиятельного Стилихона от всех должностей. В ту же ночь все преданные сыну руга Меровлада комиты и трибуны были арестованы и большей частью казнены. Причем магистр пехоты Иовий, возглавивший этот тихий и незаметный поход против всесильного префекта, послал своих людей едва ли не во все казармы, разбросанные по городам Италии. Действовать они должны были слажено, в заранее оговоренный срок. И теперь сиятельному Константину предстояло поставить жирную точку в этом опасном, но пока очень удачно складывающемся предприятии. За спиной у бывшего префекта Испании было три тысячи клибонариев, против трехсот гвардейцев Стилихона, составлявших его личную охрану. Константин испытывал легкую досаду от того, что придется убивать своих, но он утешал себя тем, что в ближнем окружении префекта Италии состоят в основном руги. То есть варвары, родственные столь ненавистным Константину вандалам.

– Пора! – выдохнул в сторону призадумавшегося полководца комит Себастиан.

– Конечно, – нехотя согласился с ним Константин и махнул рукой трибуну Аврелиану. Молодой трибун крякнул от удовольствия и первым послал своего коня в сторону ругов. Атака клибонариев была столь стремительной и мощной, что, казалось, они в мгновение ока сметут со старой римской дороги растерявшихся гвардейцев Стилихона. Увы, все оказалось не так просто, как это мнилось Константину. Случилось невероятное! Руги выдержали удар клибонариев, которые действовали без всякого порядка, полагаясь лишь на свое численное превосходство. Более того, гвардейцы сумели прорвать сомкнувшееся вокруг них кольцо из лошадей и всадников, облаченных в тяжелые доспехи. Константин обомлел от ужаса, когда вдруг в сотне метров от себя увидел ругов, летящих во весь опор на его немногочисленную свиту.

– Это Стилихон! – взвизгнул комит Себастиан, вырывая из ножен меч.

Почему Стилихон не обратился в бегство, а предпочел атаковать своих потенциальных убийц, Константин так и не понял. Сам он в сходных обстоятельствах бежал с поля битвы и отнюдь не считал свое поведение позорным. Но в данной ситуации у Константина не было выбора, и он послал своего коня навстречу ругам. К счастью, в схватку незадачливому полководцу вступить не пришлось, его опередили клибонарии, оставленные расчетливым комитом Себастианом в резерве. Именно они приняли на себя удар обезумевших ругов и полегли все как один еще до того, как их замешкавшиеся товарищи пришли к ним на помощь. Ругов окружили во второй раз и начали истреблять с завидной методичностью. Ни сам Стилихон, ни его люди пощады не просили. Впрочем, никто и не собирался брать их в плен. Сын Меровлада был убит ударом копья в спину, причем в своем последнем неистовом усилии он почти дотянулся мечом до шеи комита Себастиана, того спасло чудо и конь, вовремя отпрянувший назад. А всего в этой короткой, но кровопролитной битве полегло семьсот клибонариев Константина, усеявших своими телами обочину дороги, построенной, по слухам, легендарным Аппием.

Божественный Гонорий, надо отдать ему должное, высоко оценил усердие сиятельного Константина на поприще служения империи и назначил его префектом Италии вместо убитого Стилихона. Это назначение явилось результатом трудного компромисса между партией магистра пехоты Иовия, поддерживаемого военными, и партией комита финансов Феона, за которого горой стояли гражданские чины. Сиятельный Константин очень хорошо понимал зыбкость своего положения. Ему приходилось сидеть сразу на двух стульях, которые частенько разъезжались в разные стороны, заставляя нового префекта висеть над бездной. Константин был чужим и в Медиолане, и в Ровене, и в Риме, он наверняка бы свернул себе шею, если бы на помощь к нему не пришел мудрый комит агентов Перразий. Он единственный из всех чиновников свиты Гонория протянул префекту руку помощи, и тот принял ее с благодарностью. Именно Перразий свел Константина с еще довольно молодым и энергичным префектом Рима Атталом и старым сенатором Пордакой, обладавшим, по слухам, гигантским состоянием и немалым весом в городе Риме. Так уж получилось в последние годы, что римские патрикии утратили влияние на императора, поселившегося в Ровене, и теперь с завистью смотрели, как выскочки вроде Олимпия и Феона распоряжаются судьбой империи. Пока был жив Стилихон, он своей мощной фигурой уравновешивал интересы различных партий, но после его гибели баланс сил был нарушен, и проигравшей стороной оказались как раз римляне в лице префекта Аттала и сенатора Пордаки. Последний, несмотря на почтенный возраст, приближающийся к восьмидесяти, вкуса к жизни еще не потерял. А его дворец в Медиолане и вовсе поразил Константина своей почти неземной роскошью. Умеют же люди устраиваться в жизни! Даже покои магистра Олимпия, которыми префект любовался в Ровене, выглядели откровенно жалко на фоне отделанного мрамором палаццо богатого сенатора.

– Мы не можем допустить усиления позиций Олимпия, – сразу же взял быка за рога Пордака.

– В каком смысле? – прикинулся простаком Константин.

– Речь идет о браке магистра-греховодника с сестрой императора, – пояснил префекту претория префект города Рима.

– Дело не только в Олимпии, – поморщился Пордака. – Дело в Гонории, воспылавшем к своей сестре преступной страстью. Я разговаривал сегодня утром с епископом Амвросием, он просто в ужасе от пророчеств жрицы Изиды, распространяющихся не только по Ровене, но и по Медиолану и Риму.

– Какая еще Изида? – растерялся Константин.

– Та самая, – усмехнулся Пордака. – Сестра и жена Осириса. Поклонниками этого культа были многие римские императоры, впадавшие в грех кровосмешения. Вот и отец Викентий не даст соврать.

Сидевший в охвостье стола молодой священник зарозовел ликом и бросил на Пордаку, пустившегося в предосудительные откровения, испуганный взгляд. Тем не менее он поддакнул сенатору и поспешно перекрестился.

– А в чем суть пророчества? – насторожился Константин.

– Если отбросить всю языческую шелуху, то оно сводится к тому, что Галла Плацидия должна возлечь на ложе к Осирису, дабы зачать от него спасителя Рима. Как ты догадываешься, префект, в роли Осириса в этой мерзкой мистерии может выступить только один человек – божественный Гонорий. Я сомневаюсь, что у ослабленного развратом императора хватит сил, чтобы поучаствовать в зачатии младенца, но тут ведь важно пустить слух, смутить слабые умы, а уж за беременностью сестры императора дело не станет.

Сиятельный Константин был христианином, пусть и не всегда последовательным, но все же. И, по его мнению, магистр Олимпий слишком уж увлекся, пытаясь угодить императору, и подставил под удар христианскую веру. И епископ Амвросий и даже тайные приверженцы запрещенных римских богов сделают все от них зависящее, чтобы не допустить возрождения старого полузабытого культа.

– Я не совсем понимаю, что вы от меня хотите, – пожал плечами Константин. – Ареста жрицы? Но ведь она наверняка подослана Олимпием, о браке которого с Галлой Плацидой уже объявлено официально. Я не могу выкрасть из Ровены чужую невесту. Меня тут же обвинят в мятеже и покушении на жизнь императора.

– Мы понимаем всю деликатность твоего положения, сиятельный префект, – мягко заверил Константина обходительный Аттал, – а потому не станем требовать от тебя самопожертвования. Ты должен просто закрыть глаза на некоторые обстоятельства. И не слишком усердствовать в поисках несчастной Галлы Плацидии. В конце концов, у префекта претория и без того дел по горло.

– Это я вам могу обещать, – вздохнул с облегчением Константин. – А вам не кажется, патрикии, что пришла пора развести императора с дочерью Стилихона Марией, которая оказалась бесплодной?

– Боюсь, – усмехнулся Пордака, – что императрица Мария не столько бесплодная, сколько девственная. И новый брак Гонория не разрешит проблем с наследованием.

– Тем не менее разговоры о новом браке императора отвлекут чернь от обсуждения слухов, порочащих его честь. Да и самому Гонорию будет чем заняться в ближайшее время.

– Пожалуй, – согласился Пордака. – Это очень удачный ход, сиятельный Константин. К тому же это очень хороший повод для префекта Аттала и отца Викентия, чтобы наведаться в Ровену и разрешить кризис, возникший не по нашей вине.

Константин с сомнением покосился сначала на отца Викентия, худенького человечка с мышиной мордочкой, потом перевел глаза на Аттала. Ни тот ни другой доверия ему не внушали. Тем более что им придется иметь дело с одним из самых хитрых и коварных в империи людей – сиятельным Олимпием, которого не так-то просто обвести вокруг пальца.

– Я возьму с собой жену, – сказал префект Рима. – Ей будет проще договориться с благородной Галлой.

Матрона Пульхерия, супруга сиятельного Аттала, произвела на Константина неизгладимое впечатление. Это была красивая женщина лет двадцати пяти с гладкой оливковой кожей и черными как смола вьющимися волосами. Префекту претория стоило только взглянуть в карие глаза матроны, чтобы понять очевидное – эта женщина добьется своего. Если, конечно, захочет. А хочет она, судя по всему, многого. Во всяком случае, взгляд, которым благородная Пульхерия одарила Константина, заставил того вздрогнуть и порозоветь щеками. К счастью, сиятельный Аттал не заметил смущения префекта претория, иначе Константин нажил бы в его лице еще одного врага.

Божественный Гонорий, узнав об исчезновении сестры, впал в такой неистовый гнев, что едва не пронзил кинжалом своего сердечного друга Олимпия. С большущим трудом высокородный Себастиан, ставший комитом доместиков в свите императора, сумел отвести удар, направленный в шею магистра двора. К слову, ни в чем не повинного и прилагавшего громадные усилия, чтобы угодить божественному Гонорию. Ради него он даже отступился от собственных принципов и готов был сочетаться браком с неблагодарной Галлой Плацидией, не оправдавшей в конечном счете ни доверия брата, ни доверия жениха. – Ее похитили! – в бешенстве топнул ногой Гонорий. – Слышите, вы. Немедленно позовите ко мне Перразия! Я верю только ему одному.

К счастью, комит агентов находился в Ровене и немедленно явился на зов разбушевавшегося императора, грозившего сгноить в подземелье уже не только Олимпия, но и добрую половину своей свиты. В конце концов, не за тем он платит деньги этим ротозеям, чтобы из его дворца пропадали не только вещи, но и люди. По большому счету претензии божественного Гонория к чиновникам были абсолютно справедливы, о чем с порога заявил мудрый Перразий к большому неудовольствию Себастиана и Олимпия. Император от такой поддержки тут же воспрянул духом и обрушил новый град ругательств на склоненные головы своих любимцев.

– Благородную Галлу мы непременно найдем, – спокойно произнес Перразий. – Если, конечно, в ее похищении замешаны люди.

– То есть как это? – Гонорий оборвал свою страстную обличительную речь и в растерянности уставился на Перразия.

Олимпий оказался куда сообразительнее императора и тут же подхватил мысль, оброненную комитом агентов:

– Я тебя предупреждал, божественный Гонорий…

– Но ведь вы сожгли демона! – взревел обиженный император.

– Мы сожгли оболочку, – вздохнул Перразий. – Но для того, чтобы извести демона, этого оказалось слишком мало. Я получил сведения из Нижней Панонии, где вновь объявился рекс Аталав.

– Этого не может быть! – воскликнул магистр двора. – Я убил его собственной рукой!

Положим, Олимпий лгал, но лгал до того убедительно, что ему поверил не только Гонорий, но даже Себастиан, ничего не знавшей о давней интриге.

– И тем не менее Аталав жив, более того, он стоит во главе воинственного племени древингов, с которым у нас будет еще немало хлопот. Венедские жрецы считают рекса Аталава ярманом, то есть существом, наделенным божественной энергией.

– Сатанинская эта энергия, а не божественная! – возмутился Гонорий.

– Совершенно с тобой согласен, – кивнул комит агентов. – Тем не менее рекс Аталав обладает способностью менять внешность и проходить сквозь стены.

– С чего ты это взял? – нахмурился Гонорий, заподозривший Перразия в старческом маразме.

– Есть основания полагать, что демон проник в Ровену под видом христианского священника.

– Не морочь мне голову, Перразий, – зло ощерился Гонорий. – В Ровене не было никого за последние дни, кроме сиятельного Аттала и его супруги Пульхерии.

– Священник был, – возразил императору комит доместиков Себастиан. – Но я полагал, что он приехал вместе с префектом Рима. Кажется, он называл себя отцом Викентием.

– В свите сиятельного Аттала отца Викентия не было, – возразил Перразий. – Это я знаю совершенно точно, поскольку проделал с префектом весь путь от Медиолана до Ровены.

Божественный Гонорий, если судить по слегка побледневшему лицу, принял близко к сердцу слова Перразия. Дело в том, что он видел подозрительного Викентия в покоях своей сестры. И этот скользкий тип даже пытался усовестить Гонория, обвиняя его в дурных помыслах. Правда, речь его была темной и малопонятной, а потому император просто махнул в сторону моралиста рукой.

– В любом случае поиски Галлы не следует прекращать, – нахмурился Гонорий. – Как и поиски демона. В любом обличье – Викентия ли, Аталава ли. Ты меня понял, высокородный Перразий?

– Понял, император.

Гонорий выпроводил комита агентов и комита доместиков, после чего насмешливо покосился на магистра двора:

– И что ты об этом думаешь, Олимпий?

– Я думаю, что мой брак с твоей сестрой стал поперек горла магистру пехоты Иовию и префекту Рима Атталу. И они с помощью Викентия, присланного епископом Амвросием, уговорили Галлу бежать из Ровены.

– А как же демон Аталав? – прищурился на сердечного друга Гонорий.

– Мы действительно сожгли тело человека, убитого в доме сиятельного Сальвиана, но поскольку лицо его было разбито, я не могу с уверенностью утверждать, что это был рекс Аталав.

– Иными словами, этот человек мог быть любовником Анастасии? И почтенная матрона не стала поднимать по этому поводу шум, дабы не огорчать своего мужа?

– Все может быть, – усмехнулся Олимпий. – Так что мы будем делать, божественный Гонорий?

– Галлу следует искать в Риме под крылышком префекта Аттала. И когда ты ее найдешь, я накажу тех, кто считает божественного Гонория законченным идиотом. Похищение сестры императора и невесты магистра двора – это серьезное преступление, Олимпий, и люди, совершившие его, понесут ответственность, несмотря на высокие чины и звания.

Увы, поискам благородной Галлы помешали готы рекса Валии, неожиданно вторгшиеся в пределы Италии. Сиятельный Олимпий был поражен этим известием в самое сердце. Если верить комиту доместиков Себастиану, то готы уже миновали Аквилею и теперь двигались к Вероне. В такой сложной ситуации покидать Ровену было верхом безумия, ибо пока что не удалось установить, какие цели преследует рекс Валия, наводнивший Италию огромным войском с многочисленным обозом. Готы катились по Италии как саранча, поедая все, что запасливые обыватели приготовили на долгую зиму. Магистр пехоты Иовий отвел легионы к Медиолану, отдав Верону на растерзание обезумевшим варварам. Искусный маневр Иовия привел в бешенство Гонория. Возможно, магистр пехоты и спасал таким образом Медиолан, зато дороги на Рим и Ровену оказались открытыми. Теперь рексу Валии оставалось только переправиться через обмелевшую в эту осеннюю пору реку Пад и прибрать к рукам беззащитную Италию. В распоряжении комита Себастиана имелось восемь тысяч легионеров и две тысячи гвардейцев императора, так что за Ровену, окруженную со всех сторон реками и болотами, можно было не опасаться. Если готы сунутся сюда, то непременно обломают зубы о высокие стены города. Но вот что касается Рима, то его участь вызывала сильнейшую тревогу и у императора, и у его советников. Правда, в последнее время ввиду непрекращающихся угроз со стороны варваров удалось подправить обветшавшие городские стены, но эти стены кто-то должен был защищать.

– Ты все-таки поедешь в Рим, Олимпий, – распорядился император.

– Но я рискую угодить в руки варваров! – возмутился магистр двора.

– Тебе придется поторопиться, – бросил в его сторону злой взгляд Гонорий. – Передашь Аталлу, чтобы он вызвал легионы из Апулии и Калабрии. Вместе с городскими легионерами они составят внушительную силу. А ты, Себастиан, найди человека, которому придется отправиться в Константинополь. Думаю, мой брат, божественный Аркадий, понимает, чем обернутся для империи бесчинства рекса Валии. С готами должно быть покончено раз и навсегда.

Олимпию все-таки удалось добраться до Вечного города раньше готов рекса Валии. Впрочем, особой необходимости в его присутствии здесь, как оказалось, не было. Римский сенат уже принял решение стянуть к городу все легионы из ближних городов и провинций. А опытный чиновник, префект Аттал, выполнил это решение с похвальной быстротой. Увы, прибытие в Вечный город десяти тысяч лишних ртов не вызвало восторга у его обитателей. Рим уже сейчас испытывал недостаток продовольствия. Заслышав о вторжении готов, торговцы придержали хлеб в расчете на прибыль. Аттал выбивался из сил, но, увы, сделать ему удалось немногое. Продовольствия должно было хватить максимум на месяц осады, а потом следовало ожидать голодных бунтов, эпидемий и прочих малоприятных последствий войны. Префект Аттал, комит Никомах, командовавший гарнизоном Рима, и сенатор Пордака сошлись во мнении, что готы на штурм не пойдут. Скорее всего, они перекроют подъезды к городу и примутся разорять окрестности, благо вокруг Вечного города в избытке богатых поместий.

– Я бы на твоем месте вернулся в Ровену, сиятельный Олимпий, – посоветовал магистру двора сенатор Пордака.

Увы, его совет запоздал. Злую шутку с сердечным другом божественного Гонория сыграли римские дороги, позволившие готам с завидной быстротой двигаться по территории империи. Готы окружили город раньше, чем Олимпий успел высунуть нос за ворота. Магистр отнесся к возникшей ситуации с нерушимым спокойствием, благо его жизни пока ничто не угрожало. И ему было чем заняться в Риме. Предусмотрительный магистр захватил из Ровены опытных ищеек, которым предстояло в короткий срок отыскать в огромном городе след благородной Галлы Плацидии. Руководил ищейками вольноотпущенник Фавст, пройдоха из пройдох, оказавший Олимпию массу услуг в делах подобного рода. Людей Фавст подбирал тщательно, обращая особое внимание на моральные качества. В том смысле, что эти качества не должны были мешать агентам в трудной и ответственной работе. Среди этих отборных проходимцев было немало римлян, знавших родной город как свои пять пальцев. Задача перед ними стояла непростая, зато и деньги им были обещаны немалые. Самоуверенный Фавст клятвенно заверил Олимпия, что найдет благородную Галлу за семь дней, максимум – за пятнадцать. Но, разумеется, только в том случае, если сестра императора находится в Риме.

Олимпий остановился в доме своего дальнего родственника, сенатора Серпиния, служившего нотарием сначала императору Валентиниану, а потом императору Грациану. Достичь высоких чинов Серпинию помешала болезнь, а точнее, душевная рана, полученная при весьма прискорбных обстоятельствах. Сиятельный Олимпий своего болтливого родственника слушал вполуха. Старик, и в молодости не отличавшийся умом, с годами окончательно впал в маразм и временами нес совершеннейшую чушь. Тем не менее в сенате, где дураков и без Серпиния хватало, считали его отменным ритором, о чем он сейчас с гордостью заявил своему гостю.

– А какой вопрос вы обсуждали? – спросил Олимпий, кося глазами на морщинистое личико глупого сенатора.

– Сиятельный Аттал настаивал на переговорах с готами, но я ему сказал, что считаю позорным для христианина переговоры с демоном, сыном Сатаны.

– А кто сын Сатаны? – не сразу сообразил Олимпий.

– Я имею в виду рекса Валию, сына демона Оттона.

– Подожди, – придержал магистр родственника, окончательно впадающего в маразм. – Ты же сказал, что он сын Сатаны.

– Сыном Сатаны его назвал епископ Рима Иннокентий, но я точно знаю, что он сын демона, называвшего себя Оттоном. Я собственными глазами видел, как тело Оттона обрастало шерстью. А из его окровавленной пасти торчали огромные клыки.

– И где это было? – насторожился Олимпий.

– Во дворце высокородного Федустия, бывшего сорок пять лет тому назад комитом агентов у императора Валентиниана. Сам Федустий пал в борьбе с демонами, вызванными из ада матроной Ефимией, матерью того самого Аталава, который одним взглядом бесовских глаз оплодотворил несчастную Галлу.

– Откуда у тебя эти сведения? – спросил магистр у Серпиния.

– От сенатора Пордаки, – охотно отозвался на вопрос гостя польщенный его вниманием хозяин.

– Пордака – это старый хрыч, опухший от обжорства и пьянства? Я видел его в доме префекта Аттала.

– Он самый, – подтвердил Серпиний. – Это Пордака больше всех кричал в сенате о переговорах с готами. И даже, представь себе, предлагал назначить рекса Валию префектом Испании. А ведь он знает, с кем имеет дело в лице этого гота! Знает, сиятельный Олимпий! Ибо Пордака был едва ли не единственным человеком, уцелевшим в бойне, устроенной демонами на вилле покойного Гортензия. И в подвале дома Федустия он тоже был! И собственными глазами видел, как демоны обрастают шерстью. Я тебе вот что скажу, сиятельный Олимпий: именно тогда Пордака продал душу демонам. Продал за очень большие деньги. А иначе откуда у него столько имущества, ведь его отец, по слухам, был простым рыбным торговцем. Ныне Пордака величает себя патрикием, но ведь все в сенате знают, что это наглая ложь.

– А где находится дом Федустия?

– Рядом с театром Одеона, – махнул рукой Серпиний. – Вот ты мне скажи, сиятельный Олимпий, зачем богатому человеку, владеющему десятком дворцов в Риме, Медиолане и других городах Италии, покупать на старости лет еще один дом, ничем вроде бы не примечательный?

– Зачем? – тупо спросил Олимпий, окончательно утонувший в маразме своего родственника.

– На месте этого дома когда-то стоял этрусский храм, – понизил голос почти до шепота Серпиний. – Его разрушили очень давно наши предки, когда здесь обосновались. Это было еще во времена первых римских царей. Но ведь демоны-то остались! Они и породили тех самых готов, которые теперь пришли, чтобы отомстить Великому Риму за обиду, причиненную когда-то.

– Именно это ты и сказал в сенате? – спросил дрогнувшим голосом Олимпий.

– Конечно, – горячо отозвался Серпиний. – А иначе сенаторы не устояли бы против посулов коварного Пордаки.

Магистр двора тихо ужаснулся. Город Рим и без того был переполнен слухами, и если речи безумного сенатора Серпиния дойдут до ушей обывателей, в городе начнутся такие чудеса, что не поздоровится никому.

Олимпий метнулся к окну, выходящему на улицу. К счастью, в городе пока было тихо. Но это пока. Обиженный готами Рим медленно пережевывал откровения старого маразматика, свихнувшегося на почве языческих культов. Сам Олимпий был человеком разумным и верить в демонов категорически отказывался. Зато он очень хотел бы знать, что же произошло сорок пять лет тому назад на вилле ростовщика Гортензия. А произошло, судя по всему, нечто действительно незаурядное, если ходом расследования этого странного дела интересовался сам император Валентиниан.

– А когда сенатор Пордака купил дом Федустия? – спросил Олимпий у притихшего Серпиния.

– Полтора месяца назад. Причем сделал он это тайком. Я только недавно узнал от благородной Пульхерии, что дом этот принадлежит сейчас Пордаке.

Олимпию тоже показалось странным, что старый человек, не обремененный семьей и владеющий в Риме едва ли не самым роскошным дворцом, вдруг приобретает в собственность заурядный дом, коих в городе сотни. Вот только выводы из этого странного случая он сделал совсем иные, чем сенатор Серпиний. Пордаке дом понадобился не для себя, а для одной молодой особы, местонахождение которой надо было во что бы то ни стало держать в тайне. Вот только непонятно, чем руководствовался старый сенатор, пускаясь во все тяжкие. Неужели он пошел на риск только ради того, чтобы угодить префекту Атталу, затеявшему интригу против императора? А ведь Пордака слишком опытен, чтобы не понимать, чем может обернуться для него участие в этом деле. У Гонория, каким бы слабым он ни казался римским патрикиям, на старого Пордаку сил хватит. В порошок он его сотрет и не поморщится. Но прежде чем Гонорий доберется до сенатора, неплохо бы Олимпию пошарить в мошне старого выжиги.

Верный Фавст вернулся из похода, когда магистр готовился ко сну. Если судить по лихорадочно блестевшим глазам, то Фавст пришел не с пустыми руками. Агенту сиятельного Олимпия уже перевалило за сорок. Тем не менее ни силы, ни сноровки он еще не потерял. Это был худой человек, невысокого роста, очень подвижный и легкий на ногу. Во всей империи не было запора, который Фавст не сумел бы открыть. Сколько дворцов и роскошных вил ограбил этот расторопный негодяй, магистр мог только предполагать. Наверняка их было немало. В деньгах Фавст не нуждался и помогал Олимпию исключительно из личной симпатии. Видимо, ему льстило доверие столь значительного лица.

– Благородная Пульхерия – любовница сенатора Пордаки, – с порога поведал магистру ловкий вор.

Олимпий засмеялся:

– Тому Пордаке уже восемьдесят лет.

– Зато он богат и одинок, – пожал плечами Фавст. – Смею тебя уверить, Олимпий, этого вполне достаточно, чтобы понравиться любой женщине.

По сведениям Олимпия, префект Аттал не испытывал недостатка в средствах. Да и его жена Пульхерия происходила из богатой патрицианской семьи. Конечно, лишних денег не бывает, но вряд ли пылкую матрону, с которой магистр успел пообщаться еще в Ровене, интересует только богатство старого сенатора. Эта жгучая брюнетка очень честолюбива, в отличие от своего мужа, готового довольствоваться малым.

– Ты сам видел, как она входила в этот дом?

– Я не только видел, но и слышал разговор Пульхерии с Пордакой. Я проник в дом вслед за матроной.

– И о чем они говорили?

– О демонах, – усмехнулся Фавст. – Впрочем, о них сейчас говорит весь Рим.

– А почему ты решил, что они любовники?

– Так ведь ночь на дворе, – удивился Фавст. – К тому же они были обнаженными.

– Кто они?

– Пульхерия и Белинда.

– А разве Белинда в Риме? – подхватился на ноги Олимпий.

Весть, что ни говори, была неприятной. Магистр двора сам отыскал эту хитрую женщину, называвшую себя жрицей Изиды, в одном из медиоланских притонов. Он привез ее в Ровену с одной-единственной целью: чтобы она помогла ему убедить Галлу Плацидию в ее высоком предназначении. В чем заключалось это предназначение, Белинда поняла с полуслова и с ходу включилась в игру. По глубокому убеждению Олимпия, эта, с позволения сказать, жрица была самой обычной мошенницей, коими так богаты притоны империи. Из Ровены она пропала в одно время с Галлой, но магистр двора, занятый в то время решением куда более значительных проблем, не обратил на это обстоятельство должного внимания.

– А что в это время делал Пордака?

– Почти ничего, – пожал плечами Фавст. – Сидел в кресле, смотрел на беснующихся женщин и смеялся.

– Так, может, они пытались вызвать демонов! – озарило вдруг Олимпия, и он, ни секунды не медля, метнулся в спальню сенатора Серпиния.

К счастью, старик еще не успел заснуть и теперь смотрел на беспокойного гостя круглыми от испуга глазами. Однако на вопрос возбужденного магистра он все-таки ответил.

– Благородная Пульхерия расспрашивала меня о Ефимии.

– О той самой матроне, которая вызвала демонов из ада? – уточнил Олимпий.

– Это было жуткое зрелище, магистр, – захлебнулся в воспоминаниях Серпиний. – Она обнаженной бесновалась на наших глазах, а к ней со всех сторон слетались исчадья ада.

– Слышал? – обернулся Олимпий к застывшему в дверях Фавсту.

– Демонов я не видел, – пожал тот плечами. – Но не исключаю, что они явятся. Уж больно хороша эта Пульхерия.

– Глаз не спускай с этого дома, – приказал вольноотпущеннику магистр. – И с Пульхерии тоже. Она наверняка выведет нас на благородную Галлу.


Глава 5 Гусирекс | Поверженный Рим | Глава 7 Осажденный Рим