home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8 Рекс Валия

Возвращение посланцев Гонория в Ровену вряд ли можно было назвать триумфальным. Собственно, возвратились только Феон и Олимпий, а комит агентов Перразий остался в Риме помогать сенатору Пордаке расхлебывать последствия долгой осады. Олимпий и Феон готовились к буре, которая неизбежно должна была разразиться в императорском дворце, но действительность превзошла их ожидания. Гонорий, совсем недавно узнавший о смерти старшего брата Аркадия, был взвинчен до предела. И дело тут было не в скорби. Братьев разлучили еще в детстве, и требовать от Гонория громкого плача по поводу кончины близкого родственника, наверное, не следовало. Просто перед Гонорием открылась блестящая возможность стать единоличным правителем огромной империи, подчинив себе обе ее части, не только Западную, но и Восточную. Правда, у божественного Аркадия остался сын, но его вряд ли стоило брать в расчет в силу юного возраста. До Равены дошел слух, что константинопольцы уже отправили посольство к Гонорию, но, узнав об осаде Рима, вернули его с полпути. Что, при сложившихся обстоятельствах, следовало признать разумным шагом. Ибо император, не способный навести порядок в собственном доме, вряд ли вправе претендовать на уважение соседей. Конечно, не все еще было потеряно, и Гонорий, пересилив гнев, сам отправил посольство в Византию. Но вести, пришедшие из Рима, могли разом похоронить все надежды и расчеты Гонория. В Вечном городе объявился еще один император, божественный Аттал, дошедший в своей беспримерной наглости до того, что стал раздавать налево и направо как высшие должности, так и провинции империи.

– Аттал вынужден был уступить требованию черни, – попробовал успокоить Гонория магистр Олимпий, но вызвал только новую волну неистового гнева.

– Вы спутались с исчадьями ада, патрикии, – потрясал кулаками император у самого носа перетрусившего Феона. – Более того, вы отдали им на растерзание мою несчастную сестру.

Положим, Галла Плацидия не выглядела несчастной в объятиях древинга, во всяком случае, так показалось Феону. Скорее, она расцвела, как роза после обильного полива. Однако комит финансов был слишком опытным политиком, чтобы заявлять об этом вслух.

– Твоя сестра, божественный Гонорий, принесла себя в жертву варвару, дабы избавить десятки тысяч римлян от голодной смерти.

– Это правда, – поддакнул комиту финансов Олимпий. – Я сам был на волосок от гибели. Разъяренная толпа ворвалась в дом сенатора Серпиния и едва не разорвала нас на части.

Рассказ сиятельного Олимпия о бесчинствах, творившихся в Риме, произвел на чиновников свиты императора очень большое впечатление. Гонорий, скептически ухмылявшийся в начале скорбного повествования, в конце концов тоже проникся горестями магистра двора, попавшего в эпицентр бушующего урагана.

– Неужели дошло до людоедства? – ахнул префект претория Константин, вызванный из Медиолана в Ровену ввиду сложившихся трагических обстоятельств.

Олимпий развел руками и уныло кивнул, подтверждая тем самым столь скорбный для империи факт.

– Не исключаю, что подобное повторится в Ровене, если город подвергнется осаде, – печально вздохнул магистр двора.

– В Ровене достаточно продовольствия, – отрезал Гонорий и, обернувшись к магистру пехоты, спросил: – Не так ли, Иовий?

– Хватит на полгода, – охотно поддакнул тот.

– А кто помешает готам держать нас в осаде год или два? – спросил Феон, подергивая плечом.

Ситуация в империи складывалась аховая, если верить префекту претория Константину. Вандалы Гусирекса вконец разорили Южную Галлию и вторглись в Испанию. Префект Африки Гераклион, воспользовавшись сложившейся обстановкой, готовил мятеж, дабы окончательно порвать с империей, уже распадающейся на куски. Провинции одна за другой отказывали Гонорию в поддержке людьми и продовольствием. Куриалы Медиолана, напуганные участью Рима, вели тайные переговоры с готами и сиятельным Атталом, готовясь при первой же возможности признать самозванца императором. Примеру Медиолана готовы были последовать другие города Италии, еще не подвергшиеся разорению. Власть Гонория распространялась только на Ровену, где отсиживались остатки его армии, способные в случае нужды расправиться с бунтующей чернью, но абсолютно непригодные для ведения боевых действий против готов. Так, во всяком случае, полагали префект претория Константин и магистр пехоты Иовий. Разве что у сиятельного Сара на этот счет имелось свое мнение. Однако сын Руфина был слишком заинтересованным лицом, чтобы на его мнение стоило полагаться. В свое время Сар изменил рексу Валии перед лицом неприятеля, и, надо полагать, верховный вождь готов этого не забыл. Наверное, в силу этой причины сиятельный Сар был обласкан епископом Амвросием, который прочно обосновался в Ровене, дабы личным примером вселять уверенность в сердце божественного Гонория. Пока епископу это удавалось. Но Олимпий, очень хорошо знавший императора, полагал, что все изменится, когда готы подойдут к Ровене. Тем не менее магистр двора с готовностью откликнулся на зов Амвросия, пожелавшего расспросить очевидца о событиях, происходивших в Риме в последние дни.

Епископ Амвросий сильно сдал за последний год. Его и прежде худое лицо теперь напоминало череп, обтянутый кожей. Живыми на этом желтом словно пергамент лице были только глаза, горевшие безумием. Сдаваться этот человек явно не собирался. Олимпий это понял с первого взгляда и пожалел, что вообще сюда пришел.

– Решением конклава епископ Иннокентий лишен сана и отправлен в монастырь, – не сказал, а пролаял Амвросий сиплым от напряжения голосом.

Олимпий в ответ лишь равнодушно пожал плечами: судьба римского епископа его не волновала. Вопросы религии тоже. Главной его задачей было уцелеть в этом аду и сохранить накопленные богатства. Надо полагать, у епископа Амвросия хватит ума, чтобы это понять, и он не будет ставить перед Олимпием неразрешимых задач.

– Поражение Гонория обернется не только гибелью империи, но и твоим падением, Олимпий, – затронул наконец болезненную для магистра двора тему епископ.

– Я готов уйти от дел и тихо доживать свой век в усадьбе, – пожал плечами Олимпий.

– А кто тебе оставит эту усадьбу, магистр? – насмешливо спросил Сар, присутствующий при разговоре. – Если нас всех не истребят, то обирут до нитки. Я знаю готских вождей. Их отцы и деды потеряли все на далекой родине, и теперь они постараются возместить убытки за наш счет.

Божественный Гонорий вернул Сару поместья отца, патрикия Руфина, отобранные его предшественниками. В случае торжества готов магистру конницы было что терять.

– Как готские вожди отнеслись к браку Аталава с сестрой императора Гонория?

– Восторга не выразили, – пожал плечами Олимпий, – но и слов осуждения я не слышал.

– Аталав не гот, а древинг, – пояснил епископу патрикий Сар. – Рексам нет дела до его жены. А вот волхвы наверняка затаили на него обиду, ибо Аталав, обвенчавшись с Галлой по христианскому обряду, оскорбил языческих богов.

– Мы можем вбить клин между Аталавом и Валией? – прямо спросил Амвросий.

– Нет, – покачал головой Сар. – Этот союз слишком выгоден и для древингов и для готов, чтобы они позволили нам рассорить своих вождей. Аталав считает Валию своим братом, пока сын Оттона жив, он не станет претендовать на власть.

– А если верховный вождь умрет?

– У Валии нет взрослых сыновей, а среди готов нет вождя, равного Аталаву. Скорее всего, именно он займет место покойного.

– А почему вы считаете, что с Аталавом легче договориться, чем с Валией? – спросил у епископа и магистра пехоты Олимпий.

– Договорился же с ним сенатор Пордака, – усмехнулся Сар. – А ведь до падения Рима оставались считаные дни. И Аталав не настолько глуп, чтобы этого не понимать. Это он уговорил Валию принять предложение Пордаки и Аттала. Я в этом уверен. Древинга вполне устроит должность дукса или префекта, но Валия всегда будет метить в императоры.

– Но ведь он был дуксом империи? – нахмурился Амвросий.

– Стилихон загнал готов в угол, – вздохнул Сар. – Сын руга знал, с кем имеет дело, в отличие от вас.

– Выходит, у этого человека нет слабостей? – нахмурился Амвросий.

– Слабости есть у всех, – усмехнулся Сар. – Рекс Валия любит женщин. И женщины любят его.

– Кстати, о женщинах! – оживился Олимпий. – По моим сведениям, благородная Пульхерия встречалась с рексом Валией. А посредниками в этой странной сделке выступали сенатор Пордака и жрица Изиды Белинда. Если верить моему вольноотпущеннику Фавсту, благородная Пульхерия отдала демону душу и тело в обмен на императорские инсигнии для своего мужа, сиятельного Аттала.

Лицо епископа Амвросия сморщилось словно от боли, он поднес пальцы ко лбу и поспешно перекрестился.

– Еретичка! – прошелестел он сухими бесцветными губами.

– Надо поссорить рекса Валию с его любовницей, – сказал с усмешкой Сар.

– И каким образом ты собираешься это сделать? – насторожился Олимпий.

– Ты, магистр, отправишься в лагерь готов и объявишь Валии, что божественный Гонорий пойдет с ним на переговоры только в том случае, если префект Аттал отречется от императорского сана. В противном случае никакие переговоры невозможны. Одновременно ты расскажешь патрикиям, сопровождающим императора-самозванца, какую цену заплатил Аттал за свое возвышение.

– Эка невидаль, – скривил губы Олимпий. – Многие матроны добивались чинов для мужей, используя свои прелести.

– Они отдавались мужчинам, а не Сатане, – взъярился Амвросий. – Передай Атталу, что я отлучу от церкви и его самого, и его жену, если благородная Пульхерия будет участвовать в сатанинских играх.

Сказать, что Олимпий был в восторге от той ноши, которую Амвросий взвалил на его плечи, значит, погрешить против истины. Магистр двора, много претерпевший во время осады Рима, вынужден был теперь отправляться в пасть дракона, словно какой-нибудь герой из древнего мифа. А ведь он человек сугубо гражданский, не склонный к проявлению воинской доблести. Вдруг готы разгадают коварный замысел епископа Амвросия, и что тогда прикажете делать Олимпию? Класть голову на плаху и погибать во цвете лет? С другой стороны, падение божественного Гонория обернется крахом его сердечного друга. В этом у Олимпия не было никаких сомнений. Не готы его даже затопчут, а свои. Причем сделают это с величайшим удовольствием.

Рекс Валия не дошел до Ровены всего пять миль и раскинул шатры в чистом поле. Благо пришедшее с весной тепло позволяло это сделать без большого ущерба для здоровья. Готы не спешили с осадой, полагая, что их появление близ столицы империи сделает покладистым Гонория. И, в общем, оказались правы в своих расчетах. Не прошло и двух дней, как в стане варваров появились посланцы императора, сиятельный Олимпий и высокородный Феон. И сам Валия, и близкие к нему вожди отлично понимали, что переговоры будут долгими и трудными. Не питал иллюзий на этот счет и божественный Аттал, коему императорские инсигнии были в тягость. Будучи человеком неглупым, бывший префект Рима догадывался, что стал всего лишь разменной монетой в чужой игре. Именно поэтому он сразу же заявил Олимпию, что готов сложить с себя знаки императорского достоинства по первому же требованию Гонория. Но, разумеется, если ему будут даны соответствующие гарантии.

Разговор между самозваным императором и магистром двора происходил в шатре Аттала с глазу на глаз, тем не менее бывший префект говорил почти шепотом, опасаясь, видимо, чужих ушей. У Олимпия не было причин сомневаться в искренности Аттала. Этот далеко уже не молодой человек никогда не отличался честолюбием, и если бы не трагически сложившиеся обстоятельства, он вряд ли рискнул посягнуть на устои империи.

– Божественный Гонорий очень тобой недоволен, Аттал, – печально покачал головой Олимпий. – Не говоря уже о епископе Амвросии, который пригрозил отлучить от церкви и тебя, и твою жену за участие в сатанинских игрищах. А за этим последуют конфискация имущества и изгнание, но это в лучшем случае. В худшем – медленная и мучительная смерть. Гонорий иногда бывает великодушен, но только не в отношении людей, пытавшихся вырвать у него власть.

– Но ведь это был всего лишь театр, устроенный Пордакой, чтобы обмануть чернь, – растерялся Аттал. – Моя жена пошла на это с благословения епископа Иннокентия.

– Иннокентий будет лишен сана и сослан в отдаленный монастырь, – вздохнул Олимпий. – Кроме того, есть сведения, что твоя жена тайно встречалась с рексом Валией и заключила договор с ним и с языческими жрецами. От твоего имени, сиятельный Аттал.

– Но этого не может быть! – воскликнул потрясенный самозванец. – Я верю своей жене как самому себе.

Олимпий в ответ лишь пожал плечами. Благородная Пульхерия была в два раза моложе своего мужа, что при ее пылком нраве грозило Атталу большими неприятностями и в более спокойные времена.

– На твоем месте я бы долго думал, Аттал, – вздохнул Олимпий, – а потом бы принял соответствующие меры.

– Какие еще меры? – удивился бывший префект.

– По собственному спасению, – охотно пояснил магистр двора. – У тебя есть только одна возможность сохранить собственную жизнь, Аттал. И ты о ней знаешь не хуже меня. В конце концов, ни бог, ни люди не осудят честного человека, отомстившего негодяю, соблазнившего его жену.

– Но Пульхерия мне верна, – вскричал в ярости Аттал.

– Я пришлю тебе вольноотпущенника Фавста, – сказал Олимпий, поднимаясь с лавки. – Он очень ловкий мошенник. Ты можешь доверять ему как самому себе.

Рекс Валия выслушал посланцев Гонория сидя. Два десятка готских и древингских рексов с удобствами расположились за его спиной на широких лавках и насмешливо поглядывали на римлян. Так победители встречают побежденных. Олимпию хватило ума не устраивать скандал по этому поводу, дабы не давать готам лишний повод к зубоскальству. У Гонория практически не было сил, чтобы настоять на своем статусе полубога и императора, а потому его послам не оставалось ничего другого, как проглотить обиду, нанесенную высокомерными готами. Что же касается рекса Валии, то он держался любезно и с сиятельным Олимпием, и с высокородным Феоном. Улыбка не сходила с его красивого лица. Зато условия, которые он продиктовал римлянам, оказались воистину ужасными. Вся власть в империи сосредоточивалась в руках готского вождя. Все собранные с провинций подати и налоги он тоже забирал себе. Императору Гонорию он великодушно оставлял Ровену и обещал не тревожить его в этой обители унижения и скорби. Своим наследником Гонорий должен был провозгласить сына божественного Аттала и благородной Пульхерии. – Но у Аттала нет сыновей! – успел выкрикнуть высокородный Феон, чем вызвал ехидный смех варваров.

– Он скоро родится, – усмехнулся рекс Валия. – В этом ни у кого не должно быть сомнений.

Олимпий с трудом удержался от ругательства. Черт бы побрал старого негодяя Пордаку, который свел блудливую Пульхерию с вождем варваров. Этот еще не родившийся младенец может поломать всю игру епископа Амвросия. Даже если Аттал отречется от императорского достоинства, это ровным счетом ничего не изменит. Скорее только упрочит позиции рекса Валии, который будет править римской империей от имени младенца, объявленного сыном божественного Аттала.

– Мы готовы удовлетворить требования Гонория, но только в том случае, если император примет наши условия, – спокойно сказал Валия. – В случае отказа Рим и Ровена будут разграблены и опустошены.

При этих словах на лице рекса Валии не дрогнул ни один мускул, а в его карих глазах не было и тени сомнения в собственной правоте. Олимпий вдруг с тихим ужасом осознал, что этот человек способен сдержать слово. Он действительно предаст Вечный город, бывший на протяжении столетий центром мира, огню и мечу. И вина за содеянное падет не на варвара, а на несчастного Гонория, который был призван богом, дабы сохранить Рим, но оказался слишком слаб для подобной миссии.

– Я передам твои слова, рекс, императору, – вежливо поклонился варвару Олимпий. – Думаю, ответ ты получишь очень скоро.

– Десять дней, – произнес Валия, и улыбка, впервые за время разговора, сошла с его лица. – Если я не получу ответ через десять дней, готы вернутся в Рим.

Посланцам Гонория ничего другого не оставалось, как раскланяться с варварами и покинуть роскошный шатер их надменного вождя. За десятилетия скитаний по чужим землям готы, похоже, привыкли к кочевой жизни. Во всяком случае, порядку, царившему в их лагере, могли бы позавидовать римские легионеры. Готский стан был обнесен рвом и окружен телегами, дабы не допустить внезапного нападения. Предосторожность, которую можно было счесть излишней, поскольку, по мнению Феона, клибонарии магистра Сара не осмелятся высунуть нос из Ровены, дабы проучить наглых варваров. Сиятельный Олимпий в ответ на слова комита финансов пожал плечами:

– Ты не о том думаешь, высокородный Феон. Посмотри на этих детей. Через пять – десять лет они станут воинами. Их величие будет унижением Рима. Если, конечно, Вечный город к тому времени будет существовать.

У Гонория сыновей нет, и ему, похоже, все равно, кто унаследует империю после его смерти. Он готов был признать своим наследником сына Аттала, но решительно отказался выпускать власть из рук.

– Пока я жив, Олимпий, я буду императором! – надменно бросил он своему любимцу.

Гонорий отличался большим упрямством и даже мог бы претерпеть некоторые неудобства ради сохранения власти, но, к сожалению, чиновники его свиты были настроены куда менее решительно. На это прискорбное обстоятельство магистр двора намекнул своему сердечному другу.

– Хочешь сказать, что меня могут отравить?

– Рекс Валия уже объявил во всеуслышание, что сохранит имущество тех патрикиев, которые проявят лояльность к новой власти. Уж слишком велик соблазн, Гонорий. Тебя окружают далеко не бедные люди, которым есть что терять.

– По-твоему, я должен принять условия Валии?

– Так ведь ничто не вечно в этом мире, божественный Гонорий, – мягко улыбнулся Олимпий. – Разве Стилихон был слабее рекса готов? Разве он не пытался диктовать тебе свою волю? И где теперь Стилихон?

– Сын руга Меровлада был человеком и христианином, а Валия если не демон, то уж во всяком случае язычник.

– И что с того? – пожал плечами магистр двора. – Язычники смертны точно так же, как и христиане.

– Ты уже принял меры, Олимпий? – спросил Гонорий, пристально глядя в глаза сердечному другу.

– Я намекнул твоей сестре Галле, что император Гонорий именно ее сына хотел бы видеть своим наследником. Ну, хотя бы по причине кровного родства.

– Вряд ли женщины способны победить там, где терпят поражение мужчины, – пренебрежительно махнул рукой император.

– Ты не прав, божественный Гонорий, – криво усмехнулся Олимпий. – Два наследника лучше, чем один. Если нам удастся рассорить древингов с готами, то до победы будет рукой подать. Сиятельный Аттал уже готов отречься от императорского достоинства. Его сын еще не родился. Ты вправе подстраховаться, божественный Гонорий, и назвать своего племянника, сына Галлы, наследником, но только в том случае, если у Пульхерии родится дочь либо младенец просто умрет.

– Я должен подумать, Олимпий, – нахмурился Гонорий. – Время у нас еще есть. Меня очень беспокоит Рим. У него сегодня непривычно вялый вид.

– В каком смысле? – не понял императора верный слуга.

– Я о петухе, Олимпий, – усмехнулся Гонорий. – Если он падет, это будет большой потерей для меня.

Расстроить планы магистра мог только один человек – епископ Амвросий. Только этот фанатик способен был уговорить императора отклонить предложения рекса Валии. Для Амвросия торжество язычника означало падение христианской веры, уже утвердившейся во всех провинциях империи. Его по большому счету не интересовала судьба Рима. Амвросий готов был пожертвовать даже Гонорием, только бы сохранить в душах людей свет истины, дарованной Христом. Но и Амвросию вряд ли удалось бы переубедить Гонория, если бы не магистр конницы Сар. Этот безумец во главе тысячи клибонариев ночью напал на готский стан. И хотя потери варваров были невелики, переполоху он наделал изрядно. Магистр пехоты Иовий, узнав о безумной выходке своего подчиненного, пришел в ярость и, прихватив с собой Олимпия, ринулся к императору.

Божественный Гонорий обихаживал кур, лицо его буквально лучилось счастьем. Он подхватил на руки здоровенного петуха и поднес его к носу магистра двора.

– Рим не пал, – сказал он, захлебываясь смехом. – Он поправился, Олимпий. Епископ Амвросий сказал, что это божье знаменье.

– Петух – знаменье?! – поразился магистр Иовий.

– Не совсем, – поморщился Гонорий. – Речь шла о победе магистра Сара. Я не приму условий язычника Валии, магистры. Слышите, не приму!

– И что же теперь? – растерянно спросил Олимпий.

– Вам с магистром Иовием предстоит спасти Рим, – спокойно сказал Гонорий. – Не петуха, его я спас и без вас, а город. Идите, магистры. Я жду от вас победы.

Иовий был потрясен. Губы его дрожали от горячего желания бросить в спину удаляющегося императора пару отборных солдатских ругательств, но в последний момент он все-таки сумел сдержать себя.

– Это конец, – проговорил он едва слышно.

– Наверное, – согласился с ним Олимпий. – Но не думаю, что Гонорий изменит свое решение. Нас обошли, Иовий, а потому придется выпить горькую чашу поражения и позора до дна.

Олимпий пытался сохранять достоинство, но душа его трепетала от предчувствия беды. Один раз он уже пережил осаду Рима, теперь ему вновь предстояло отправиться в ад. Но даже не это было главным. Главным было падение временщика, любимца императора, которого все считали всесильным. Олимпий почти не сомневался в причине своей опалы. Гонорий не простил ему брака Галлы Плацидии с рексом Аталавом. И отомстил по-императорски, отправив сердечного друга практически на верную смерть. Олимпий, похоже, так и не понял, что значит эта женщина для Гонория. Зато епископ Амвросий догадался и использовал брак Галлы, чтобы распалить ненависть в душе императора не только к язычникам-варварам, но к христианину Олимпию. Не приходилось сомневаться, что Гонорий не успокоится до тех пор, пока Галла не займет место в его покоях. А следовательно, у Олимпия есть только одна возможность вернуть расположение императора – истребить всех готов и древингов, или хотя бы двух из них, рексов Валию и Аталава. Но это под силу разве что богу, а уж никак не человеку.

Магистры Иовий и Олимпий добрались до города Рима раньше, чем армия готов покинула окрестности Ровены. Впрочем, этот выигрыш во времени им практически ничего не дал. Комит агентов Перразий и сенатор Пордака, только-только сумевшие наладить подвоз продовольствия в огромный город, смотрели на магистров как на демонов, пришедших разрушить их благополучный мир. Весть об отказе Гонория договариваться с Валией прозвучала для них громом среди ясного неба.

– Это конец! – сказал Пордака, падая в кресло. – Почему вы не остановили этого безумца?!

– Надеюсь, ты не божественного Гонория имеешь в виду? – спросил с горькой усмешкой магистр Иовий, но ответа так и не дождался. Пордака погрузился в свое отчаяние как в омут, с головой. Впрочем, пребывал он там недолго и вынырнул на поверхность раньше, чем расстроенные гости успели осушить кубки.

– Мы не откроем ворота перед готами, – торжественно провозгласил с кривой ухмылкой Пордака. – Мы откроем их перед божественным Атталом, истинным императором Рима. А уж кого он приведет в божественный город в качестве своих чиновников и солдат, это не наше дело.

– Но это же измена, Пордака, – взвился Олимпий. – Аттал – самозванец.

– Божественному Атталу инсигнии вручил епископ Иннокентий, он же благословил его на долгое правление.

– Иннокентий лишен епископского сана!

– Это проблемы церкви, а не римского сената, – пожал плечами Пордака. – Иннокентий пока находится в Риме и по-прежнему управляет епархией. Римский сенат не собирается диктовать первосвященнику свои условия. Мы же христиане, в конце концов. Или вы хотите, чтобы весть о падении Рима разнеслась по всем провинциям империи и вызвала бурю мятежей?

– Не хотим, – поддержал Пордаку комит агентов Перразий.

– Я уж не говорю о том, что готы способны не только захватить, но и сжечь город, – продолжал сенатор. – Воля ваша, магистры, но я гибели родного города не переживу. А что касается варваров, то разве мало их перебывало на службе империи? И разве мало денег они высосали из нас за свои услуги?

– Ты собираешься заплатить готам? – ужаснулся Олимпий.

– Самое главное для нас – это не допустить грабежей, – поднял предостерегающе руку Пордака. – А это можно сделать только в том случае, если готских вождей устроит выкуп, предложенный нами.

– А кто будет платить? – нахмурился Иовий.

– Граждане Рима и христианская церковь. Если, конечно, епископ Иннокентий не хочет, чтобы все христианские храмы были разрушены язычниками.

Олимпий смотрел на Пордаку почти с восхищением. Этот человек, находившийся в шаге от могилы, продолжал набивать свою мошну. А у магистра двора не было никаких сомнений, что старый сенатор изрядно погреет руки на хитроумной финансовой операции по изъятию денег у прижимистых римлян.

– Мы очень сильно рискуем, – вздохнул Иовий.

– Вот именно, – с готовностью поддакнул магистру пехоты магистр двора.

– Десять процентов вас устроят? – спросил Пордака.

Иовий с Олимпием переглянулись и стали лихорадочно подсчитывать в уме, сколько же, в конце концов, получит каждый из них за свое согласие. Цифра оказалась столь впечатляющей, что у магистра двора закружилась голова.

– Согласен, – произнес Иовий, и Олимпию ничего другого не оставалось, как поддержать магистра пехоты кивком.

Въезд божественного Аттала в город Рим был обставлен с воистину императорской роскошью. Сам Аттал, ошеломленный бурным приемом, стоял на позолоченной колеснице, запряженной шестеркой лошадей, бледный как сама смерть. Триумфальная арка, выстроенная в его честь расторопным Пордакой, была, конечно, скромнее той, что венчала победы Цезаря Великого, но тем не менее мишуры и позолоты на нее ушло изрядное количество. Никто из римлян, правда, понятия не имел, где и когда божественный Аттал одержал победу, за которую удостоился триумфа по решению римского сената, но у горожан хватило тактичности не задавать императору неудобные вопросы, тем более на виду у ошеломленных пышным приемом готов. Варвары, уже готовившиеся брать город штурмом, с изумлением следили за суетой римлян и никак не могли взять в толк, что же, собственно, означают все эти приветственные крики. – Так мы взяли город или нет? – в раздражении воскликнул рекс Сигабер, оглядывая гудящую толпу.

– Мы его не взяли, – усмехнулся рекс Аталав. – Нам его подарили.

Город Рим был велик настолько, что без труда вобрал в себя почти двести тысяч готов. Предусмотрительный Пордака заранее побеспокоился, чтобы привередливые варвары ни в чем не испытывали недостатка. Но главной его заботой были вожди, именно их в первую очередь следовало поразить римским гостеприимством. И, надо признать, старому сенатору это удалось в полной мере. Рекса Валию и его свиту препроводили в курию. Пордака лично распахнул перед вождями двери огромного зала, забитого золотой и серебряной посудой, мешками с денариями и роскошными тканями. Простодушный рекс Сигабер икнул при виде этого изобилия. Двенадцатилетний сын рекса Валии, тоже Валия, вскрикнул от восторга, чем вызвал смех готских вождей.

– Великий Рим держит слово, – торжественно произнес сенатор Пордака и глянул в глаза верховного вождя готов. – Примите этот дар, рексы, в знак дружбы, уважения и вечного мира.

Конечно, Валия не был настолько наивен, чтобы не разгадать хитрости римлян, но и отклонить столь щедрый дар он не мог. Вожди, стоящие за его спиной, уже делили добычу.

– Золото – это хорошо, – спокойно сказал Валия. – Но как быть с хлебом?

– Мы ждем корабли, груженные зерном, из Фессалоники и Карфагена в ближайшие дни, – с готовностью ответил на его вопрос Пордака. – Продовольствия хватит всем.

Сенатор Пордака был настолько любезен, что уступил свой дворец, принадлежавший некогда комиту Федустию, верховному вождю готов. Прочих рексов римские патрикии тоже не обошли вниманием. А рексу Аталаву был от имени римского сената торжественно возвращен дворец, принадлежавший когда-то его матери, благородной матроне Ефимии. Словом, готы, по мнению Пордаки, остались довольны гостеприимством римлян. Чего нельзя было сказать о божественном Аттале, который набросился на сенатора разъяренным медведем, как только они остались наедине. Старый Пордака, решивший по-соседски навестить грозного императора, с коим всегда состоял в приятельских отношениях, сильно удивился реакции обычно сдержанного Аттала на сущую, по его мнению, ерунду. Вместо того чтобы поднести гостю кубок вина, божественный Аттал стал осыпать его упреками и ругательствами. Все-таки власть портит человека. Будучи простым префектом, Аттал ничего подобного в отношении уважаемого сенатора себе не позволял.

– Ты старый сводник, Пордака, – ярился бывший префект. – Ты повинен в падении моей жены.

– Разве она упала? – разыграл удивление сенатор. – По-моему, она вознеслась. Согласись, божественный Аттал, не каждой матроне дано стать императрицей.

– От кого беременна моя жена? – брызнул слюной в сенатора император.

– Извини, божественный Аттал, – развел руками Пордака. – Но я слишком стар, чтобы выслушивать подобные намеки в свой адрес.

– При чем здесь ты?! – взревел ревнивый муж и так тряхнул сенатора за плечо, что тот с трудом удержался на ногах.

– Вот это правильно, – охотно согласился с Атталом Пордака. – Я здесь совершенно ни при чем.

– Но она встречалась с ним в твоем доме!

– Ты имеешь в виду демона? – насторожился сенатор.

– Нет, я имею в виду Валию!

– Быть того не может, – ахнул Пордака. – Но это не моя вина, божественный Аттал. Клянусь! Я, конечно, предоставил свой дом жрице Белинде для проведения религиозных обрядов, но я никак не предполагал, что она будет заниматься там чем-то предосудительным.

– Ты лжешь, сенатор! Ты покажешь мне этот подземный ход! Я хочу все видеть собственными глазами. Ты давно уже предал и Рим, и Христа, и теперь хочешь замарать в предательстве всех нас.

Первым дорожку к дому комита Федустия протоптал рекс Аталав. Для этого он воспользовался водопроводом, построенным двести лет тому назад Александром Севером. Кто указал отчаянному древингу этот путь, Пордака не знал. Но, скорее всего, здесь не обошлось без участия магистра Фронелия, слывшего мятежником еще со времен императора Прокопия. Фронелий, умерший, к слову, совсем недавно, благоволил к сыну Придияра Гаста и матроны Ефимии. Он же подсказал Аталаву, что от водопровода к дому Федустия ведет подземный ход. Пордака же виноват был только в том, что позволил матроне Пульхерии и мошеннице Белинде провести магический обряд в своем доме. Пульхерия же не нашла ничего лучше, как привлечь к своим магическим опытам Галлу Плацидию, питавшую давнюю сердечную слабость к рыжему рексу. Пордака от души смеялся над усилиями трех женщин, пока в один далеко не прекрасный момент их усилия не увенчались успехом. Совершенно голый Аталав вдруг возник из клубов дыма, напущенных Белиндой, напугав до икоты старого сенатора. Галла Плацидия при виде своего любовника упала в обморок. Впрочем, расторопный рекс очень быстро привел ее в чувство, к обоюдному удовольствию. Пордака быстро сообразил, какую пользу может принести и ему, и городу Риму тесное общение с Аталавом, а потому и не стал его разоблачать перед женщинами, вообразившими, что действительно имеют дело с посланцем языческого бога, явившегося на их зов. На беду божественного Аттала, его супруга, благородная Пульхерия, не ограничилась одним сеансом магии, а продолжала взывать к венедскому богу Велесу. И тот, надо отдать должное его доброте, отблагодарил ее за старания явлением еще одного ярмана – рекса Валии, который попал во дворец тем же путем, что и Аталав. Со стороны сенатора Пордаки было бы величайшей глупостью препятствовать варварам в их общении с прекрасными римскими матронами. Наоборот, он воспользовался хорошим настроением Валии, чтобы склонить его к сотрудничеству с империей. И все закончилось бы к всеобщему удовлетворению, если бы не упрямство божественного Гонория. Его глупость уже обошлась Риму в кругленькую сумму, и теперь неизвестно, что еще потребуют готы за свою лояльность. Пордака не исключал, что Валия подастся на уговоры своего ближайшего окружения и объявит себя императором. Что неизбежно приведет к войне и окончательному распаду Римской империи. Ибо ни префекты, ни викарии не согласятся безропотно подчиниться варвару. Какая жалость, что божественный Аттал, человек вроде бы не глупый, не понимает, какая угроза нависла над Римом и чем может обернуться и для него самого, и для римлян ссора с могущественным варваром.

– Ты сошел с ума, божественный Аттал, – покачал головой Пордака. – Дворец Федустия доверху набит готами. Если ты попытаешься проникнуть туда, тебя схватят или убьют. Что тогда будет с Римом, ты об этом подумал? Ты наша последняя надежда.

– Хватит, сенатор, – рыкнул Аттал. – Либо ты покажешь мне дорогу, либо не выйдешь живым из этого дома.

– Ревнивый дурак, – в сердцах воскликнул Пордака. – Пусть будет по-твоему, император. Но учти, с этой минуты я снимаю с себя всякую ответственность за твою жизнь.


Глава 7 Осажденный Рим | Поверженный Рим | Глава 9 Федераты