home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9 Федераты

Благородная Пульхерия не считала свою связь с посланцем бога Одина предосудительной. Конечно, она слегка погрешила против Христовой веры, но уже получила отпущение грехов от епископа Иннокентия, посчитавшего, что ради спасения Рима и христианских храмов можно поступиться многим, в том числе и моралью. Пульхерия вняла словам Иннокентия и приготовилась жертвовать собой и далее. Тем более что удовольствие, получаемое во время обряда жертвоприношения, с лихвой компенсировало все неудобства от слухов и сплетен, распространяемых по городу недоброжелателями императрицы. Пульхерия нисколько не сомневалась, что болтливыми римскими матронами движет зависть. Ибо любая из них, не раздумывая, родила бы сына от посланца бога, пусть и языческого. А в божественном происхождении своего избранника Пульхерия нисколько не сомневалась. Ну не мог простой смертный явиться на ее зов во время магического обряда. Такое под силу только ярману, в чьих жилах течет кровь Одина. Даже старый скептик, сенатор Пордака, в конце концов вынужден был это признать. Хотя поначалу он просто смеялся над усилиями Пульхерии и Белинды. Пока что Пульхерию беспокоило только одно – непостоянство рекса Валии, который слишком уж опрометчиво дарил свою любовь первым встречным. К счастью, жрица Изиды Белинда обещала Пульхерии приготовить любовный напиток, который должен был навсегда привязать ветреного рекса к одной-единственной женщине, достойной его любви.

Сенатор Пордака не пожалел денег ни на отделку старого дворца, ни на мебель, украшавшую его залы. А количество мраморных статуй, расставленных на лестнице и в саду, вообще поражало воображение. Любопытный рекс Валия охотно любовался как статуями, так и живописными полотнами, изображавшими римских богов, и очень сокрушался по поводу того, что христиане разрушили старые римские храмы. Пульхерия в таких случаях помалкивала. Не хотела брать лишний грех на душу и осуждать епископа Иннокентия, ревностно разрушавшего все, что хотя бы отдаленно напоминало о старой вере.

Жена Валии умерла при родах три года назад. Погиб и ребенок, которого она не сумела выносить. Готы посчитали это дурным предзнаменованием. Наверное, поэтому Валия, у которого, правда, были сын и дочь, столь ревностно следил, как протекает беременность Пульхерии. Сомнений ни у него, ни у самой Пульхерии в том, кто является отцом еще не рожденного ребенка, не было. Матрона вышла замуж уже пять лет назад, но, увы, ее брак с божественным Атталом долгое время оставался бесплодным. Теперь этому ребенку, зачатому не без помощи бога Одина, предстояло возродить великую империю. Пульхерия сказала об этом Валии, и тот кивнул в знак согласия.

В приятных хлопотах последних дней Пульхерия почти забыла о своем муже, который оказался, однако, настолько бестактным, что сам напомнил о себе безобразной сценой ревности. Если бы он проявлял столько же пыла на ложе, цены бы ему не было. Пульхерия не сдержалась и высказала эту мысль вслух, чего, наверное, не следовало бы делать. Божественный Аттал смертельно побледнел и пробурчал под нос то ли угрозу, то ли ругательство. А ведь это она, Пульхерия, сделала своего мужа императором. И это именно ей божественный Аттал должен быть благодарен за триумф, который устроили ему римляне. Ну и рексу Валии, естественно. При таком префекте претория императору некого было бояться и не о чем тужить. Казалось бы, живи да радуйся, но божественный Аттал почему-то с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее…

Дабы соблюсти приличия, Пульхерия навещала Валию только под покровом темноты, в сопровождении всего-то полусотни готов, выделенных ей рексом. Конечно, по статусу Пульхерии полагалась более солидная свита, но императрица не хотела привлекать внимание к своей персоне, особенно в столь щекотливой ситуации. О ее связи с рексом Валией в Риме не говорил только ленивый, но это вовсе не означает, что они должны выставлять свои отношения напоказ.

Рекс Валия встретил Пульхерию во дворе и собственноручно помог ей выбраться из носилок.

– Сегодня ты хороша как никогда.

Эту фразу он неизменно повторял при каждой их встрече. Впрочем, в отличие от своего друга рекса Аталава, Валия не отличался красноречием. Возможно, потому, что плохо знал чужой язык. Зато языком жестов он владел в совершенстве. И Пульхерия почувствовала это сразу, как только они остались наедине. В высшей точке любовного взлета императрица вдруг услышала полный ярости мужской рык, но не придала этому значение. Возможно, ей этот рык просто почудился.

Аттал вернулся домой в таком состоянии, что Олимпий всерьез испугался за его здоровье. Лицо императора-самозванца было багровым до синевы. Конечно, если бы Аттала хватил удар, Рим перенес бы эту потерю, но у Олимпия на префекта были свои виды, и он сделал все от него зависящее, чтобы привести ревнивого мужа в чувство. – Ты же видел! – брызнул слюной в сторону доброхота оскорбленный в лучших чувствах Аттал. – Ты все видел!

Трудно сказать, зачем императору понадобился свидетель. Возможно, ему просто страшно было идти одному в дом, пользующийся столь дурной славой. Но, так или иначе, Аттал пригласил на ночную прогулку Олимпия. Магистр двора далеко не сразу принял это приглашение, отлично понимая, чем может закончиться этот поход ревнивого мужа за правдой. Однако старый Пордака уверил Олимпия, что опасности нет никакой. Дворец Федустия был выстроен для тайных дел, а спальня рекса Валии расположена таким образом, что к ней можно легко подобраться, минуя охрану. Счастье еще, что Аттал не попал в спальню, а наблюдал за происходящим через отверстие в стене. Тем не менее он все-таки не сдержал крик, и Олимпию пришлось зажимать ему рот рукой, дабы безумец не привлек к себе внимание готов. С большим трудом, с помощью сиятельного Пордаки, Олимпию удалось обуздать расходившегося императора. После чего все трое покинули дворец, воспользовавшись тем же подземным ходом.

– Я все видел, – ободряюще похлопал императора по плечу Олимпий. – И если ты предъявишь своей супруге обвинение в прелюбодеянии, я с удовольствие тебя поддержу.

– Какое обвинение! – взвился Аттал. – Она должна умереть! Они оба должны умереть!

– Ты так кричишь, словно я возражаю, – криво усмехнулся Олимпий. – Вот и сенатор со мной согласен.

– Нет уж, – отмахнулся Пордака. – Я не собираюсь участвовать в убийстве женщины, да еще по столь пустяковому поводу. А что касается Валии, то готы снимут головы нам всем, прежде чем его тело остынет.

Риск был чудовищным, это понимал даже Аттал, не говоря уже о сиятельном Олимпии. Но магистр двора понимал и другое: Валия – это вечная угроза Риму, империи и ему лично. Пока этот человек жив, он будет править Римом, а всем остальным уготована жалкая участь обслуги. И это в лучшем случае. Сейчас рексы готов настроены благодушно, но что будет через месяц, через год, через пять лет, когда эти люди пустят по ветру добычу? Они что же, позволят римским патрикиям роскошествовать в своих усадьбах и дворцах? И у них не возникнет соблазна прогнать законных хозяев, чтобы воспользоваться результатами их трудов? Олимпий в человеческое благородство не верил вообще, а уж в благородство варваров тем более. Конечно, старому Пордаке, из которого сыплется песок, до будущего нет дела, он живет настоящим. А вот всем прочим, включая магистра пехоты Иовия, следовало бы пораскинуть мозгами и помочь императору Атталу свершить свою благородную месть.

– А из подземного хода можно попасть в спальню Валии? – спросил у Пордаки Иовий, вызванный для совета.

– Нет, – покачал головой сенатор. – Отверстие проделано только для наблюдения.

– А зачем Федустию вообще понадобилось строить подземный ход? – нахмурился Олимпий.

– Дом этот построил известный римский ростовщик, – пояснил Пордака, – у которого врагов было гораздо больше, чем друзей. Он же проделал отверстие в стене спальни. Возможно, он тоже следил за своей ветреной женой. Про этот подземный ход вам лучше забыть, патрикии. Валия, скорее всего, слышал крик Аттала, а потому сегодня утром обратился ко мне с просьбой подыскать ему новое жилье.

– Похоже, рекс не собирается покидать Рим, – констатировал очевидное комит агентов Перразий.

– Он его покинет, – скрипнул зубами Олимпий. – Во всяком случае, я сделаю все от меня зависящее, чтобы это свершилось как можно быстрее.

– Не перестарайся, магистр, – предостерег его с усмешкой Пордака. – Чрезмерное усердие порой становится причиной скоропостижной смерти.

Однако Олимпий предостережению мудрого человека не внял. Он, разумеется, не собирался устранять Валию собственными руками, но считал своим священным долгом помочь Атталу восстановить попранную справедливость. Для прояснения обстановки Олимпий напросился в гости к благородной Галле. Сестра императора настойчивости своего бывшего жениха удивилась, но тем не менее не стала уклоняться от встречи. Дворец матроны Ефимии, построенный сотню лет назад, не был самым роскошным в Риме, однако внушал уважение не только своими размерами, но и убранством. Впрочем, роскошная обстановка была целиком и полностью заслугой новой хозяйки, которая не жалела средств мужа на отделку семейного гнезда. Галла Плацидия всегда славилась расточительностью. Ее брату, божественному Гонорию, частенько приходилось оплачивать капризы сестры из собственной казны, хотя отец Галлы, божественный Феодосий, оставил дочери большое наследство. Но Галла была слишком тщеславна, чтобы удовлетвориться малым. В отличие от своих худосочных и болезненных братьев, Галла Плацидия была хороша собой и всегда отличалась отменным здоровьем. В детстве она частенько била своего брата Гонория и, похоже, именно этим заслужила его любовь и уважение. Трудно сказать, питал ли Гонорий к ней иные чувства, кроме братских, но то, что он сильно привязан к сестре, Олимпий имел уже возможность убедиться на собственном горьком опыте. Сам магистр двора был равнодушен к женской красоте и не всегда понимал, почему эти пышные формы привлекают к себе столько вожделеющих взглядов. Галла Плацидия была умна, но только женским умом, который здравомыслящие люди называют хитростью. Кроме того, она отличалась честолюбием, на чем и собирался сыграть Олимпий.

– Гонорий именно твоего сына хотел бы видеть во главе империи после своей смерти, – начал с главного Олимпий и по тому, как порозовело лицо Галлы, сразу понял, что попал в цель. – Правда, есть опасения, что римский сенат не признает императором сына варвара.

– В моем сыне течет кровь Феодосия Великого, – надменно вскинула голову Галла.

– Я с тобой совершенно согласен, – с готовностью поддакнул патрикий. – Но было бы лучше и для тебя, и для Констанция, если бы твой муж стал римским чиновником.

– Какого ранга? – насторожилась Галла.

– Гонорий готов назначить высокородного Аталава дуксом в Аквитанию, а если он сумеет вытеснить вандалов из Испании, то станет префектом претория. Согласись, благородная Галла, в этом случае у римского сената не будет причин протестовать против возведения сына одного из самых высокопоставленных чиновников в императорское достоинство.

– Я поговорю с Аталавом, – кивнула Галла.

– К сожалению, у твоего мужа есть обязательства, – печально вздохнул Олимпий. – И он вынужден будет поддержать претензии сына божественного Аттала, если таковой, конечно, родится.

– Он не сын Аттала, – поморщилась Галла.

– Я знаю, – кивнул Олимпий. – Но тем хуже для тебя, для меня и для твоего сына Констанция. Рекс Валия будет всеми силами проталкивать этого ребенка наверх, не считаясь с римскими традициями и прикрываясь именем несчастного Аттала.

– У рекса Валии наложниц больше, чем солдат, – брезгливо поморщилась Галла. – Пульхерия жаловалась мне на его непостоянство.

– Вот как, – насторожился Олимпий. – И что ты ей посоветовала?

– Я – ничего, но Белинда обещала приготовить любовное зелье, которое навсегда привяжет рекса Валию к благородной Пульхерии.

– И она его приготовила?

– Пока нет.

Олимпия бросило в жар. Он наконец нашел то, что искал. Только бы не опоздать, только бы перехватить Белинду, вызвавшуюся помочь влюбленным голубкам. Олимпий так заторопился с окончанием визита, что, кажется, удивил благородную Галлу. Впрочем, магистру двора было сейчас не до церемоний. Спускаясь с чужого крыльца, он крикнул Фавсту, поджидавшему его у входа:

– Найди мне Белинду! Из-под земли ее достань! Срочно!

Олимпий передвигался по Риму на носилках, по той простой причине, что лошадей в Вечном городе после длительной осады попросту не осталось. Лошади были только у готов, но магистр двора почел неудобным обращаться к ним за помощью в создавшейся ситуации. Были бы у Олимпия крылья, он полетел бы к божественному Атталу бодрым соколом, но, увы, магистр двора не родился птицей, а потому вынужден был полагаться на крепость и быстроту ног дюжих рабов-носильщиков, которым торопиться было некуда. Магистр то и дело понукал их то голосом, то грозным взглядом, но без особого успеха. Люди – это все-таки не лошади, чтобы галопом устремиться к цели. Кроме того, улицы Рима именно в эту пору были запружены народом, и Олимпию оставалось только скрипеть зубами от злости на невеж и наглецов, без конца переходивших ему дорогу и осыпавших градом ругательств и насмешек разъяренного магистра и его слуг. Впрочем, до дворца божественного Аттала он все-таки добрался и слегка подивился обилию странных типов, толпившихся перед крыльцом. На просителей эти мрачного вида субъекты были мало похожи, на клиентов, вечно обивающих пороги богатых домов, тем более. С такими рожами если и ходить, то только на разбой.

Божественный Аттал метался по атриуму, словно зверь в клетке. Вот уж не думал Олимпий, что этого немолодого человека могут обуревать такие страсти. Эка невидаль в самом деле – жена изменила! Любой другой на месте Аттала давно успокоился и пожинал бы плоды выпавшего на его долю успеха. Шутка сказать – из префектов Рима сразу в императоры.

– Ты обезумел, дорогой друг, – осуждающе покачал головой Олимпий. – Эти подонки бросят тебя при первой же опасности.

– Я проведу их по подземному ходу и…

– И нарвешься на засаду, – спокойно закончил фразу магистр двора. – Валия уже покинул дворец Федустия и перебрался во дворец Серпиния, отбывшего к морю, дабы подлечить расстроенные нервы. Тебе, божественный Аттал, не худо было бы последовать его примеру.

– Не называй меня «божественным», – взъярился Аттал. – Я больше не буду марионеткой в чужих руках.

– А вот это мудро, – охотно поддакнул Олимпий. – Я думаю, Гонорий поймет, что тобой двигала не жажда власти, а желание спасти империю и Рим.

– Сейчас у меня только одно желание – отомстить Валии за свой позор, – зло ощерился Аттал. – И я это сделаю, чего бы мне это ни стоило.

– Есть средство, – негромко произнес Олимпий. – И есть женщина, готовая тебе помочь.

– Зелье? – догадался Аттал. – Но кто поднесет его рексу?

– Твоя жена, – усмехнулся Олимпий. – Она уже заказала Белинде любовный напиток.

Аттал улыбнулся впервые за последние дни. Олимпий плохо понимал ревнивого патрикия. До сих пор он считал, что человеком управляют две страсти – жажда власти и жажда денег. У бывшего префекта Рима были и власть, и деньги, но ему захотелось еще и верности. Непостижимо!

В Белинде Олимпий не сомневался. Он сам вытащил эту распутницу из клоаки и очень хорошо знал, что за пригоршню золота она пойдет на все. Эта, с позволения сказать, жрица, едва перешагнувшая рубеж двадцатипятилетия, познала уже столько мужчин, что их хватило бы на целый легион. А количеству преступлений, которые она совершила, мог бы позавидовать любой из тех головорезов, что сейчас галдели во дворе. Расторопный Фавст подтолкнул блудницу в спину, и она не вошла, а буквально влетела в зал, едва не сбив при этом замешкавшегося Аттала. Белинда была хороша собой и, наверное, могла бы составить счастье какого-нибудь мелкого торговца, но, увы, подобная судьба ее не прельстила, и она выбрала дорожку, которая непременно должна была привести ее в ад. А ведь внешне она смотрелась как сама невинность. Глаз честнее, чем у этой потаскушки, Олимпию видеть еще не доводилось. Вот и верь после этого женщинам! Недаром же магистр двора сторонился их всю свою сознательную жизнь.

– Десять тысяч денариев, – назвал сумму Олимпий.

– Сделаю, – сказала Белинда, даже не спросив, за что ей предлагают немалые деньги. Пожалуй, только голос, низкий и хриплый, выдавал в ней порочную душу, но мужчинам, охочим до женских ласк, некогда вслушиваться в женскую речь, особенно когда они видят перед собой роскошное тело.

– Они не должны умереть в одной постели, – сказал Олимпий. – Это вызовет слишком много толков. К тому же готы сразу поймут, что рекса Валию отравили. А он должен просто умереть. От внезапной болезни. От несварения желудка. Римская кухня слишком непривычна для готов. Ты меня поняла, Белинда?

– Поняла, сиятельный магистр, – склонила голову жрица. – А что делать с женщиной?

– О ней позаботится сиятельный Аттал.

Смерть рекса Валии потрясла не только готов, но и римлян. Последним было чего бояться, ибо среди готов прошелестел слух, что верховного вождя отравили. Да и трудно было поверить, что человека, не достигшего еще сорокалетнего рубежа, полного сил и желаний, в три дня скрутила хворь. Сенатор Пордака выбился из сил, пытаясь убедить готов, что болезнь, увы, властна над всеми смертными и что даже великие вожди в этом скорбном ряду не исключение. Однако услышали его только тогда, когда он прибег к золоту. Звон благородного металла заглушил боль в сердцах готских вождей, а лесть и посулы пролились бальзамом на их растревоженные души. Олимпий не отставал от сенатора Пордаки и буквально исходил на сочувствие. Именно от него готы узнали о богатейшей земле Аквитании, где даже посох, воткнутый в землю по весне, к осени превращается в огромное плодоносящее дерево. – Быть того не может! – не поверил красноречивому магистру Сигабер.

– Клянусь, рекс, – заверил его Олимпий. – А богатству Бордо и Толозы завидуют все города империи.

– Рим тоже неплохой город, – прищурился в сторону магистра рекс Труан.

– Увы, – развел руками Олимпий. – В этом городе умер ваш вождь. И это место теперь для готов навсегда останется несчастливым.

– Будь моя воля, я бы его просто спалил, – зло бросил Труан и отвернулся от любезного магистра.

На похороны и тризну по умершему рексу Валии было затрачено столько средств, что их вполне хватило бы для того, чтобы похоронить и оплакать трех римских императоров. Но хозяева до того стремились угодить своим гостям, что денариев не считали. Разве что крякал от досады прижимистый сенатор Пордака да хватался за голову магистр пехоты Иовий. К большим расходам добавились и дурные вести. Префект Африки Гераклион все-таки поднял давно готовившийся мятеж против императора Гонория, что было для Рима новым и страшным ударом. Возможно, более страшным, чем нашествие готов.

– Почему? – прямо спросил у Пордаки рекс Аталав, которого многие прочили в верховные вожди готов.

– В Риме продовольствие на исходе, – вздохнул сенатор. – И взять его теперь негде. Если вы, готы, не хотите голодать вместе с нами, то уходите. Италии двести тысяч лишних ртов не прокормить.

Вождь древингов был человеком сильным и умным. До сих пор он находился в тени Валии, но после смерти верховного вождя готов неожиданно даже для себя выдвинулся на передний план и теперь с трудом привыкал к своему новому статусу. У него, конечно, были соперники среди готских рексов, но ни один из них не обладал и десятой долей влияния покойного Валии. Тем не менее крови Аталаву они могли попортить изрядно. И рыжий древинг это отлично понимал.

– Я предлагаю тебе поддержку императора Гонория в обмен на Рим и Италию, – негромко произнес Пордака. – Кроме того, ваш с Галлой сын может стать наследником бездетного императора. Или ты собираешься захватить верховную власть в империи?

К счастью для римлян, рекс Аталав не был настолько честолюбив, чтобы добиваться несбыточного. Этот человек готов был к торгу, и Пордака, собаку съевший в коммерческих делах, понял это почти сразу. Среди готских вождей не было единства, а со смертью Валии они потеряли еще и цель. В такой ситуации война с Римом становилась просто бессмысленной. Ибо поражение в этой войне означало для готов в лучшем случае порабощение, в худшем – поголовное истребление. А что касается победы, то они ее уже одержали. Поверженный Рим лежал у их ног, но, к сожалению или к счастью, рексы не знали, что с ним делать. Они могли штурмом взять и Ровену, могли убить императора Гонория и тем породить хаос в империи. Но этот хаос никаких выгод им не сулил. Готам пришлось бы сражаться уже не с легионами, а с голодным народом, и это при полном отсутствии продовольствия в разоренной земле. У сенатора Пордаки хватило красноречия, чтобы донести эти простые, в общем-то, мысли до рекса Аталава, а у того хватило ума, чтобы их понять.

– Аквитания действительно так хороша, как об этом говорит Олимпий? – спросил с усмешкой рыжий рекс у сенатора.

– Это благодатная земля вполне способна не только накормить готов, но и стать для ваших детей новой родиной, – сказал Пордака. – Но вам никогда не утвердиться среди тамошних племен без поддержки империи. Вы ведь уже пытались осесть и во Фракии, и в Мезии, и в Панонии, но везде были чужими. Вас отторгала не империя, а население тех провинций, где вы пытались установить свои порядки. Вывод из этого следует самый простой, рекс Аталав: вы не умеете управлять другими племенами, в отличие от нас, римлян. Управление – это искусство, ему надо долго учиться. А у кого вам еще учиться, как не у нас.

– Ваша империя разваливается, Пордака, – с сомнением покачал головой Аталав.

– Она разваливается уже сотни лет, – усмехнулся сенатор, – но все равно продолжает стоять, ибо ничего лучшего никто пока что предложить не в силах. И менее всего это способны сделать вы, готы.

– Император Гонорий согласится признать меня своим зятем? – прищурился на словоохотливого собеседника Аталав.

– Он это сделает, – твердо сказал Пордака, – нравится ему это или нет.

– Хорошо, – кивнул Аталав, – готы покинут Италию и Рим, как только я получу от императора указ о своем назначении дуксом Аквитании.

– Ты его получишь через десять дней. Готовься к походу, дукс Аталав.

Иовий, Олимпий и Перразий молча выслушали отчет сенатора Пордаки о разговоре с верховным вождем готов. Претензии варваров нельзя было назвать чрезмерными. А их уход из Италии позволил бы Гонорию заняться наконец Африкой, ибо мятеж префекта Гераклиона грозил империи бесславным концом.

– Надеюсь, божественный Гонорий достаточно разумен, чтобы это понять, – с ноткой раздражения в голосе произнес Пордака. – Что же касается нас с вами, то мы сделали все возможное и невозможное, чтобы спасти империю и Рим.

– По моим сведениям, – негромко произнес Перразий. – Люди префекта Гераклиона уже прибыли в Испанию для переговоров с Гусирексом. Если вандалы вторгнутся в Африку, то выбить их оттуда будет крайне сложно.

– Гераклион просто сошел с ума, – скрипнул зубами Иовий. – Такие союзники, как вандалы, – хуже любого врага.

– Я надеюсь на тебя, сиятельный Олимпий, – пристально глянул в глаза магистра двора сенатор Пордака. – Делай, что хочешь, но через десять дней указ, подписанный императором, должен быть вручен рексу Аталаву.

– А епископ Амвросий? – напомнил Иовий.

– Если епископ хочет жить, он должен смириться, – холодно бросил Пордака. – Это не просто мнение одного сенатора, так думают все патрикии Рима. Так думает римский плебс.

Гонорий принял магистров сразу же по их прибытии в Ровену. Император выглядел умиротворенным. Трудно сказать, какие мысли бродили в этот момент в его голове, но Олимпия он выслушал, не перебив ни разу. Прежде такое случалось крайне редко. Возможно, испытания, выпавшие на долю империи, не прошли для него даром, и он наконец-то обрел столь нужные для правителя огромной империи качества, как выдержка и осторожность. К сожалению, первые же произнесенные Гонорием слова ввергли в уныние его преданных чиновников: – А Рим все-таки пал!

– Ты о петухе говоришь, божественный Гонорий? – осторожно спросил Олимпий.

– Нет, магистр, я говорю о городе, – вздохнул император. – Рим пал в моих глазах, когда открыл ворота варварам. Вы все повинны в этом, патрикии.

– Но мы спасли империю, – осмелился возразить магистр пехоты Иовий.

– Это правда, – неожиданно согласился с ним Гонорий. – И именно поэтому я готов вас простить. Но не ждите от меня благодарности, патрикии. Ее не будет.

Император отвернулся от магистров и погладил нахохлившуюся птицу. Повисла жуткая пауза, во время которой Олимпия бросило в холодный пот. Он вдруг отчетливо осознал, что именно от этого невзрачного и не слишком умного человека зависит судьбы очень многих людей, в том числе и его, Олимпия, жизнь или смерть.

– Где указ, Олимпий?

Магистр двора, действуя словно сомнамбула, протянул императору кусок пергамента и перо. Божественный Гонорий бегло пробежал текст глазами, размашисто поставил подпись и, обернувшись к магистрам, произнес:

– Бедный Рим. Поверженный Рим.


Глава 8 Рекс Валия | Поверженный Рим |