home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

ФРУНЗЕ, КОТОВСКИЙ И ГЕНЕРАЛ БРУСИЛОВ

Вскоре после гибели Котовского, 31 октября 1925 года, в результате неудачной полостной операции умер Михаил Васильевич Фрунзе. Его смерть породила много слухов о том, что она была неслучайной, а явилась результатом целенаправленных действий Сталина, стремившегося избавиться от опасного политического конкурента. Надежда Владимировна Брусилова так прокомментировала смерть Фрунзе в своем дневнике «Мои впечатления»: «Сегодня утром умер М. В. Фрунзе. Этого давно все ждали, так как болезнь его, по отзывам врачей, была очень серьезна. (Его на днях оперировали очень неудачно.) Алексей Алексеевич очень жалел этого человека, так как много раз я слышала от него, что он ему очень симпатичен. Сейчас он мне продиктовал письмо, которое и послано в РВС на имя старшего его секретаря С. А. Сиротинского. Вот это письмо: „Многоуважаемый Сергей Аркадьевич, обращаюсь к Вам как к ближайшему сотруднику Михаила Васильевича для того, чтобы передать вдове покойного мое глубокое сочувствие по случаю тяжелой утраты. Очень сожалею, что острые боли в раненой ноге не позволяют мне ходить и приковывают меня к дому, вследствие чего я принужден письменно обратиться к Вам. Буду всегда помнить доброе отношение и внимание Мих. Вас. ко мне и к моей семье. Моя глубокая благодарность к нему тем более требует, чтобы я выразил мое сердечное соболезнование и сочувствие не только вдове его, но и всем вам, его ближайшим сотрудникам и сослуживцам.

Уважающий Вас А. Брусилов“.

Вот уже две недели, что Алексей Алексеевич страдает от своей раненой ноги. Он почти совсем не ходит и по ночам сильно мучается. По предписанию доктора Зацепина он принимает йод и ему делают электризацию ноги (на Петровке, 25) (старший врач этого учреждения, не помню его фамилии, был очень невнимателен и даже неприязнен к Ал. Ал., заставляя ждать очереди в холодном коридоре и делая всякие пакости). Сегодня звонили из газеты „Правда“, прося отзыва Алексея Алексеевича о военных заслугах Фрунзе. Он велел мне ответить, что не может касаться этой стороны дела, совершенно не зная ее, так как в Гражданской войне не участвовал, но что очень сожалеет о кончине этого незаурядного человека.

И действительно, вся деятельность Фрунзе была в Туркестане и на юге России, и совместно с ним мой муж никогда не служил. Следить издали или по газетам трудно, тем более, что все эти годы Алексей Алексеевич вначале от раны, а потом от общего состояния много болел и по этим вопросам ничего не читал. Не мог же он сообщить, что слышал о том, будто Фрунзе и Котовский, оба бессарабцы, мечтали отделить Украину, соединить ее с Бессарабией и устроить там правление без Москвы. За что те, кому это не нравилось, одного зарезали, другого убили. И не мог Алексей Алексеевич сообщить в газеты, что о некоторых вопросах с полуслова понимал дело и сочувствовал и одобрял некоторые их планы. (Всего один раз Алексей Алексеевич виделся с Котовским без меня, в Манеже кавалерийской школы. Мне в тот же день говорил об этом один курсант. Я спросила мужа, о чем он с ним говорил, и он очень загадочно улыбнулся: „Почему-то он мне очень хвалил Фрунзе, рассказывал о своей южной кавалерии, о ‘червонном казачестве’. Он толковый, этот бывший разбойник, а я, как бывший генерал, вполне его планы одобряю. Ведь эти места Волынской, Подольской губерний, границы Бессарабии, мои дорогие места по воспоминаниям. Но все это еще настолько туманно, что лучше об этом не говорить“.) Несколько лет назад, когда по делам наркомата В. П. Засецкий (с семьей В. П. Засецкого мы были очень хороши, но ввиду своего выезда за границу, они несколько отдалились от нас. Мы это хорошо понимали. Алексей Алексеевич говорил: „Не надо им мешать в их хлопотах!“) ездил на юг, то, вернувшись, говорил нам, что слышал много хорошего о Фрунзе и даже видел его, и что он очень хорошо относится к бывшим военным, и что он просил передать Алексею Алексеевичу от него поклон. Затем, полтора года назад, когда понадобилось место инспектора кавалерии для Буденного, наконец было дано согласие, после нескольких просьб Алексея Алексеевича об отставке, дать ее ему. Вместо него был назначен Буденный, и в то же время, вместо Троцкого, был назначен Фрунзе. Когда Алексей Алексеевич в первый раз видел его в штабе, это совпало с днем смерти моего брата Р. Н. Яхонтова. Секретарь моего мужа С. Н. Ладыженский сопровождал его в штаб, так как оттуда они должны были ехать хлопотать о том, чтобы получить разрешение похоронить брата на старом кладбище Ново-Девичьего монастыря, которое тогда уже было закрыто.

Фрунзе оказал много внимания нашему горю, и по его просьбе мы могли похоронить брата, как хотели. Затем, когда Алексею Алексеевичу назначили пенсию, то Фрунзе так устроил, что она идет через военное ведомство и будто он не в отставке, а „состоит при Р. В. С. по особо важным поручениям“. Когда, вернувшись из санатории „Узкое“, Алексей Алексеевич поехал к Фрунзе и спросил его, зачем он это сделал, то он ему ответил:

„Вам несравненно будет удобнее быть как бы на службе. Никаких поручений мы вам давать не будем, а в случае каких-либо придирок или неприятностей мы вас в обиду не дадим. Да притом вы можете еще многое сделать, — сказал он, понизив голос и внимательно посмотрев мне в глаза!“ — говорил мне тогда Ал. Ал., прося не повторять даже своим этих загадочных слов, которые слышал он от Фрунзе.

И во многих житейских затруднениях нынешнего времени Фрунзе сдержал слово и поддерживал Алексея Алексеевича, чаще всего, когда ему приходилось хлопотать о других. Когда я заболела и нам стало необходимо ехать за границу лечиться, то Фрунзе все для нас устроил и помог во всех отношениях, даже сестре моей Елене Владимировне дали возможность с нами ехать. Мужа моего отпустили за границу на лечение в Карлсбад под личное поручительство Фрунзе перед ЦИКом. Фрунзе спросил тогда Ал. Ал.: — Вы даете мне слово, что вернетесь и едете только для лечения? — Мой муж ответил утвердительно, и дело было сделано. Ал. Ал. говорил мне тогда: — Если он мне поверил, значит, он сам умеет держать слово или хотя бы понимает всю силу его!

Robert Benson в своем романе „Le Maitre de la Terre“ („Властелин мира“ (1907), роман британского католического писателя Роберта Хью Бенсона (1871–1914). — Б. С.) говорил: „Un homme qui croit en soi-meme est seul capable de croire en son prochain“ (человек, вторящий себе, способен вторить своему ближнему. — фр.).

Конечно, это изречение верное.

А затем и ранее и позднее от многих военных и юристов мы много раз слышали, что отношение Фрунзе по вопросу пенсий бывших военных и во многих других вопросах достойно всякого уважения и одобрения.

Вот всё, что Алексей Алексеевич знает о М. В. Фрунзе. Но мы с сестрой, лично не зная умершего, подали сегодня частицу об упокоении души „новопреставленного Михаила“. Он был коммунист и, следовательно, ни во что не верил, и ему здесь, на земле, не нравились наши христианские обряды, таинства и вероисповедания, но кто знает, может быть, там, за гробом, проснувшись, он поймет свою ошибку и будет нам благодарен… „C’est un prolongement sublime, que la tombe, on у momte e’tonne d’avoir cru qu’on y tombe“ („Могила — это чудесное продолжение жизни, люди боятся упасть в нее, но души их должны быть очень удивлены, что они живы и отлетают от земли, минуя ее“ (фр.). — Б. С.). Это, кажется, сказал Луи Блан на могиле Гюго (на самом деле это цитата из стихотворения Виктора Гюго „Похороны“ (L’enterrement) из сборника „Ужасный год“ (L’ann'ee terrible, 1872). — Б. С.). Это судьба многих атеистов, крайнее удивление при сознании, что они не погребены в темной могиле, а существуют и живут гораздо выше земли».

И Надежда Владимировна, и ее муж сильно не любили большевиков и мечтали о том, чтобы явился какой-нибудь Бонапарт и их сверг, восстановив историческую Россию, пусть даже без императора, но зато уж точно без Третьего интернационала. И видели потенциального Бонапарта в любом понравившемся им военном. Фрунзе и Котовский оказались среди них. Алексей Алексеевич и Надежда Владимировна прислушивались к каждому их слову, ища за ним какие-то скрытые смыслы, которых на самом деле не было. Так, слова Фрунзе Брусилову при проводах на фактическую пенсию — должность для особых поручений при Реввоенсовете, что он, Брусилов, может еще много сделать, — это просто дежурная вежливая фраза. При этом и Фрунзе, и другие советские руководители были заинтересованы в имени прославленного генерала, чтобы можно было при случае заявить, что он не коротает время полным пенсионером, отставленным от дел, а, дескать, работает в Реввоенсовете Республики.

Точно так же слухи о том, что Фрунзе и Котовский собирались отделить Украину от СССР и соединить ее с Бессарабией, воспринимались четой Брусиловых как доказательство их стремлений создать жизнеспособное антикоммунистическое государство, к которому постепенно присоединятся остальные части бывшей Российской империи. В действительности слухи о том, будто Фрунзе с Котовским могут отделить Украину, очевидно, отражали реально существовавший в Кремле план по присоединению Бессарабии, для чего войска Котовского и, вероятно, Фрунзе, командовавшего тогда войсками Украины и Крыма, должны были временно «выйти из повиновения», быстренько, без официального объявления войны, разбить румынскую королевскую армию и, благополучно присоединив Бессарабию к Украине, вернуться в состав Красной армии и СССР. Но ради воплощения своих мечтаний Алексей Алексеевич и Надежда Владимировна готовы были простить Фрунзе и Котовскому и атеизм, и борьбу против царского правительства. А стоило Котовскому похвалить Фрунзе, а заодно и своих «червонных казаков», как генералу Брусилову пригрезилось, что это — подготовка к походу на Москву, и он даже намекнул, что планы Котовского и Фрунзе одобряет. И хорошее отношение Фрунзе к бывшим офицерам и генералам царской армии, служившим у большевиков «военспецами», также истолковывалось как стремление восстановить «национальную» армию. Между тем и Троцкий, и Фрунзе рассматривали привлечение в Красную армию царских офицеров как временную необходимость, пока не подрастут свои, «пролетарские» командные кадры. Сразу после окончания Гражданской войны царских офицеров и генералов стали массово увольнять с командных должностей в войсках, а с середины 1920-х — вообще из армии, оставляя в лучшем случае преподавателями академий, институтов и военных школ.

Н. В. Брусилова-Желиховская также оставила нам зарисовку похорон Фрунзе: «Я ехала в центр города и смотрела на торжественные гражданские похороны Иванова. Этот старый политкаторжанин, про которого много пишут в газетах вчера и сегодня. Умер он в день похорон Фрунзе от разрыва сердца. Кстати, сегодня уже 6-ое ноября, я целую неделю пишу эту заметку и никак не кончу.

Итак, я ехала в трамвае. В вагон вошла старушка очень прилично одетая, но в платке.

— Это кого же опять они хоронят, — спрашивает меня. Я объясняю, что сама знаю из газет.

— Что-то они помирать стали, — продолжает она.

Мне вспомнилась шутка, будто Ленин сказал, умирая: „Товарищи, за мной…“ Но громко я это, конечно, не сказала. Старушка помолчала. Потом усмехнулась.

— А как-то они заахают-то, вчерашний и нонешний.

Я, не поняв ее, переспросила.

— То есть как?

— А так, как встретятся-то, ахти да ахти, а мы-то думали, что за гробом ничего нетути. А вот товарищи и повстречались!

Насмешила меня очень старушонка.

Но как ярко теперь в говоре у народа это „они“ и „мы“.

Самая резкая черта. Народ себя от них совершенно отгораживает. А иностранцы этого заметить не могут. Мне хочется записать для памяти несколько подробностей об умершем Михаиле Васильевиче. Издали, со стороны, по слухам я знаю, какой несчастный это был человек, и кажется мне, что он подлежит совсем иной оценке, чем другие его „товарищи“ по сумасшедшим и преступным политическим бредням. Мне очевидно, что возмездие, карма, ярко выявилась на его судьбе. Год назад его любимая девочка, кажется, единственная дочь, по детской неосторожности выколола ножницами себе глаз. Ее возили в Берлин для операции и еле-еле спасли второй глаз, едва не ослепла окончательно. Отец и мать были сильно потрясены этим случаем. Когда мы вернулись в июле из-за границы, нам рассказывали, что Фрунзе сильно болеет и что ему очень повредили ушибы, полученные при автомобильной катастрофе. Это было на шоссе около санатории „Узкое“. Он вылетел и со всего размаха ударился о телеграфный столб. Многие подозревали злой умысел в этой катастрофе. С тех пор он не поправлялся. Жил долго в Крыму, так как жена его в чахотке и севера даже летом не переносит. Его одного только недавно привезли в Москву и после ряда консилиумов решили делать операцию. Мы слышали, что в этом решении был нажим от кого-то из властей. Судя по официальным бюллетеням, выпотрошили его настолько основательно, что, конечно, жить он не мог. А между тем мы видели нескольких врачей, которые утверждают, что без операции он еще мог бы жить долго. Конечно, на очень строгой диете и при соблюдении некоторых врачебных условий. Когда он умер, то выписали несчастную больную жену, и вчера на похоронах, говорят, она ни идти, ни стоять не могла и ее несли на носилках. Какой ужас. Какая трагедия… (Менее чем через год она умерла. — Позднейшее примечание Н. В. Брусиловой. — Б. С.)…

Я не видела и не слышала, но надо думать, что там, вблизи могилы, на площади, все было приличнее. Уншлихт (заместитель председателя Реввоенсовета. — Б. С.) хотя бы благодарил курсантов Академии, которые и одеты лучше, и держат себя приличнее, и, кажется, искренно любили покойного Фрунзе. Судя по разговорам с некоторыми из них, я думаю, что Фрунзе был социалистом, народником в более чистом и мировом значении его, коммунизм и еврейский Коминтерн прилипли к нему, и он, вероятно, ими тяготился, как многие из них в последнее время. Это мне подтверждает и речь Рыкова над могилой его, в которой нет слова „коммунизм“, а только „социализм“, „защита интересов рабочих и процветания Красной армии“. Ну, а последняя-то ведь защищает границы старой России, пока что… Это ведь „подсказка, заставляющая подумать“.

Сегодня в газетах напечатано, что в Реввоенсовете получено письмо от А. А. Брусилова, в котором он выражает сочувствие вдове М. В. Фрунзе и „его ближайшим сотрудникам и сослуживцам“. При этом приведена большая часть письма, но имени С. А. Сиротинского нет, а ему именно и писал мой муж, письмо его было совершенно частного характера, а они ему придали официальный тон по адресу Реввоенсовета, чего не было. Неуловимая черточка, но имеет значение. (Симпатичных секретарей Фрунзе Сиротинского и Савина вскоре затерли.)»[5].

Здесь уже проявляются первые намеки, что смерть Фрунзе могла быть следствием некоего заговора кругов, связанных с Третьим интернационалом и боявшихся Фрунзе как народника и социалиста немарксистского толка. Кстати сказать, Фрунзе был женат на Софье Алексеевне Поповой, дочери народовольца, так что определенная связь с народовольцами у Михаила Васильевича была.

В декабре 1934 года, уже в Чехословакии, Н. В. Брусилова перечитывала «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка, где излагалась версия о том, что Сталин, настояв на операции, сознательно убил Фрунзе, зная, что тот ее не вынесет. В связи с этим Надежда Владимировна записала в дневнике, солидаризуясь с писателем: «Кто был Мих. Вас. Фрунзе?! — националист чистой воды, простой русский человек (хотя отец Фрунзе, Василий Михайлович, был молдаванином, военным фельдшером, а мать, Бочкарева Мавра Ефимовна, — русской, в Бессарабии он никогда не был, румынского языка не знал, а родился вообще на территории нынешней Киргизии, в Пишпеке (Бишкеке), так что правильнее, наверное, считать его русским. — Б. С.), увлеченный утопией социализма на благо русского народа настолько сильно, что готов был пролить кровь и проливал ее со зверской энергией во время Гражданской войны. Но чем дальше, тем больше он задумывался и стал подозревать неладное, проникающее из-за границы и завладевающее русской землей, русскими богатствами, в ущерб русскому народу для процветания безбожного всемирного Интернационала. Он верил Алексею Алексеевичу, и из редких и коротких разговоров с ним было ясно, что у него что-то копится в голове. Однажды он спросил Ал. Ал.: „А Вы могли бы сесть на лошадь, генерал? Как Ваша нога?“ Что подразумевалось под этим вопросом? В тот день Ал. Ал. мне сказал, усмехаясь: „Он очень популярен в Бессарабии и на Украине. Не хочет ли он проверить, насколько и мое имя сохранилось в населении на юге, посадив меня на лошадь, как предводителя?.. Куда он гнет?.. Он как-то сказал мне: ‘Вы можете еще много сделать’…“ Затем его дружба с Котовским, тоже бессарабцем и тоже очень популярным в тех местах. Шура Добровольский нам в Одессе рассказывал, как многих этот последний спасал и как многим он помогал. (От Шуры же мы слышали, как он, Шура, вместе с кадетами и институтками хотел бежать от большевиков через замерзший Днестр в Бессарабию. Румыны их встретили пулеметами и только один „разбойник“ Котовский их спас, устроив в каком-то имении, обогрел, накормил, напоил.)

Мою историю с Котовским я подробно описала в своих воспоминаниях, и его отношение к Алексею Алексеевичу и ко мне — ясно. Я помню случай, когда в Манеже кавалерийской школы он целый час в сторонке что-то рассказывал моему мужу, а Коля прибежал домой, умоляя меня расспросить его, в чем дело. И Ал. Ал. мне сказал:

„Все это очень еще туманно, и лучше не говорить ни с кем об этом. Тебе интересно знать, о чем это ‘бывший генерал’ разговаривал с ‘бывшим разбойником’. Он много рассказывал о популярности Фрунзе на Украине, на Волыни, в моих бывших местах, но, повторяю, об этом не надо говорить“.

Сопоставляя все это, невольно думается, что Москва со всемирным Интернационалом претила душе Фрунзе. И Кремль, догадавшись об этом, испугался его популярности и решил его обезвредить, замаскировав его смерть операцией; его зарезали или задушили хлороформом, судя по описанию Пильняка. Вскоре затем был убит и Котовский с официальным объяснением, что из-за какой-то женщины, а также врали, что это была месть за погромы еврейские. Все это была ложь. Никакой женщины с ревнивым мужем не было, и никаких погромов он не устраивал, а был убит наемной рукой только совсем иного сорта, не нашего русского. Он был нежелателен интернациональным властям. Местное население его любило и оплакивало. Евреи очень добродушно к нему относились, ибо надеялись, что он водворит порядок и травля их остановится. Нам передавали, как однажды он вызвал из Умани Бродского, того, что хромал, и крикнул: „Эй ты, хромая жидова, чтобы в три дня мне доставили сукна для шинелей и кожи для сапог моей конницы“. Ну, и доставили. Забавно то, что сам Бродский, смеясь, это все рассказывал: „Как можно было не исполнить приказ. Ведь сумасшедший человек, пырнет кинжалом, задушит, мы люди маленькие, а он сила. Зато и вином угощал, и руку ‘жидовскую’ пожимал, когда его приказ исполняли“. Итак, оба были убиты. Но кто такой Сталин?

Необразованный кинто, тупой, упрямый грузин, связанный с Фрунзе старой партийной работой и любивший его как товарища. Судя по рассказу Пильняка, он тяжело пережил эту смерть. Пожал его мертвую руку, сказал: „прощай, брат“ и помчался со страшной скоростью в машине за город, чтобы забыться, заглушить совесть, привести свои мысли в порядок… Впоследствии умерла жена Сталина, осетиночка, совсем молодая, большая националистка и честная женщина. Умерла как-то внезапно, странно. А потом он женился на сестре еврея Кагановича. Близкие сослуживцы Фрунзе все постепенно ушли со сцены. Мы знали двух: Сиротинского и Савина, очень симпатичных русских людей, и где они теперь и живы ли они, не знаем. Вокруг Сталина теперь пять братьев Кагановичей — националистов ни русских, ни кавказских, ни украинских нет. В чьих они руках, кто за его спиной… „Некто в сером“, времена апокалипсиса. Всех националистов удаляют — это бросается в глаза. Из прежних людей один Буденный удержался, но он добродушен и глуп — никому не опасен. Никогда не забуду, как Ал. Ал. просил его устроить на какой-нибудь заработок своего однополчанина Вл. А. Толмачева. Тот исполнил эту просьбу моего мужа, тем более, что Толмачев когда-то был командиром его полка. Но потом он повез Толмачева в своем автомобиле куда-то „определять“, и очень его смутил вопрос Буденного: „А помнишь Вл. Ал. как ты меня по роже смазал? Да ты не смущайся, за дело смазал!“ Много мы смеялись по этому поводу. Бедный наш Вл. Ал. умер, сильно болея последние годы. Он тоже втихомолку надеялся на Фрунзе. Одно время у нас была надежда на национальные чувства Ворошилова, но боюсь, что он в клещах, чуждых нам (здесь вероятный намек на еврейское происхождение жены К. Е. Ворошилова Е. Д. Горбман. — Б. С.)»[6].

Да и насчет личности Буденного Надежда Владимировна особо не заблуждалась. 2 декабря 1925 года она записала в дневнике: «На этих днях хоронили жену Буденного. Говорят, что она хорошая была женщина. Простая казачка, но старательно училась. Во время Гражданской войны много помогала и сама храбро сражалась в рядах войск своего не умного, но лихого супруга. В газетах Первая конная армия помянула добрым словом своего „Товарища-красноармейца“. Очевидно, это была энтузиастка, искренно верившая в свое дело… Тем более жаль ее, что она застрелилась, значит, много пережила и передумала. В Москве рассказывают, что Буденный в последнее время безобразно кутит, завел себе любовницу и об „идеях“ давно забыл. Говорят, что она его уговаривала, старалась влиять на него, но ничего не выходило из ее просьб… Хорошенькие, нарядные, распущенные бабенки осилили деревенскую честную женщину, и она застрелилась. „Товарищи“ стараются его развеселить и утешить, и поэтому все пьяны с утра и на службе и дома ежедневно. („Товарищам“ в этом усердно помогают наши красавцы, бывшие гвардейцы, Генерального штаба полковники, такие как Щелоков, например. Несчастный человек спился и умер.) И сам он безобразничает пуще прежнего. Злые языки рассказывают, что и она-то сама тоже пьянствовала и застрелилась в пьяном виде. Но мне этому не хочется верить, так как я со многих сторон слышала об ней много хорошего. Детские приюты, хотя бы, в которых она принимала участие, были несравненно лучше и чище поставлены и в прямом смысле и в нравственном. Да и раньше, в конной армии, она вела себя очень достойно, несмотря на то, что супруг ее и тогда пьянствовал. Во всяком случае, несчастная женщина и далеко не заурядная.

А он, я слышала, сейчас же опять на ком-то хочет жениться, несмотря на такую драму»[7].

Тут можно вспомнить, что супруга Котовского тоже заботилась о детских приютах, и, в отличие от Буденного, муж ей в этом активно помогал. А слухи о том, что Буденный убил свою жену, тогда были довольно распространены в обществе. 13 декабря 1925 года Михаил Булгаков записал в дневнике: «Мельком слышал, что умерла жена Буд[енного]. Потом слух, что самоубийство, а потом, оказывается, он ее убил.

Он влюбился, она ему мешала. Остается совершенно безнаказанным. По рассказу — она угрожала ему, что выступит с разоблачением его жестокостей с солдатами в царское время, когда он был вахмистром».

Возвращаясь к единственной встрече Котовского и Брусилова с глазу на глаз, Надежда Владимировна, находясь в более свободных условиях эмиграции, определенно указывает на бонапартистские замашки Фрунзе и Котовского и противопоставляет их «необразованному кинто» Сталину. Хотя по части образования Иосиф Виссарионович не слишком-то уступал Котовскому и Фрунзе. Пять классов семинарии из шести против полного курса сельскохозяйственного училища, но без диплома (Котовский) и полного курса гимназии с несколькими месяцами учебы в Петербургском политехническом институте (Фрунзе) — согласимся, разрыв не такой уж большой. К тому же Сталин в большей мере занимался самообразованием, чем Котовский и Фрунзе. Котовский привлекал симпатии четы Брусиловых еще и тем, что в 1920 году действительно спас от верной смерти сотни, а то и тысячи офицеров и беженцев. Слухи об этом широко распространились как в эмиграции, так и в России. А в связи с невинным вопросом Фрунзе Брусилову, может ли тот вновь сесть на лошадь, вдруг выясняется, что бонапартистских замашек не был чужд и сам Алексей Алексеевич. Он, оказывается, мечтал, что Фрунзе поставит его во главе своих войск на Украине, идущих на Москву свергать власть Третьего интернационала. Между тем Фрунзе, возможно, просто думал о том, чтобы дать в газетах конную фотографию Брусилова, чтобы еще раз продемонстрировать стране и миру, что Брусилов остается вместе с советской властью. К националистам Надежда Владимировна готова была отнести и Буденного, и Ворошилова, сетуя, правда, на еврейскую жену последнего.

По мнению вдовы Брусилова, и Котовского, и Фрунзе убили за их национализм и скрытое противостояние диктуемой евреями политике Третьего интернационала. Первого — с помощью наемного убийцы. Второго — посредством хирургической операции. Ну, насчет убийства Котовского мы уже разобрались. Что же касается Фрунзе, то, вопреки распространенному мнению, на роковой операции настаивали не Сталин и политбюро, а прежде всего сам Михаил Васильевич. Вот что писал Фрунзе своей жене Софье Алексеевне в Ялту: «Я все еще в больнице. В субботу будет новый консилиум. Боюсь, как бы не отказали в операции». «На консилиуме было решено операцию делать». Михаил Васильевич пишет жене, что этим решением удовлетворен. И ни слова о том, что хотел бы отказаться от операции. Наоборот, он полон оптимизма и верит, что врачи «раз и навсегда разглядят хорошенько, что там есть, и попытаются наметить настоящее лечение». Фрунзе ничего не пишет ни о каком-либо принуждении, ни о давлении со стороны врачей. Он сам надеется поскорее сделать операцию, чтобы можно было полноценно жить и работать.

А вот что говорилось в протоколе вскрытия, которое после смерти Фрунзе провел известный хирург А. И. Абрикосов: «Анатомический диагноз. Зажившая круглая язва двенадцатиперстной кишки с резко выраженным рубцовым уплотнением серозного покрова соответственно местоположению упомянутой язвы. Поверхностные изъязвления различной давности выхода желудка и верхней части двенадцатиперстной кишки, фиброзно-пластический перитонит в области выхода желудка, области печеночно-двенадцатиперстной связки, области слепой кишки и области рубца старой операционной раны правой подвздошной области. Острое гнойное воспаление брюшины.

Паренхиматозное перерождение мышцы сердца, печени, почек.

Ненормально большая сохранившаяся зобная железа. Недоразвитие (гипоплазия) аорты и крупных артериальных стволов. Рубец стенки живота в правой подвздошной области и отсутствие червеобразного отростка после бывшей операции. (1916 г.)

Заключение. Заболевание Михаила Васильевича Фрунзе, как показало вскрытие, заключалось, с одной стороны, в наличии круглой язвы двенадцатиперстной кишки, подвергшейся рубцеванию и повлекшей за собой развитие рубцовых разрастаний вокруг двенадцатиперстной кишки, выхода желудка и желчного пузыря; с другой стороны, в качестве последствий от бывшей в 1916 году операции — удаления червеобразного отростка, имелся старый воспалительный процесс в брюшной полости. Операция, предпринятая 29 октября 1925 года по поводу язвы двенадцатиперстной кишки, вызвала обострение имевшего место хронического воспалительного процесса, что повлекло за собой острый упадок сердечной деятельности и смертельный исход. Обнаруженные при вскрытии недоразвитие аорты и артерий, а также сохранившаяся зобная железа являются основой для предположения о нестойкости организма по отношению к наркозу и в смысле плохой сопротивляемости его по отношению к инфекции.

Наблюдавшиеся в последнее время кровотечения из желудочно-кишечного тракта объясняются поверхностными изъязвлениями (эрозиями), обнаруженными в желудке и двенадцатиперстной кишке и являющимися результатом упомянутых выше рубцовых разрастаний».

Практически Михаила Васильевича обрекли на смерть скрытые патологии, проявившиеся в ходе операции, которые выявить ранее не представлялось возможным. Тут и неудачная операция по удалению аппендицита в 1916 году, и больное сердце, и увеличенный зоб. Объективно говоря, операция Фрунзе требовалась, так как уплотнения, возникшие в результате язвы, можно было ликвидировать хирургическим путем. Роковым же стал застарелый локальный перитонит, вызвавший после операции острое гнойное воспаление брюшины, что создало повышенную нагрузку на сердце и привело к его остановке. Ни перитонит, ни врожденное сужение сердечных артерий и аорты заранее обнаружить медицина того времени не могла. Спасти Фрунзе могли бы только антибиотики, но их тогда не существовало. Если бы операции не было, то Фрунзе, вероятно, прожил бы еще несколько лет, постоянно страдая от желудочных болей и обладая очень ограниченной работоспособностью. Очевидно, ему пришлось бы выйти в отставку и вести размеренную жизнь пенсионера. Но о такой судьбе Фрунзе даже не помышлял, потому и настаивал на скорейшей операции, не подозревая, что она будет смертельной. А ее трагический исход заранее прогнозировать не могли ни Сталин, ни врачи, проводившие консилиум.

Интересно, что вокруг Котовского одновременно творились две легенды, причем эти процессы особенно активизировались после его смерти. Советское руководство создавало миф о народном мстителе, после революции превратившемся в сознательного большевика, героически и умело боровшегося за советскую власть. В этой легенде, правда, не находилось места для гибели героического разбойника-комкора. Его смерть списывали либо на происки абстрактных врагов, либо на нелепую случайность, и вообще об убийстве Котовского творцы советской легенды предпочитали говорить как можно меньше. С другой стороны, в среде белой эмиграции, а также внутренней эмиграции было распространено мнение о Котовском как о некоем народном самородке, который, несмотря на всё тлетворное влияние большевизма и Третьего интернационала, хорошо чувствует народную стихию и сохраняет «здоровое национальное чувство». «Бывшие» думали и надеялись, что такие большевики, как Фрунзе и Котовский (потом в этом списке стал фигурировать и Тухачевский), могут «переродиться» и свергнут наследников Ленина, вернув Россию на путь здорового национального развития. О том, насколько такие надежды могли быть справедливы в отношении Фрунзе, мы уже говорили. Что же касается Котовского, то совершенно непонятно, почему человек, родившийся в Бессарабии, а в Гражданскую воевавший главным образом на Южной Украине, говорящий одинаково хорошо на русском, украинском и румынском и соединивший в своей бригаде людей четырнадцати национальностей, должен был разделять идеи русского национализма. И почему он должен стараться реставрировать если не дореволюционную Россию, то Россию, очень на нее похожую, если он с 1905 года боролся против богатых и против царизма.

И Брусилов, и его супруга стремились оправдаться перед эмиграцией, почему заслуженный боевой генерал остался в России и не боролся против большевиков, а в определенной степени с ними сотрудничал. Два основных тезиса, которые они выдвигали в свою защиту, сводились к следующему. Старая власть основательно прогнила, ее разъедали коррупция, казнокрадство и некомпетентность, и все эти пороки не могли не проявиться и в эмиграции, и в белых армиях. Брусилов оставался монархистом, но считал, что монархия должна быть обновлена и по возможности избавлена от этих пороков. Котовский, хотя и не говорил с супругами Брусиловыми на эту тему, наверняка разделял их взгляды на дореволюционное состояние страны, поскольку не понаслышке знал о продажности чиновников и полиции. К тому же он непосредственно имел дело с генералом Ухач-Огоровичем — одним из чемпионов в дореволюционной России по части казнокрадства. Сам же Котовский, как думали супруги Брусиловы, был бессребреником. И они были недалеки от истины. Своими разбоями Котовский состояния себе не нажил, хотя при желании мог бы это сделать, а затем, например, по подложному паспорту податься в Румынию, благо румынский язык он знал. Как уже говорилось, ходили легенды о кладах Котовского. Но даже если такие клады и были, после революции они все были использованы Котовским для развития хозяйства корпуса и коммуны. Своей любимой жене и детям он не оставил практически ничего. Когда Ольга Петровна переезжала из Умани в Киев, даже мебель для обустройства на новом месте ей покупали за счет корпуса. Для Котовского главными были власть над душами людей, возможность эффектно блистать своим умением и щедростью.

Брусилов довольно долго верил, что большевизм в России продержится всего несколько лет, а потому он, помогая большевикам создавать новую армию, фактически создает русскую национальную армию, пусть даже под маркой Красной армии. Пока что эта армия защищает внешние границы России, а потом окажется в распоряжении национальных сил и поможет им либо свергнуть большевизм, либо переродить большевиков в национал-коммунистов. Под конец жизни Алексей Алексеевич понял, что ошибся, что большевики в России всерьез и надолго. Но, доказывал Брусилов, он ошибался не один, так думало едва ли не большинство прежней элиты, поэтому подобную недальновидность нельзя никому поставить в вину. В этом отношении Котовский оказался гораздо проницательнее генерала, еще осенью 1917 года осознав, что большевизм в России — надолго.

Н. В. Брусилова-Желиховская вспоминала: «Слышали мы также, что эмиграция обвиняет моего мужа за то, что он служил у большевиков, и даже некоторые из них говорили „продался им“. Ну, милочки мои, насчет этого помолчите, ибо вся Россия знала при Императоре и знает теперь при большевиках, что купить его нельзя и подобная клевета не пристанет к нему. Он как-то, по воспоминаниям Н. И. Муралова (тогдашнего командующего Московским военным округом. — Б. С.), сказал: „Большевики, очевидно, больше меня уважают, потому что никто из них никогда и не заикнулся о том, чтобы мне что-нибудь посулить“.

Эта самая эмиграция лучше бы вспомнила, как в Галиции мой муж принужден был бороться с грабежами и воровством, вошедшими в обычай у многих представителей старого быта и иногда даже у представителей лучших русских фамилий. „Помилуйте, вы не правы, это добыча войны“, — сказал ему один из таковых. Он желал вывезти в Россию целый вагон вещей, награбленных в польских имениях. Мой муж его не стал слушать, а приказал сжечь весь этот вагон (также поступает генерал Хлудов в булгаковском „Беге“, приказывая сжечь вагон Корзухина с „экспортным пушным товаром“. — Б. С.). Этого ему не простят. На что сами способны, в том легко заподозрить других. Но Бог с ними, не следует мне останавливаться на этих гадостях, уж хотя бы потому, что Алексей Алексеевич во мне не любит»[8], В Праге в декабре 1931 года Надежда Владимировна записала в дневнике: «Алексей Алексеевич говорил нам тогда:

— Другой России у меня нет, значит, и выбора нет, возможно, что меня убьют, но не это меня пугает.

И он тянул свою лямку, пока еще был в состоянии помогать государству как таковому и в отдельности русским людям, и своим боевым товарищам, духовенству — измучился и умер.

Из всех некрологов и сочувственных писем ко мне ярче всего это чувство к России у Алексея Алексеевича было подчеркнуто Керенским:

„ОН ВСЕГДА БЫЛ ТОЛЬКО СО СВОЕЙ РОССИЕЙ“. Спасибо А. Ф. Керенскому, как бы его ни критиковали, каких бы промахов у него в действительности ни было, я лично за его коротенькую заметку по поводу смерти Алексея Алексеевича всегда буду ему глубоко благодарна»[9].

Действительно, Брусилов всю жизнь оставался только со своей Россией, с теми, кто окружал его в период наивысшей славы, — боевыми офицерами и генералами. Коммунисты, с которыми ему приходилось работать, оставались для него людьми чужими. Алексей Алексеевич наивно думал, что, служа большевикам, можно одновременно строить национальную Россию.

Осенью 1934 года Надежда Владимировна записала в дневнике: «Мы живем в странное, совершенно исковерканное с точки зрения вековой морали время. Во главе русских молодцов летчиков прилетает во Францию и в Чехию польский еврей, коммунист, известный палач и убийца, жесточайший человек (вероятно, имеется в виду летчик-челюскинец, Герой Советского Союза, член ВКП(б) Сигизмунд Карлович Леваневский, который, правда, был не евреем, а поляком, но действительно, командуя в Красной армии батальоном и полком, не раз участвовал в карательных экспедициях. — Б. С.)… И ему пожимают руки, его приветствуют представители гуманных буржуазных правительств Франции и Чехословакии. На юбилейные марки легионеров по случаю двадцати лет со времени войны и организации дружин, из которых впоследствии образовалась чешская армия, попадает не то лицо, кто первый основал дружину на Юго-Западном фронте, кто всячески покровительствовал чехам и ручался за них перед Государем, а генерал X., во время войны совершенно скомпрометированный своей срамной деятельностью в тылу армии. Документально было известно, что если бы не революция, то он вместе с воинским начальником (лицом, возглавлявшим орган местного военного управления. — Б. С.) должен был быть предан суду за свои аферы на поставках в армию и за взятки по освобождению богатых юнцов от воинской повинности. Расстрелянный большевиками военный прокурор на фронте Алексея Алексеевича, честнейший человек, Сергей Александрович Батог (личный друг погибшего Ник. Ник. Духонина) мог бы многое поведать справедливой истории. Хороша справедливость. Кто что хочет, то и пишет: эмигрантские историки — одно, большевицкие — другое, замалчиваются действительные заслуги одних лиц и приписывают их по настроению данной минуты другим, фиглярам смутного времени, это все мы видим своими глазами, все эти годы.

Генерал X. был замешан в позорном деле генерала Маврина с супругой и авантюриста Фурмана. Мы жили в Виннице и в Киеве в то время. Мы слышали и видели многое, творившееся при Маврине Фурманом. (Он был сослан моим мужем в Сибирь, но при большевиках вернулся.) При супругах Сухомлиных Альтшуллер, при Коковцове, вернее, при его дочери, „Митька“ Рубинштейн. Все известные аферисты.

А „персидский сахар“, что продавался в Персии, а оттуда направлялся в германскую армию.

Военные власти засадили в тюрьму пять сахарозаводчиков (Бабушкин и К°), но нашлась протекция перед Государем, и дело замяли, а преступников выпустили на свободу!

Это то, что мы знали, а чего мы не знали, — было гораздо больше. Хороша эпоха. Большевики ее снесли, но придет время, что и их снесет судьба и восторжествует на земле Христова Правда.

Застрелившийся перед арестом интендант Бачинский мог бы многое напомнить генералу Ходоровичу. Мои письма того времени к мужу и его ко мне сохранены. Мы знаем, что генерал X. был сподвижником застрелившегося. А между тем много лет спустя мы застали генерала X. в Праге „полным заслуженным генералом“ (произведен во время Гражданской войны) (Николай Александрович Ходорович в 1916–1917 годах был главным начальником Киевского военного округа, в 1917 году был произведен в генералы от инфантерии. В 1916–1917 годах участвовал в формировании Чехословацкого корпуса. С 1922 года жил в Праге, получая пенсию от чехословацкого правительства. Умер в 1936 году в возрасте 79 лет и был похоронен с государственными воинскими почестями. — Б. С.). Очень ловкий и хитрый, он сумел получить 100 ООО крон из капитала, ассигнованного правительством на возмещение убытков от революции чехам и словакам, жившим тогда в России. Нас достаточно еще живых и не потерявших память, чтобы не быть введенным в заблуждение и ясно видеть, кто теперь чествуется.

И в России, и в Европе убийцы, палачи, воры, грабители, мошенники в чести и гордо носят свои головы. Нам, старым людям, остается только открыть рот от изумления и поскорее умирать, чтобы не присутствовать при дальнейшем позорном падении человечества»[10].

Главную вину за развал русской армии в 1917 году Брусилов возлагал не на большевиков, а на Временное правительство. Это до некоторой степени оправдывало в его глазах решение поступить на службу к большевикам. 19 февраля 1936 года в связи со смертью бывшего военного и морского министра Временного правительства А. И. Гучкова, скончавшегося в Париже 14 февраля, Н. В. Брусилова записала в дневнике: «Много лет спустя, когда я была уже женой генерала Брусилова, грянула новая революция, самая страшная по своим последствиям. Гучков приезжал в штаб мужа на фронте в качестве военного министра Временного правительства. У меня есть несколько фотографических снимков, сделанных во время этих его приездов.

Мой муж много с ним говорил об ужасном развале в армии и необходимости надеть красные банты всем, чтобы слиться с серой массой солдат, пока она так бурлит, чтобы солдаты чувствовали своих офицеров и генералов своими, чтобы иметь возможность говорить с ними, добраться до их души и противодействовать пропаганде врагов.

Я сидела рядом с кабинетом мужа в маленькой комнате и слышала каждое слово, дверь была приотворена.

— Вы, генерал, верите в солдатскую душу, как Суворов, — сказал Гучков. Мне почувствовалась ирония в его голосе.

Алексей Алексеевич говорил, что развалили армию „Декларация прав солдата“ и „Приказ № 1“. Это входило в планы большевиков, но это сделало Временное правительство. Ясно для всех. А военным министром был Гучков, и вина на три четверти на нем. Я слышала от мужа моего, от Духонина и от других, что армия никогда раньше не была так великолепно снабжена и вооружена и так готова к отпору врагу, как тогда. Алексей Алексеевич говорил: „Дайте мне три месяца, и мы будем в Берлине диктовать нашу волю“. Но коммунисты-большевики этого не желали и так влияли на многих самовлюбленных людей, воображавших себя деятелями „Французской Великой Революции“, что лестью туманили им головы и добились развала армии. На них также влиял „Совет солдатских и рабочих депутатов“, переполненный будущими большевицки-ми вождями. Повторяю: это входило в план мирового Коминтерна, но это исполнено властию русского Временного правительства. О Коминтерне тогда еще у нас никто понятия не имел, и только у одного Алексея Алексеевича появилось недоуменное выражение: „Некто в сером“. Мой муж промолчал тогда на произнесенные слова Гучкова о солдатской душе и по своей манере, чтобы переменить разговор, стал рассказывать смешную историю, которую много раз нам раньше рассказывал.

Это было в Петербурге в 1905 г. Около одного из дворцов он стоял верхом во главе эскадрона своей офицерской кавалерийской школы, вызванный на всякий случай. На тротуарах толпился народ. Какая-то девица, очевидно, социалистка, принялась громко ругать царского генерала самыми грязными словами: „Подлец, мерзавец, царский прихлебатель“, и т. д., и т. д… Ни один мускул не дрогнул на каменном лице Алексея Алексеевича, будто он ничего не слышал, как потом говорил жандармский офицер, подъехавший к нему, услышав руготню этой особы.

— Прикажете арестовать? — спросил он Алексея Алексеевича.

— Не стоит, плюньте.

Толпа захохотала. Кто-то крикнул из толпы: „Замолчи, дурища, слышишь, генерал на тебя плюет“. Эффект был конфузней для социалистки.

А. И. Гучков слегка засмеялся вместе с громким смехом Алексея Алексеевича, всегда искренне потешавшегося, когда вспоминал этот случай.

— Что же вы хотите, генерал, вы защищали тот режим, против которого боролся народ, вот она и бранилась, — сказал Гучков. Алексей Алексеевич опять промолчал.

А я теперь думаю: „Несчастный человек Гучков, раб своих фантазий, самоуверенности и самомнения“. Опять повторяю: „Да простит его Господь Бог“, но в свои исторические памятки считаю долгом все это записать.

Хочется провести параллель между любившими Россию людьми, ныне умершими Алексеем Алексеевичем и Александром Ивановичем.

Гучков расшатывал устои старой, прежде крепкой России и во имя чего-то нового, весьма неопределенного, принадлежал к тем людям, которые осмеивали старые традиции на потеху толпы и молодежи. Покинул родную землю при опасности для личной жизни и, умирая на чужбине, вспомнил, как он ее любил. Вполне допускаю, что, спасая свою жизнь, он надеялся спасти и свою идею.

Брусилов служил верой и правдой своей России. Он был монархистом и христианином и никогда не допускал в своем присутствии анекдотов про Царя, тем более про Церковь. Он был монархистом, и только когда увидел, что монархию спасти нельзя, у него осталась одна надежда: спасти Россию. И для этого все средства для него стали хорошими. О себе он не думал, надел красный бант, снял погоны (что стоило это его душе — знает один Бог), остался на родной земле, со своим народом, стал служить с правительством, с которым ничего общего не имел, смотрел далеко вперед, надеясь на будущее протрезвление народа. И когда осознал, в какие цепи попал его народ, в полном отчаянии умер, — но на родной земле.

Часто думаю, почему все находившиеся за границей, бывшие военные и общественные деятели, называют себя „белыми“. А на мой взгляд, все подобные моему мужу люди, оставшиеся в России, мужественно боровшиеся за нее много лет внутри страны, в большинстве погибшие в неравной борьбе, расстрелянные, томящиеся по сей день в ссылках, в тюрьмах, в тяжелых условиях каторжных работ, гораздо светлее их, так гордящихся своей „белизной“ за границей.

Скажу еще в заключение, что мне всегда была тяжела страсть мужа к войне, к взаимному избиению людей, себе подобных (он без всяких академий изучал военное дело и доказал свое искусство на деле). Мне всегда казалось большой фальшью и грехом молебны Богу русскому и Богу немецкому о победе над врагом. Кровь и ужас во имя Бога и Отечества… Я много спорила с мужем и говорила, что люди будут наказаны за это. Вот и вышло по-моему. Первый он пострадал за свою любовь к войне. Господь всех снес и еще больше будет сносить, тем более революционных убийц, пока не образумятся люди и не народится новое, более духовное и светлое человечество»[11].

Генерал Брусилов, кажется, верил, что, если бы в 1917 году его не сняли с поста Верховного главнокомандующего, Россия могла бы оказаться среди победителей в Первой мировой войне. В августе 1936 года Н. В. Брусилова сделала запись, озаглавленную «После разговора, переданного мне, о коммунизме и красноте моего мужа»: «В конце войны (1916–1917), а затем во время всей революции я всё думала, что необходимо всё записывать, что переживали все и главное Алексей Алексеевич, что все эти чувства, переживания и события в нашей семье интересны и важны для русских людей будущего. Теперь вижу, что человечество вообще и русские люди (в России и в эмиграции) настолько изменились, настолько чужды всему былому, что заблуждение мое стало для меня ясно. Все заняты ложью, фальшивой партийностью, фокусами изобретений в науке, спортом, развратом в жизни и в литературе. Пора уходить. Но перед уходом хочется сказать всем лжецам и клеветникам следующее.

Мой муж не был ни белым, ни красным, по своим чувствам, человеком, он был русским генералом и защищал русские границы и русский народ. В Гражданской войне не участвовал. Он настолько любил свою старую русскую армию, что остался с нею, когда она взбесилась, и не выдал ни большевикам, ни иностранцам всех минусов и пороков ее в царское время. А документов об отдельных лицах у него на руках было достаточно. Он сжег их. Преступников, казнокрадов, интриганов, взяточников, грабителей, воров в высших и низших сферах спасла революция и частью Алексей Алексеевич. Он говорил, что сор из избы не вынесет на потеху чужим, а революция уничтожила все следы военной прокуратуры. По поводу этого Алексей Алексеевич говорил: „И слава Богу, незачем срамить нашу славную армию, в ней было слишком много героев, мучеников, во имя их надо молчать о подлецах“. Но когда эти подлецы клевещут на умершего Алексея Алексеевича, я не могу молчать в своих воспоминаниях.

У Алексея Алексеевича был свой план действий, и если бы у него не вырвали власть из рук в самое критическое время, кто знает, не было ли бы это лучше для дальнейшей судьбы России и не одержал ли бы он еще раз победу по разработанному им самим плану, как это было в 1916 году…

Знаю, что интриги против моего мужа велись еще далеко до войны, а во время войны, очевидно, из зависти к его успехам, они разрослись еще больше. Что же касается дальнейшего, то во всем мире о нем было столько фантазий и клевет, что разобраться, где правда и где ложь, — невозможно.

Всё, что я пишу, это не для современной прессы, а принадлежит истории. Всему, что я пишу, у меня есть яркие доказательства. Сама смотрю в могилу и как верующая христианка говорить неправду не могу. Лично мне предлагались взятки, лично я была свидетельницей, как обворовывались госпиталя, лазареты, снабжение армии, как за большие деньги освобождались богатые юнцы от фронта и взамен их отбирались безжалостно у матерей нищих последние сыновья, часто больные.

В эмиграции эти мошенники стали „ярыми“ монархистами и считали себя героями. (В СССР они стали „ярыми“ коммунистами, а иногда и чекистами.) Некоторые из них умерли. Называть умерших не приходится. Но то, что я знаю и на что у меня есть доказательства, пусть знает потомство и поймет: как всем этим людям было критиковать человека, который возмущенно на них кричал, топал ногами и предавал суду, выгоняя вон от себя. Картина ясна.

Справедливая статья генерала Нисселя о прежней старой русской армии (1 Авг. 1937 г. Последние новости). Вывод: если бы генерал Брусилов не разгромил Австро-Венгрию, не воскресла бы Чехословакия, и кто бы давал пенсию, поддерживал бы все эти годы эмигрантов?! Тем более, кто бы мог вывезти из Сибири часть русского золотого запаса? Уже, конечно, лучше, что он достался чехам, чем большевикам»[12].

В ноябре 1925 года Н. В. Брусилова записала в дневнике о том, что Алексей Алексеевич слишком поздно разглядел зловещую роль Коминтерна: «Во время польской войны, когда Алексей Алексеевич пошел на службу, об этом никакого понятия не имели, не только крестьяне, но и средний круг интеллигенции. Только после заключения мира с Польшей Коминтерн основался у нас, как в своей собственной штаб-квартире. Вот этот момент, когда Россия была связана по рукам и ногам грубой чернью и чекистами-большевиками, Европа пропустила мимо ушей и дала возможность на свою голову Третьему Интернационалу запустить свои цепкие щупальца во все страны в виде своего Коминтерна.

„Отсель грозить мы будем шведу“, — сказал Петр I, основывая Санкт-Петербург. Большевики, основывая свой штаб Коминтерн в том же Петрограде, теперь грозят не только шведу, но и всему миру. И уже теперь этот город должен забыть о Петре, ибо зовется Ленинград… Если Бог жизни даст — будем наблюдать. Повторяю: они гонят Церковь, основывая новую религию: Ленинизм»[13].

Сам Брусилов во втором томе своих воспоминаний так объяснял свое поступление на службу к большевикам: «Я, как военный с малых лет, страдая эти годы развалом армии, надеялся опять восстановить ее на началах строгой дисциплины, пользуясь красноармейскими формированиями. Я не допускал мысли, что большевизм еще долго продержится. В этом я ошибся, но я ли один? (Убежден, что многие помогавшие Троцкому воссоздать русскую армию, хотя бы и называлась она „Красной“, думали так же, как и я)». Между прочим, Брусилов утверждал, что, прежде чем подписать воззвание к офицерам с призывом вступать в Красную армию для борьбы против Польши, он говорил с Троцким и просил его «дать мне гарантии спасения офицеров от преследования чекистами, от злобно натравленной ими черни. Троцкий мне обещал, что всё зависящее от него будет сделано, но что он на ножах с „Чекой“ и что Дзержинский его самого может арестовать (это было в 1920 году, а что случилось с Троцким в 1925?!)». Думается, в данном случае Троцкий не врал. Насчет того, что Феликс Эдмундович мог его арестовать, Лев Давыдович конечно же сознательно допустил преувеличение. Троцкого, в тот момент — второго человека в стране после Ленина по своей значимости, члена политбюро и главу Красной армии, Дзержинский арестовать не мог. Для этого требовалось решение политбюро, а такое решение в 1920 году было абсолютно невероятным. Но определенное противостояние между Троцким и Дзержинским имело место еще в годы Гражданской войны. Так, в июле 1919 года глава ВЧК без ведома председателя Реввоенсовета арестовал тогдашнего главкома Красной армии И. И. Вацетиса и некоторых его сотрудников по обвинению в военном заговоре. Обвинение не подтвердилось, и Вацетиса вскоре освободили, но с поста главнокомандующего он слетел.

Кстати сказать, в воспоминаниях, которые в России Брусилов предполагал опубликовать только после падения большевиков, он похвально отозвался о председателе Реввоенсовета: «Да, в сущности Троцкий по энергии, уму и организаторским способностям, конечно, выдающийся человек».

А в связи с началом широкомасштабной Советско-польской войны весной 1920 года Алексей Алексеевич отмечал: «С юга стал наступать Врангель, с запада поляки. Для меня было непостижимо, как русские генералы ведут свои войска заодно с поляками. Как они не понимали, что поляки, завладев нашими западными губерниями, не отдадут их обратно без новой войны и кровопролития. Как они не понимают, что большевизм пройдет, что это временная, тяжкая болезнь, наносная муть. И что поляки, желая устроить свое царство по-своему, не задумаются обкромсать наши границы. Я думал, что, пока большевики стерегут наши границы, пока Красная армия не пускает в бывшую Россию поляков, мне с ними по пути. Они сгинут, а Россия останется».

Когда в сентябре 1920 года большевики получили преувеличенные данные о разложении в войсках Врангеля, возник проект превращения врангелевской армии в Красную Крымскую армию под командованием Брусилова, под руководством которого только будто бы и соглашались служить бывшие белые офицеры. В связи с этим Брусилова побудили подписать обращение к врангелевцам с обещанием амнистии в случае перехода на сторону Красной армии. Заместитель Троцкого Э. М. Склянский сообщил Брусилову, что тому, возможно, придется выехать на юг, чтобы принять под командование бывшую врангелевскую армию, и предложил составить список будущего штаба армии. И Алексей Алексеевич воспрянул духом. Он вспоминал: «Я воодушевился, поверив этому негодяю. Я думал: армия Врангеля в моих руках, плюс все те, кто предан мне внутри страны и внутри Красной Армии. Конечно, я поеду на юг с пентаграммой, а вернусь с крестом и свалю этих захватчиков (или безумцев, в лучшем случае)». Но маниловским мечтам старого генерала о лаврах русского бонапарта не суждено было сбыться. По свидетельству Брусилова, вопрос о командовании армией отпал очень быстро: «Я пригласил в этот же вечер нескольких людей, которым вполне верил, но с которыми очень редко виделся, чтобы распределить роли. Мы все обдумали… распределили должности… И стали ждать, день, другой, третий… Склянский ничего не давал знать. А гораздо позднее он сообщил мне при случае, что сведения были неверные, никакого бунта не было и что все таким образом распалось». Алексей Алексеевич был уверен, что про «Красную Крымскую армию» Склянский выдумал, чтобы добиться брусиловской подписи под воззванием к врангелевцам. Потом многие офицеры поверили, что раз Брусилов, наряду с Лениным, Троцким и главкомом С. С. Каменевым, обещал им прощение, то им ничего не угрожает, остались в Крыму и вскоре были расстреляны. Потому-то и называл Брусилов Склянского негодяем. Но на самом деле Эфраим Маркович не врал. К красным действительно перешел 8 сентября 1920 года врангелевец, поручик Яковлев, и сообщил о якобы существующем заговоре против Врангеля и готовности врангелевцев перейти под начало Брусилова при условии, что будет обращение от советского руководства с обещанием амнистии. Ленин назвал это дело «архиважным» и советовал принять предложение, составив соответствующее обращение. На самом же деле сообщение Яковлева, скорее всего, было дезинформацией, разработанной в штабе Врангеля с целью побудить советское командование снять часть войск с Южного фронта и перебросить их на Западный, против Польши. Но даже если вообразить себе, что врангелевцев действительно удалось бы объединить в «Красную Крымскую армию» под командованием Брусилова, то можно не сомневаться, что Троцкий, Склянский и другие большевики не дали бы Брусилову самостоятельно и шага ступить, поместив его под крепкий надзор и караул и уготовив ему роль «свадебного генерала». И ни о каком перевороте он и помыслить бы не мог. Но Брусилов, как и многие другие «бывшие», еще долгое время верил, что советскую власть можно свергнуть сравнительно легко. Надо только, чтобы во главе восстания встал какой-нибудь популярный деятель. Брусилов, не сомневавшийся в народной любви к своей собственной персоне, готов был при благоприятных обстоятельствах такое восстание возглавить. Но большевики плотно контролировали каждый его шаг, равно как и жизнь других сколько-нибудь видных представителей прежней военной и политической элиты, периодически арестовывая их, а то и расстреливая. Поэтому появилась мысль, что восстание может возглавить кто-то из известных большевиков, особенно военных, только большевиков «правильных», «государственно мыслящих».

И Брусилов, и его супруга, и многие другие «внутренние эмигранты» в России и настоящие эмигранты за ее пределами верили, что военное восстание могут возглавить Котовский или Фрунзе, или оба вместе. Хотя если разобраться, с чего это вдруг бывший бессарабский разбойник, при прежней власти приговоренный к смертной казни, а при новой вознесшийся до командира кавалерийского корпуса и главы процветающей сельскохозяйственной коммуны, будет стремиться свергнуть большевистских правителей в Кремле? Чем они ему особенно не угодили или досаждали, если даже с собственными комиссарами у него серьезных конфликтов не было? По крайней мере, таких, которые бы отразились в архивных документах. А уж профессиональному революционеру Фрунзе, ставшему большевиком еще в 1904 году, дважды приговоренному к смерти, как и Котовский, несколько лет проведшему на каторге, с чего было восставать против коммунистической власти? Сторонником Троцкого он никогда не был, наоборот, активно выступал на стороне Сталина против бывшего председателя Реввоенсовета, о чем рассказывала, в частности, вдова Котовского. Также нет никаких свидетельств, что у Фрунзе были честолюбивые планы свергнуть Сталина и самому возглавить страну. Для этого он был еще просто слишком молод, будучи на четыре года моложе Котовского (хотя думал, что старше его на два или три года). У него не было ни достаточной поддержки в партии, где его вообще мало кто знал, ни в армии, где было еще много сторонников Троцкого, которых постепенно теснили сторонники Сталина. В общем, Фрунзе на роль советского бонапарта никак не годился, особенно в условиях все более обостряющегося соперничества Сталина и Троцкого. Версия же об убийстве Сталиным Фрунзе, отраженная в «Повести непогашенной луны», которую так внимательно читала вдова Брусилова, как мы уже убедились, ничего общего с действительностью не имеет, хотя Сталин Борису Пильняку эту повесть не простил и в 1938 году его расстрелял. Но настоящего мотива для устранения Фрунзе у Сталина не было.

А почему Котовский оказался у большевиков? Я думаю, здесь не было какого-то сложного, далекоидущего расчета, хотя Григорий Иванович сразу понял, что Ленин и его соратники у власти — надолго. Главная причина была в том, что Котовский сразу же почувствовал свое духовное родство с большевиками. Как и он, новые властители России были за бедных и против богатых. А еще они предлагали простые, быстрые и радикальные решения сложных вопросов, что бывшему разбойнику не могло не импонировать. Да и предлагаемый новой властью коллективный труд в коммунах Котовскому явно нравился. Ведь Бессарабскую коммуну он создал по своей инициативе, а не по указу сверху.

После смерти Котовского и Фрунзе супруги Брусиловы главные надежды возлагали на то, что большевики падут в результате внутренних разногласий и борьбы за власть между вождями. 26 ноября 1925 года Надежда Владимировна записала в дневнике: «Сегодня Алексей Алексеевич, разговаривая с нашими гостями (по случаю георгиевского праздника, как всегда в этот день, нас не забывают) и смеясь, стал всех уверять, что не пройдет и трех лет, как все наши вожаки сами так запутаются в своей политике, что перегрызут друг другу горло. Они и теперь бранятся, а через некоторое время будут друг друга арестовывать, и это будет начало конца». К этому месту позднее, уже в эмиграции, в Праге, в 1934 году вдова Брусилова сделала следующее примечание: «Все это оправдалось на „Троцкистах“ и на нем самом, но затем окреп Сталин и все поют ему в унисон и кадят фимиам. Множество арестованных и высланных возвращены в Москву, ибо „покаялись“ и просили прошения у „великого вождя“ Сталина… Значит, надо еще и еще ждать и ждать, когда Господь оглянется на нас!..»

В 1935 году Надежда Владимировна сделала еще одно примечание: «А после убийства Кирова аресты таких старых вождей-большевиков, как Зиновьев, Каменев, Енукидзе и многих других, вполне подтверждают пророчество Ал. Ап., высказанное им десять лет тому назад».

А младшая сестра Надежды Владимировны Елена Владимировна сделала еще одно примечание в 1939 году: «А еще за последние 5 лет сколько было уничтожено видных коммунистов!!! Это вполне подтверждает пророчество Ал. Ал., высказанное им лет 15 тому назад. Только вот „начало конца“ что-то надолго затянулось»[14].

Ни Надежда Владимировна, умершая в 1938 году, ни Елена Владимировна, скончавшаяся в 1949 году, до конца большевиков так и не дожили.

Громкие политические процессы в СССР в 1936–1938 годах вновь заставили вдову Брусилова задуматься о точности пророчества мужа. В январе 1937 года Надежда Владимировна записала в дневнике: «На мой взгляд, весь мир сошел с ума. Всюду творятся совершенно непостижимые вещи, но наша Россия-матушка, как всегда, всех перещеголяла. Сталин захлебывается в крови своих „товарищей“. Процесс за процессом, и пачками расстреливаются все бывшие „вожди“. Хорошо, что мы их никого лично не знали, а то было бы еще темнее.

Единственный раз один из них был у нас: Муралов; и теперь, когда читаешь в газетах, что он вел себя достойно и стойко шел на смерть, не раскаиваешься, что когда-то я подала ему руку. Дело было так. Не помню, в котором году, может быть, в 22 или 23-ем. Он был командующим войсками Московского военного округа. Красноармейцы орали на улицах: „Нам не нужно генералов, у нас есть солдат Муралов“, это был припев к какой-то их песне.

Алексей Алексеевич был болен: он часто в то время болел. Ему спешно нужно было устроить дело какой-то бедствующей военной семьи, глава которой был сослан. Он постоянно о ком-нибудь хлопотал. Позвонив об этом по телефону Муралову, думал изложить всё дело также по телефону, но Муралов сказал, что сейчас же приедет сам к нему, и действительно в скором времени вошел к нам очень высокий, очень плечистый, черноволосый человек (теперь в газетах, упоминая его имя по поводу процесса, называют его седым гигантом). (Интересно, что Николай Иванович Муралов своей ранней биографией почти повторил судьбу Котовского. Родившийся в семье мещанина-хуторянина в Таганрогском округе Войска Донского в 1877 году, он в 1897 году окончил сельскохозяйственное училище. С того же года служил управляющим различными имениями, винокуренным и маслобойным заводами. С 1903 года работал помощником земского агронома в Подольске. В том же году Муралов присоединился к большевикам. Котовский же двумя годами позже подался в разбойники. Оба променяли сытую и обеспеченную жизнь управляющего на романтику. У Муралова это была романтика революции, у Котовского — романтика большой дороги. Кстати сказать, и Муралов, и Котовский в 1926 году попали в число двадцати семи военачальников и военно-политических деятелей, которым в 1926 году были посвящены статьи в биографическом словаре „Гранат“. Кроме Котовского, из числа умерших в этот список были включены В. И. Чапаев, Д. А. Фурманов, Н. Г. Маркин, Э. М. Склянский, переживший Котовского всего на 21 день, М. В. Фрунзе и В. М. Альтфатер. Из этих людей только Склянский, Фрунзе и Альтфатер занимали действительно крупные посты и наверняка попали бы в словарь, даже если бы остались в живых. Остальных же, включая Котовского, поместили в словарь только благодаря тому, что к моменту его издания они уже умерли. В конце 1927 года активный троцкист Муралов из этого списка исчез. Существует легенда, что в 1923-м или в начале 1924 года Муралов предлагал Троцкому совершить военный переворот и арестовать и расстрелять Сталина. Однако Троцкий будто бы отверг этот план, так как не хотел становиться военным диктатором на латиноамериканский манер. — Б. С.) Он привел с собою какого-то молодого человека, не то адъютанта, не то чекиста, как я ошибочно тогда подумала. Выслушав всё, что ему говорил Алексей Алексеевич, он заявил, что всё будет исполнено. И действительно как мы потом узнали, он сделал всё, о чем мы его просили. Молодой человек, почтительно сидя за отдельным столиком, стенографировал всё, что говорил Алексей Алексеевич. В конце разговора Муралов вдруг перешел на другую тему:

— Вот вы не видите заграничных газет. Какие скверные нелепости пишут и говорят вам бывшие сослуживцы и подчиненные, теперь „белогвардейцы“. Они рассказывают, что вы нам продались, что мы осыпали вас золотом. Мы же больше вас уважаем, так как не смеем даже предложить вам автомобиля для городских разъездов и хотя бы немного увеличить вашу квартиру. Я вижу, как вы карабкаетесь в трамвай с вашей больной ногой, но мы не смеем вам оказать никакого внимания, потому что вы презираете нас и не примете от нас лично для себя ничего…

— Вы ошибаетесь, Николай Иванович, — возразил мой муж. — Вас я искренно уважаю, но признаю, что правительство наше стоит на ложном пути с его коммунистическими утопиями. Ведь вы же тоже меня уважаете, несмотря на мои монархические и религиозные убеждения.

— Ну, конечно, — сказал Муралов, — кто же в этом может сомневаться.

Ласково улыбнувшись в сторону молодого человека, его секретаря, Ал. Ал. сказал:

— Этого, юноша, записывать не надо.

Тот вскочил, вытянулся и воскликнул:

— Слушаюсь. — Совсем будто по-прежнему, чуть-чуть что не прибавив: „Ваше Высокопревосходительство“.

Эта сцена ярко запечатлелась в моей памяти. И теперь, когда этого идейного коммуниста и большевика приговорили к расстрелу в Москве, его наружность все время перед моими глазами.

Мы с сестрой помним и знаем, что Николая Ивановича Муралова многие любили и многим он оказывал всякую помощь. Он был ярый охотник, а мой брат Ростислав шутя говорил, что все охотники хорошие люди. В моих воспоминаниях есть глава о самоубийстве и похоронах Георгия Николаевича Хвощинского. Он был дружен с Мураловым, и это для меня большая рекомендация. Коля, наш племянник, рассказывал с восторгом об облавах на зверя и всевозможных охотах, устраиваемых Мураловым и Хвощинским. Между прочим, он рассказывал об изумительной отваге Муралова, который ходил на зверя единолично. И теперь мне отрадно читать, что он не испугался другого зверя, в лице Сталина и компании и мужественно пошел на смерть, за свои, хотя бы и утопические, но искренние идеи»[15].

Но особенно привлек внимание Надежды Владимировны процесс Тухачевского, вызвав воспоминания о единственной встрече с ним. Теперь вдова Брусилова жалела, что однажды не пустила Тухачевского к мужу. А вдруг бы они сговорились вместе свергнуть советскую власть? Надежда Владимировна так прокомментировала сообщение о расстреле Михаила Тухачевского: «Лично всех этих людей мы не знаем, но о некоторых из них мы слышали самые хорошие отзывы от близких нам людей. Только одного, Роберта Петровича Эйдемана, мы знали лично; имели полное основание его ценить и глубоко уважать. Он жил бедно и был чистой воды коммунист. Последний мой разговор с ним ясно помню: „Роберт Петрович, вы бессознательный Христианин и когда-нибудь я вас приведу к Христианству“. Он улыбнулся и отвечал мне: „Ну, нет, Надежда Владимировна, скорей я вас перетяну в коммунизм, чем вы меня в христианство“, а между тем как он оценил и понял письмо схимника Анатолия из Киева, когда я ему его прочла в 1927 г., и сам несколько раз его перечитывал. Конечно, он был христианин-коммунист, а не современный безумец-безбожник… Прежде всего, мы бы не уехали за границу, нас бы не выпустили, если бы не он и Ворошилов. Это были неразлучные сотрудники и даже друзья. Я совершенно не понимаю, как мог Ворошилов допустить это избиение, и думаю, что его именем играют и подписывают распоряжения самовольно, без его ведома…

Я этого Тухачевского видела всего один раз. Это было в Москве в 1923 или в 1924 году, не помню точно. Я была на кухне, он вошел по черной лестнице прямо на кухню и, взглянув на меня, спросил:

— Кажется, мадам Брусилова?

— Да, я. Что вам угодно?

— Мне очень нужно видеть генерала.

— Он нездоров и прилег.

— Но у меня очень серьезное дело. Я Тухачевский, меня генерал знает.

— Очень сожалею, но беспокоить его нельзя.

Он резко повернулся и вышел, нахмурясь, на лестницу. Кто-то из присутствующих на кухне женщин (все мы тогда толклись, каждая у своего примуса), смеясь, сказала: „Ишь, большевицкий красавчик, обиделся!“ Я пошла к Алексею Алексеевичу. Он лежа читал. Я рассказала ему про визит Тухачевского.

— Хорошо сделала, что не пустила его ко мне. Мне не о чем с ним говорить. Он безбожник, кощунник, к тому же авантюрист. Мне говорили, что вся его квартира полна кощунственных картин, карикатур на Божью Матерь, Христа, на Святых. Он далеко пойдет, этот молодчик!

Много лет назад так говорил Алексей Алексеевич. Теперь в 1936 году, судя по газетам, как принимают красного маршала в Лондоне и Париже, Алексей Алексеевич был прав. А мое нежелание пустить его к мужу, мое чутье меня не обмануло. Очень вероятно, что его подослали к нему, как это неоднократно раньше бывало. Об этом случае мы тогда же говорили многим, и это помнят в Москве.

Теперь, в 1937 году, когда Тухачевский так трагически погиб в Москве, я допускаю, что он мог быть атеистом, циником, но умным, решительным и патриотически мыслящим человеком. А то, что с ним заодно действовал и погиб Эйдеман, этот честнейший патриот — в моих глазах, для Тухачевского, — большая рекомендация. И теперь я даже сожалею, что тогда не допустила к Алексею Алексеевичу. Бог весть о чем он с ним хотел говорить.

Еще в 1934 г. 20-го июня в „Последних Новостях“ читала статью Филиппа Амилэта, посвященную в консервативном „Ожур“ новому русскому национализму, в которой он, между прочим, приводит слова Тухачевского, будто бы обращенные к своим подчиненным офицерам: „Православный ли крест или красное знамя — не в этом дело. Всегда ведь мы служим России“. А в 1918 году Алексей Алексеевич говорил генералу Марксу: „Не всё ли равно какого полка. Только бы за Россию, во имя России“. Это говорил еще в 1918 году Брусилов. Если теперь Тухачевский эту мысль повторяет, то и слава Богу, ибо это показывает, что время подходит, когда многие мысли и упования Алексея Алексеевича вспомнятся.

Тем более жалко, что тогда я не пустила Тухачевского к Алексею Алексеевичу, ибо теперь он погиб за Россию. А может быть, только за свою власть?

Это всё равно — только бы за водворение порядка в ней!»[16]

А сейчас самое время подумать, как могла сложиться судьба Котовского, если бы пуля М. Зайдера не оборвала его жизнь. Разделил ли бы он печальную судьбу Тухачевского? Думаю, шансы на это были пятьдесят на пятьдесят. К группировке Тухачевского Григорий Иванович не принадлежал, хотя вполне успешно работал вместе с ним при подавлении антоновского восстания. О характере его отношений с Якиром, который в дальнейшем стал одним из ближайших к Тухачевскому людей, трудно сказать что-то определенное. Вряд ли между ними в действительности была такая серьезная антипатия, как это утверждала вдова Котовского в 1937 году, явно ориентируясь на тогдашнюю политическую конъюнктуру. Без согласия Якира Котовский не мог бы командовать бригадой в 45-й дивизии, да и потом он долгое время оставался в его подчинении. Без положительной характеристики со стороны Якира вряд ли могла продолжаться карьера Котовского в Красной армии. В то же время Котовскому довелось служить и в Первой конной армии вместе с Буденным и Ворошиловым. Да и Сталин, как член Реввоенсовета Юго-Западного фронта, лично знал Котовского и, похоже, искренне сожалел о его гибели. Дальнейшая судьба Котовского зависела бы от того, к какой группировке в руководстве Красной армии он бы примкнул — группировке Тухачевского или «конармейской» группировке Ворошилова — Буденного. В первом случае его гибель в 1937 году не вызывала бы сомнений. Но у Котовского было не меньше, а, пожалуй, даже больше шансов оказаться в «конармейской» группировке, особенно учитывая внимание к нему Сталина. Однако и в этом случае он мог бы разделить трагическую судьбу многих в эпоху террора 1937–1938 годов. Ведь Григорий Иванович был человеком самостоятельным и горячим. И трудно сказать, как повел бы он себя в период массового голода 1932–1933 годов, особенно больно ударившего по Украине. Одно дело — беспощадно подавлять крестьянское восстание в далекой Тамбовской губернии. И совсем другое — наблюдать, как от голода пухнут твои вчерашние боевые соратники в Бессарабской коммуне, как молдавские и украинские крестьяне Молдавской Советской Республики ищут спасения от голода в «боярской» Румынии и гибнут от пуль доблестных советских пограничников. Как мы помним, голодомор 1932–1933 годов вызвал разочарование в советской власти соратника Котовского Николая Криворучко, который, правда, на открытое выступление против политики Москвы не решился и пытался утешиться тем, что это перегибы украинских властей, которые в Кремле еще могут поправить. Эти разговоры бедняге припомнили в 1938 году. Котовский же мог разговорами не ограничиться, а решиться на восстание. В этом случае он либо был бы расстрелян тогда же, в 1932 году, либо уволен из армии и со всех более или менее значительных должностей и всё равно расстрелян в 1937–1938 годах. Но могло бы случиться и так, что в период голодомора Котовский оказался бы далеко от родных мест и об ужасах голода в Советской Молдавии знал бы только понаслышке. Возможно, тогда он сохранил бы верность Сталину и имел бы возможность благополучно миновать чистки второй половины 1930-х годов. В этом случае Великую Отечественную войну он встретил бы командующим одним из военных округов. Трудно сказать, окончил ли бы он к тому времени академию. Его деятельной натуре претило систематическое сидение за учебниками и картами. Вероятнее всего, он разделил бы судьбу тех «конармейцев», которые мыслили в основном категориями Гражданской войны и не слишком удачно вписались во Вторую мировую. Яркий пример тому — генерал Яков Тимофеевич Черевиченко, командовавший в июне 1941 года войсками Одесского военного округа. Эту должность вполне мог бы занимать и Котовский, останься он жив. В годы войны Черевиченко особо разгромных поражений не понес. Но и громких побед тоже не одержал, так и оставшись генерал-полковником, а с должности командующего армией и Южным фронтом постепенно спустился до должности командира стрелкового корпуса, с которым брал Берлин. Только назначили его на эту должность 27 апреля 1945 года. А с сентября 1943 года Яков Тимофеевич командных должностей на фронте не занимал — командовал тыловым военным округом или находился в распоряжении Ставки и штабов различных фронтов. Вполне так же мог сложиться и боевой путь Котовского. В этом случае он, скорее всего, умер бы в звании генерал-полковника и остался бы в памяти лишь как один из многих героев Гражданской войны, и фильмов бы о нем не снимали, и песен не пели. Впрочем, не исключен и другой вариант. Григорий Иванович после 1925 года серьезно занялся бы военной наукой и в Великую Отечественную войну проявил бы полководческие способности, которые ему так и не довелось проявить в Гражданской войне. Тогда бы он наверняка закончил войну маршалом и Героем Советского Союза, но воспринимался бы уже в общественном мнении прежде всего как герой Великой Отечественной, а не Гражданской войны. И все равно даже тогда у Котовского не было бы той всенародной славы, которую обеспечила ему короткая, но яркая биография и трагическая гибель в возрасте 44 лет.


Глава 12 УБИЙСТВО | Котовский | Глава 14 ПОСЛЕ СМЕРТИ: ЖИЗНЬ СЕМЬИ