home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Человек, потерявший в полете минуты, подобен пассажиру, опоздавшему на поезд. С багажом в руках мечется такой пассажир по перрону, все еще не желая верить, что последний вагон скрылся из глаз за поворотом. Примерно с таким же чувством восстанавливал в памяти детали прошедшего полета на перехват воздушного «противника» Кузьма Ефимков. «Эх, вернуть бы этот полет, — тосковал он, — ни за что бы не стал выходить под облака. Я бы этого «синего» срубил первой очередью». От воспоминаний о неудаче портилось настроение. Дома он слышал горькие вздохи Галины, ловил ее укоризненные взгляды. Однажды она не выдержала и спросила:

— Ты как, с Сергеем помирился?

Он свирепо затряс головой.

— Не тревожь, Галю, дай душе выболеться!

На службе Ефимков избегал встреч с Мочаловым. Иногда догадывался: Сергей хочет подойти, заговорить. Кузьма хмуро сдвигал брови и сразу поворачивал дело так, что разговор по душам становился невозможным. Про себя он уже на третий день думал спокойно и холодно: «Правильно получил, по заслугам. Не знал теории, вот и не поверил приборам. Думаешь, не так? Так!» В самые трудные минуты Кузьма Ефимков любил мысленно разговаривать с самим собой. При этом к себе он обращался всегда с самыми обидными словами: «Ну что, Ефимков, прошляпил? Кричал, шумел, что всегда на уровне будешь, а сам… Тяжело в облаках летать? В войну этим заниматься тебе почти не приходилось. Самолеты сбивал в ясном небе, когда аэродром закрывало, взлетать и садиться не требовали. Новое все это для тебя. Эх, приятель, неужели ты уже ненужным для авиации становишься! Пальчиков и тот бы не стал на твоем месте выходить из облаков, а стрелкам поверил. А впрочем, все ерунда! — решительно обрывал себя капитан. — Одно интересно — сколько времени мне нужно, чтобы в приборах получше разобраться. Трое, четверо суток? Может, пять? Возьмусь!»

И Кузьма взялся. Он занимался упорно, с яростной настойчивостью, на какую только был способен. Два вечера капитан просидел у Скоробогатова над учебником физики, разбираясь с помощью старшего техника во всех теоретических основах.

Придя к старшему технику, он сказал:

— Вы, конечно, не поймите меня превратно, Аркадий Петрович. А то скажете, дескать, покритиковали Ефимкова, он и перелицевался. Теоретиком становиться не думаю. И знаний хватит мне, чтобы машину по синему небу водить. А вот прибор новый освоить помогите.

Потом три дня подряд оставался в опустевшем здании штаба и проводил вечера в штурманском классе.

Сегодня Ефимков тоже направился в учебный класс. Сам подготовил несколько маршрутов полета за облаками и, поставив стрелки в необходимое положение, засекая условно время и скорость, тренировался в полетах на «приводную» радиостанцию.

— Ты идешь вправо от нолика, — вполголоса повторял он, имея в виду длинный конец стрелки, — стало быть, я делаю доворот. Теперь мы с тобой идем к аэродрому и скоро будем пробивать облачность. Допустим, что летное поле закрыто туманом и даже с пятидесяти метров ничего не видать: ни финишера Петькина, ни «бати» Земцова, ни нашего мудреца Мочалова. Как будем поступать, а?

Тут происходила заминка. Полет на приводную Ефимковым был освоен полностью, а посадка вслепую с пробиванием облаков над совершенно невидимым аэродромом — недостаточно. Такая посадка представляла большую сложность.

Скрипнула дверь. Ефимков мгновенно обернулся: любой вошедший сейчас был бы только помехой. «Если даже Скоробогатов, все равно откажусь от его помощи, — решил Кузьма. — Разве только спрошу, как будет себя вести прибор». Но в класс вошел не старший техник, а подполковник Оботов.

— Добрый вечер, — сказал он радушно, — чем занимаемся?

Ефимков привстал и неохотно ответил на приветствие.

Но Оботов, не обращая внимания на недовольный вид офицера, подошел ближе. Бегло взглянул на листок бумаги, что лежал исписанный цифрами, и одобрительно кивнул.

— В пробивании облачности над аэродромом тренируетесь?

— Так точно, — подтвердил Кузьма.

— И как получается? — Оботов присел рядом.

— Да вот после четвертого разворота не все ясно… Как, например, тут быть? — Кузьма говорил нехотя, как человек, которого вынудили к этому.

— Давайте попробуем разобраться вместе, — предложил Оботов. — Значит, каковы условия «полета»? Над посадочной полосой ноль видимости в высоту и ноль по горизонту.

— Совершенно точно.

— И вы уже вышли к аэродрому?

— Да.

— Теперь нужно будет поступать таким образом…

Оботов снял с головы шапку и положил на соседний стол. Пригладив жесткую седину висков, он заговорил спокойно, не торопясь, повторяя по два раза, когда и каким будет каждое колебание стрелок и как летчику нужно их понимать. Объяснял замполит просто, и Кузьма удивился, что этот человек, уже несколько лет не поднимавший в небо истребитель, все до тонкостей понимает в новом навигационном оборудовании.

— Вы и это знаете! — воскликнул Ефимков, когда Оботов стал говорить о том, какие возможны отклонения в показаниях прибора при пробивании облаков. — А для чего вам знать с такой глубиной? — Кузьма хотел сказать: «Вам, бывшему летчику», но запнулся.

— Вы собирались сказать — вам, которому не придется никогда летать? — будто угадал Оботов.

— Нет, я не совсем так, — густо покраснел Кузьма Петрович.

Подполковник спокойно посмотрел на скрытые под стеклом прибора стрелки.

— А как же можно иначе, — убежденно возразил он, — какое право я имею знать этот прибор, допустим, хуже вас? Пусть я не летаю, но изучать новую технику я должен больше других. Что же я за политработник, если не сумею ответить на вопрос любого офицера, который младше меня и по должности и по званию? Что тот подумает: «Ну и Оботов. Только и может политинформации да занятия по марксистко-ленинской подготовке проводить». Нет, Кузьма Петрович, учиться, учиться и учиться, иначе быть не может.

Замполит молча взял шапку, собираясь уходить. Потом, что-то вспомнив, постучал о стол указательным пальцем.

— Вот еще что, Кузьма Петрович! Помните, на занятии мы как-то вели речь о переходе количества в качество, и вы не могли назвать примера?

— Помню, — насторожился Кузьма.

— Вот вам убедительнейший пример из вашего личного жизненного опыта, ваш неудачный полет наперехват. Вы стали мало учиться, пренебрегли теорией. Вам казалось, что такой опытный офицер, как вы, может обойтись старыми практическими навыками. А новая техника требовала знаний, знаний и знаний. Вы не замечали, как происходили эти количественные изменения. А в один прекрасный день количество перешло в качество, в плохое качество. Скачок. Вы не сумели перехватить «синего».

— Да, это был ска-ачок! — Кузьма всей пятерней провел по волосам. — У меня этот скачок из головы не выходит!

— Вижу, — согласился замполит, — но вижу и другое: вы взялись за дело, и радуюсь этому особенно!

Оботов дружески потрепал Ефимкова по плечу.

— Эх, Кузьма Петрович! Отличный вы человек. Прямой, душевный, дело свое любите. Так надо к черту выбросить упрямство свое и самолюбие, как самолет-буксировщик сбрасывает простреленный конус. Я уверен, что в следующем тактическом полете вы себя покажете!

Ефимков быстро встал, двинулся к замполиту и чуть не обнял его в бурном порыве.

— Спасибо, товарищ подполковник, спасибо вам человеческое от всей души, что поддержали, — трубно заговорил он и покраснел. — Увидите, что Ефимков не только ошибки делает, но и исправлять их умеет.

Оботов ушел, а Кузьма еще долго повторял теоретические расчеты слепой посадки…


— Через неделю мы расстанемся, Боря, — сказала Наташа. Ее широко раскрытые глаза смотрели куда-то поверх Спицына, — должно быть, на дверь библиотеки, ее неплотно притворил за собой один из последних посетителей.

Шел уже десятый час. Библиотеку полагалось закрывать. Спицын смущенно перелистывал страницы восьмого тома Чехова. Он принес его сдавать, и Наташа уже вычеркнула книгу из формуляра, но томик еще продолжал лежать на столе, и пальцы лейтенанта переворачивали страницы.

— Значит, уезжаете?

— Через неделю.

Наташа бесцельно переложила с места на место зеленую ручку, подула на стол, хотя ни одной соринки на нем не было.

— Так скоро?

— Да.

Спицын вздохнул. Он не обладал счастливой способностью быстро сходиться с людьми, а с девушками был особенно робок и нескладен. Борис нередко завидовал Пальчикову: у того и речь бойкая и шутка всегда наготове. Даже с Наташей, а к ней его очень потянуло за эти дни, он был неразговорчивым. Сегодня одна из последних встреч. Скоро проходящий поезд заберет эту девушку и увезет далеко-далеко.

— Я вам напишу, обязательно напишу, — решительно сказал Спицын, — про то, как у нас тут в Энске жизнь пойдет. И про себя, и про Колю Пальчикова, и про всех. А вы ответите?

Наташа молча кивнула.

— Я буду радоваться каждой весточке, — загорелся Борис и покраснел оттого, что заговорил откровенно. — Правда, Москва большая — метро, парки, театры. Там у вас друзей найдется много.

— Они у меня теперь не только в Москве, — перебила Наташа.

Борис благодарно улыбнулся.

— Спасибо. Значит, помянете и меня вместе с нашим Энском.

— Вспомню, Боря, — тихо отозвалась Наташа, поправляя слегка растрепавшиеся волосы. — И прогулку под ночными звездами на лыжах вспомню и вашу готовность улететь на Луну.

У Спицына гулко заколотилось сердце. Он перестал листать книгу, отложил ее в сторону.

— Поставьте на полку, — попросил он.

— Давайте, — охотно согласилась Наташа и поспешно отнесла томик, словно он был помехой в их плохо завязывавшемся разговоре.

— Наташа, — заговорил лейтенант. — Знаете, я о чем подумал… Вот вы уедете и обещания своего не исполните.

— Какого?

— Вы обещали мне что-нибудь сыграть на пианино.

Наташа несмело тронула лейтенанта за рукав шинели.

— Хотите, сейчас? Клуб сегодня пустует, мы проберемся к пианино, как два заговорщика. Идет?

Узким коридором прошли они в пустой, полутемный зрительный зал. Пианино стояло на сцене. Туда нужно было подниматься по узким ступенькам.

Борис легко вскочил первым и протянул девушке руку.

— Осторожнее, здесь темно.

Как жалко, что до сцены всего шесть ступенек! Вот была бы лестница крутая, высокая — и он вел бы Наташу на самую вышину, заботливо, нежно. С неохотой Борис отпустил ее руку.

— Нет, подождите, — капризно произнесла девушка. — От меня отделаться не так просто. Вам еще придется подержать мою шубу…

— А вы не простудитесь, здесь холодно?

— Да что вы! Какой же музыкант, даже самый начинающий, играет в шубе!

Девушка сбросила шубку прямо ему на руки и осталась в черном шерстяном платье, еще больше подчеркивающем белизну ее лица, волос, рук. Спицын бережно принял шубу, сохраняющую тепло ее тела, и осторожно, на некотором отдалении, держал ее, словно эта была дорогая хрупкая вещь, способная при неосторожном обращении разбиться.

Скрипнула крышка инструмента. Наташа опустила на клавиши руки, откинула голову. И вот струны зазвенели.

Спицыну показалось — музыка пришла откуда-то издалека. Была она задумчивой, мягкой. Он представил: «Должно быть, так плещется море, тихо и спокойно, в ясное безветренное утро под лучами солнца, или журчит в камнях ручеек, или шелестит весенняя листва…»

Пальцы девушки то замедляли, то ускоряли бег, взлетали вверх над клавиатурой и, помедлив, опускались на нее вновь.

Но вот Наташа взяла несколько бурных аккордов. Они сильно раскатились по залу, на смену безмятежным, ласкавшим ухо звукам метнулась целая буря. Так бывает, когда небесные тучи с громом и молнией обрушиваются на землю потоками проливного дождя. Были здесь и гнев, и призыв, и борьба. Потом звуки стали слабеть. И вот все закончилось мягкой, замедленной мелодией, грустной и радостной в одно и то же время. Наташа оторвала руки от клавишей, тихо положила их на колени.

— Хорошо, Наташа, очень хорошо, — возбужденно похвалил Спицын. Музыка еще звенела в его ушах.

— Это мое собственное, — покраснев, призналась девушка.

Борис помог ей надеть шубку.

— Что-то мягкое и грозное, нежное и могучее. Это о природе?

— Не угадали. Это называется «Подвиг».

Лейтенант удивленно остановил на ней глаза.

— А содержание?

— Это еще набросок, — пояснила она смущенно, — настоящая музыка появится потом. Если, конечно, получится. А все это я памяти своего папы посвящаю. Вот послушайте и скажите, воспринимается содержание или нет… Тихое утро. Солнце всходит над степью, над лесом и над крышами маленькой деревеньки. Но почему в этой деревеньке от околицы до околицы слышен плач? Это фашисты сгоняют детей в школу, чтобы запереть их там и поджечь здание… Один шустрый парнишка вырывается из толпы и бежит в сторону наших траншей. Свистят пули ему вдогонку, злобно ухает миномет. Но мальчик переходит линию фронта. Вот он у командира батальона. Сомкнув шершавые от ветра губы, в суровом молчании слушает его командир батальона. «Атаковать деревню!» — приказывает он. И вот мчатся вперед танки, бегут следом за ними советские автоматчики. Батальон ворвался в деревню. Штыками и прикладами бьют воины гитлеровцев. Командир вбегает на порог школы и распахивает дверь. «Дети, вы спасены!» — кричит он запертым в доме ребятам, но в эту последнюю минуту падает, насмерть сраженный вражеской пулей. Он лежит на пороге школы с рукой, простертой вперед. Кончился бой. И опять над лесом и степью голубеет небо и светит солнце. Спасенные дети проходят мимо павшего героя, и каждый из них кладет ему на гимнастерку букетик полевых цветов. Дети остались жить. Их путь — к счастью! Вот и все, Боря, — закончила взволнованно Наташа. — Ну как, вам… понравилось? Только вы по-честному…

— Не знаю, Наташа, — развел лейтенант руками, — мне понравилось. Но, если по-честному, я бы на вашем месте сделал более строгим начало. У вас оно слишком мирно звучит и тихо, а ведь действие происходит на войне.

— Я подумаю, — отозвалась девушка. — Пожалуй, вы верно заметили.

Застегивая верхнюю пуговицу шубки, она дружески смотрела на летчика.

— Знаете что, Наташа, — смущенно сказал Спицын, — завтра я и Мочалов поднимаемся первыми, и как раз когда вы открываете библиотеку. Это я вам по секрету.

— Мне бы хотелось увидеть, как вы полетите. Только как я узнаю, на каком самолете вы, а на каком Мочалов?

Спицын задумался, наморщив по-детски лоб, потом радостно махнул рукой.

— Мы будем набирать высоту горкой, это подниматься вверх резко, как бы свечой. Знаете?

— Знаю.

— Так вот, я в это время «бочку» крутану.

— Ой, как здорово! — девушка поднесла к его вздернутому носу указательный палец и слегка погрозила. — А потом вы не сможете меня проводить, потому что будете на гауптвахте. Нет, не согласна.

Лицо Бориса расцвело в улыбке.

— За два года службы в Энске это будет мое единственное нарушение. Ну, поругают. А я ведь это для вас специально.

— Не знаю, как и быть, — успокаиваясь, ответила девушка, — а когда вы будете взлетать? — По озорному огоньку, затеплившемуся в глазах Наташи, было видно, что дерзкое предложение Спицына ей по душе.

Из клуба вышли вместе и попрощались, расставаясь, весело…


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ | Летчики | ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ