home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 1

Переплетенный в кожу том, ничего особенного. Любой историк, будь он человеком, не усмотрел бы никакой разницы между этим томом и прочими старинными фолиантами Бодлианской библиотеки Оксфорда,[1] однако я сразу поняла, что с ним что-то не так.

В читальном зале Герцога Хамфри в этот сентябрьский вечер было пусто, и заявки выполнялись быстро: летний наплыв посетителей миновал, лихорадка осеннего семестра еще не грянула. Тем не менее я удивилась, когда Шон за абонементом заговорщицки шепнул:

— Ваши манускрипты прибыли, доктор Бишоп. — Он отряхнул свитер от пыли веков, и песочная прядка упала ему на лоб.

— Спасибо. — Я беззастенчиво превышала допустимое для одного заказа количество книг, и Шон уже больше недели мне в этом потворствовал. На последнем году моей докторантуры мы с ним частенько сиживали в баре с розовыми стенами по ту сторону улицы. — И перестань называть меня доктором Бишоп. Мне все время кажется, что ты обращаешься к кому-то другому.

Он с ухмылкой подвинул мой заказ по старому дубу. Каждая из иллюстрированных алхимических рукописей лежала в защитной картонной папке.

— А, вот еще одна. — Шон извлек из подъемника толстую книгу в пятнистом переплете телячьей кожи. Тонкая золотая оправа его очков сверкнула при свете неяркой бронзовой лампы, приделанной к полке. — Ее давно не спрашивали — надо пометить, чтобы и ее поместили в папку.

— Напомнить тебе?

— Не надо. Уже внес в память. — Шон постучал себя по лбу.

— Видно, она у тебя организована лучше моей.

Шон дернул бланк заказа, застрявший под переплетом.

— Смотри, не пускает.

Привычную тишину зала нарушили приглушенные голоса.

— Слышал? — Я оглянулась.

— Что именно?

Тонкая золотая каемка по краям страниц не объясняла излучаемого книгой радужного сияния. Я сморгнула.

— Да так, ничего. — Я потянула книгу к себе и тут же ощутила покалывание в пальцах. Шону наконец удалось вытащить бланк. Я взяла в руки всю стопку, придерживая ее подбородком. В запахи карандашной стружки и воска для натирки полов вторгся новый загадочный аромат.

— Диана, ты себя хорошо чувствуешь? — забеспокоился Шон.

— Да, просто устала немного. — Я быстро пошла через самую древнюю, относящуюся к пятнадцатому веку часть зала, мимо поцарапанных елизаветинских столов с тремя книжными полками сверху. Готические окна между ними привлекали внимание читателя к потолочным сводам. Там блистал яркими красками с позолотой университетский герб — три короны и открытая книга — и повторялся девиз «Господь — мой свет».

Во всем зале, кроме меня, в пятницу вечером находился один-единственный человек — Джиллиан Чемберлен, тоже американка. Она была классицисткой, преподавала в Брин-Море[2] и сейчас корпела над папирусами, переложенными листами стекла. Я прошла мимо, стараясь не смотреть на нее, но поскрипывание старых половиц выдало меня.

Я почувствовала на себе ее взгляд — взгляд другой ведьмы.

— Диана? — окликнула она из полумрака.

Я остановилась, подавив вздох.

— Привет, Джиллиан. — Я стала так, чтобы не показывать ей мои книги.

— Что будешь делать на Мейбон?[3] — Джиллиан приглашала меня провести время с «сестрами» всякий раз, когда я бывала в Оксфорде. Теперь, когда до праздника осеннего равноденствия оставалась всего пара дней, она удвоила усилия приобщить меня к местному шабашу.

— Работать, — кратко ответила я.

— Тут есть очень милые ведьмы, — с укором произнесла Джиллиан. — Тебе непременно надо присоединиться к нам в понедельник.

— Спасибо, я подумаю. — Мои ноги уже двигались к Селден-Энду, крылу восемнадцатого века, расположенному под прямым углом к главному залу. — Особенно на меня не рассчитывай — готовлю доклад к конференции. — Тетя Сара предупреждала меня, что одна ведьма другую нипочем не обманет, но попытаться-то можно.

Джиллиан, пробормотав нечто утвердительное, продолжала следить за мной.

Вот и мое любимое место напротив высоких сводчатых окон. Мне хотелось поскорей скинуть книги на стол и вытереть руки, но я поборола искушение и положила их осторожно, с подобающим возрасту пиететом.

Рукопись, зажавшая бланк заказа, лежала на самом верху. На ее корешке был отштампован золотом герб Элиаса Ашмола, коллекционера и алхимика семнадцатого столетия; его книжное собрание поступило в библиотеку из музея[4] в девятнадцатом веке. Ниже герба значился номер — 782.

Потрогав бурый кожаный переплет, я тут же отдернула ладонь, но сделала это недостаточно быстро. По рукам и плечам побежали мурашки, мышцы шеи и спины напряглись. Это ощущение вскоре миновало, но на смену ему пришла пустота, чувство несбывшегося желания. Потрясенная, я отшатнулась от стола.

Даже с безопасного расстояния книга бросала мне вызов, угрожая разрушить стены, которыми я отгородила себя как ученого от себя как последней ведьмы в роду Бишопов. Ради честно заработанной докторской, хорошей должности и перспектив на будущее я отреклась от фамильного наследия — жизнь, которую я себе создала, опиралась на здравый смысл и мои способности, а не на предчувствия и заклинания. В Оксфорде я намеревалась завершить один исследовательский проект и опубликовать свои изыскания с солидным справочным аппаратом, без всяких тайн. Ведьминскому шестому чувству в этой работе места не было.

Тем не менее один из заказанных мной алхимических манускриптов проявлял все признаки сверхъестественной силы, и я просто не могла этого игнорировать. Руки у меня чесались открыть книгу и узнать наконец, в чем дело, но еще более сильный импульс приказывал не спешить и подумать, чем вызвано мое любопытство: чисто академическим интересом или тем, что я родилась ведьмой?

Я глубоко вдохнула в себя библиотечный воздух и закрыла глаза, надеясь обрести ясность. Бодли всегда была для меня святилищем, никаким боком не связанным с Бишопами. Потом зажала дрожащие руки под мышками и уставилась в густеющих сумерках на «Ашмол-782».

Моя мать разгадала бы эту загадку сразу же, инстинктивно. Почти все Бишопы были одаренными чародеями, но Ребекка и среди них выделялась — так говорили все. Способности у нее проявились рано: в старших классах она уже переколдовывала большинство старших товарок по шабашу. Ее отличали глубокая интуиция, провидческий дар и дьявольски ясное понимание людей и событий. Сара, ее младшая сестра и моя тетка, тоже была талантлива, но практиковала больше по части традиционных зелий и чар.

Мои коллеги-историки, разумеется, ничего об этом не знали, но в городе Мэдисон, штат Нью-Йорк, где я жила у Сары с семилетнего возраста, всем и каждому было известно, кто такие Бишопы. Наши предки переехали туда из Массачусетса после Войны за независимость. Тогда прошло уже больше ста лет с тех пор, как Бриджит Бишоп казнили в Сейлеме,[5] но дурная слава сопровождала семью повсюду. Бишопы очень старались доказать новым мэдисонским соседям, что ведьмы приносят одну только пользу — и лечат, и погоду предсказывают. Со временем они пустили корни достаточно глубоко, чтобы стойко выдерживать неизбежные вспышки страха и суеверия.

Но мать всегда тянуло за пределы безопасного Мэдисона. Для начала она отправилась в Гарвард, где встретила молодого Стивена Проктора. Он тоже происходил из старого чародейского рода и тоже мечтал оторваться от семейных традиций и Новой Англии. Ребекка и Стивен были очаровательной парой: мать, чисто по-американски открытая, приятно дополняла более старомодного и чопорного отца. Они стали антропологами и с головой погрузились в чужие культуры и верования, сочетая страсть к науке с глубокой любовью друг к другу. Обеспечив себе прочные академические позиции — Ребекка в своей альма-матер, отец в Уэлсли,[6] — оба уехали из страны и обосновались в Кембридже.

Мои детские воспоминания, хотя и немногочисленные, обладают необычайной яркостью. Вельветовые локти отца, пахнущие ландышем духи матери. Звон бокалов в пятницу вечером, когда они, уложив меня спать, ужинали вдвоем при свечах. Сказки, которые мама рассказывала мне на ночь, стук коричневого отцовского кейса, бросаемого на пол у входной двери.

Почти все дети помнят о своих родителях нечто подобное, но у меня есть и другие воспоминания. Мама, похоже, никогда не стирала, но моя одежда всегда была чистой и аккуратно сложенной. Разрешение на экскурсию в зоопарк, забытое дома, вдруг появлялось на моей парте само собой. В каком бы состоянии ни был отцовский кабинет, когда я приходила поцеловать папу перед сном (обычно он выглядел, как после взрыва), утром там воцарялся образцовый порядок. В детском саду я спросила маму моей подружки Аманды, зачем она моет посуду водой и мылом — достаточно ведь сложить ее в раковину, щелкнуть пальцами и немного над ней пошептать. Миссис Шмидт посмеялась моим фантазиям, но все же задумалась: я это видела по глазам.

В тот же вечер родители объяснили мне, что о нашем домашнем волшебстве не следует рассказывать посторонним. Людей гораздо больше, чем чародеев, и они нас боятся, сказала мама — а сильнее страха ничего нет на свете. Я тогда умолчала, что тоже боюсь волшебства, особенно маминого.

Днем мама ничем не отличалась от любой кембриджской матери — не слишком ухоженная, довольно бестолковая, умученная работой и домом. Белокурые волосы она носила по моде взлохмаченными, но одевалась, как в каком-нибудь 1977-м: длинные широкие юбки, брюки и рубашки на размер больше, чем надо, мужские куртки и блейзеры. Всю эту имитацию Энни Холл она скупала в дешевых бостонских магазинах; на улице или в очереди супермаркета никто не взглянул бы на нее дважды.

Но дома, задернув шторы и заперев дверь, мама преображалась. Движения из судорожных становились уверенными; она прямо-таки плыла по дому, напевала, подбирала с полу игрушки и книжки, и лицо ее светилось неземной красотой.

В такие минуты от нее нельзя было отвести глаз.

«В маме спрятана петарда», — подшучивал папа. Но я уже знала, что петарды не просто пускают яркие звезды — они могут и напутать.

Однажды вечером, когда отец читал лекцию, мать решила почистить серебро и вдруг загляделась в стоявшую на столе чашу с водой. Там клубился туман, наполняя комнату фантастическими фигурами. Диковинные существа взбирались по занавескам, прилипали к потолку. Я смотрела на них, раскрыв рот, и звала маму, но она не могла оторваться от чаши. В конце концов одна из фигур, получеловек-полузверь, подобралась совсем близко и ущипнула меня — лишь тогда мать вышла из транса. Красные искры, которые посыпались из нее, разогнали призраков. Отец, вернувшись, сразу почувствовал в доме запах паленых перьев, забеспокоился и нашел нас с мамой обнявшимися в постели. Мать при виде его залилась покаянными слезами. С тех пор наша столовая всегда внушала мне страх.

Чувство защищенности окончательно покинуло меня в семь лет, когда родители уехали в Африку и там погибли.

Я потрясла головой и вновь сосредоточилась на стоящей передо мной дилемме. Рукопись, лежа на столе в круге света от лампы, взывала к чему-то темному и запутанному во мне. Гладкая кожа обложки снова кольнула мне пальцы. Когда-то, просматривая бумаги в кабинете отца, я уже испытала нечто подобное.

Решительно отвернувшись от загадочного тома, я стала искать список алхимических текстов, подготовленный мной в Нью-Хейвене. Он нашелся в куче черновиков, бланков заказа, рецептов, карандашей, ручек и прочего. Против каждого текста значился шифр, присвоенный бодлианским библиотекарем. «Антропология, или Описание двух начал Человека: анатомического и психического», — говорилось в аннотации к «Ашмолу-782». Содержание, как и в большинстве изучаемых мной работ, было почти невозможно определить по заглавию, а эту книгу, собственно, и открывать было незачем. Тетя Сара всегда проверяла свою почту на ощупь. Если в конверте лежал нежелательный счет, она его попросту не вскрывала и притворялась потом, что о задолженности за электричество слышит впервые.

Золотые циферки на корешке подмигнули мне.

Я села и призадумалась, как же мне с этим быть. Открыть книгу, как будто я самый обычный историк? Или оставить ее и уйти?

Сара повеселилась бы, увидев меня сейчас. Она всегда говорила, что мои попытки держаться подальше от магии — полная ерунда, хотя я после смерти родителей только это и делала. Все ведьмы, бывшие на поминках, искали во мне черты Бишопов и Прокторов, гладили по голове и предрекали, что очень скоро я займу место матери в их общине. Некоторые говорили при этом, что моим родителям не следовало жениться.

«Слишком большая сила, — шептали они, думая, что я их не слышу. — Они привлекли бы к себе внимание, даже и не занимаясь древними культами».

Этого мне хватило, чтобы обвинить в смерти родителей их сверхъестественные способности и попробовать жить по-другому. Повернувшись спиной ко всему, что имело отношение к магии, я занялась тем же, что все девочки моего возраста — верховая езда, мальчики, романы для юношества. Таким образом я надеялась затеряться среди простых смертных. В переходном возрасте я страдала депрессией, но немагический доктор заверил тетю, что это вполне нормально.

Сара ничего ему не сказала о голосах, о моей привычке брать телефонную трубку за минуту до звонка, о том, как она в полнолуние ограждает чарами все окна и двери, чтобы предотвратить мои лунатические уходы в лес. Не сказала, что стулья в доме укладываются в пирамиду, когда я злюсь, и рушатся на пол, когда злость проходит.

В тринадцать лет тетя стала учить меня азам колдовской науки, чтобы отвести в это русло хотя бы часть моей силы. Бесконтактное зажигание свечек, зелья от прыщей — обычный начальный курс ведьмы-подростка. Свечки у меня не зажигались, зелья выкипали, а пройти тесты и выяснить, перешел ли ко мне материнский дар ясновидения, я упорно отказывалась.

По мере успокоения гормонов голоса, спонтанные возгорания и прочие явления тоже начали проходить. Я все так же отказывалась приобщаться к семейному бизнесу. Тетя, побаиваясь необученной ведьмы в доме, отправила меня, к общему облегчению, в Мэн, в колледж. Типичная история, если не считать колдовской ее части.

Из Мэдисона меня гнали в основном интеллектуальные побуждения — я всегда опережала своих ровесников, с ходу запоминала учебники благодаря фотографической памяти и выдавала на контрольных нужные результаты. Обнаружив, что в школе вполне можно обойтись и без магического наследия, я проскочила за год пару последних классов и поступила в колледж шестнадцати лет.

Поначалу я попробовала себя на театральном факультете. Меня увлекали костюмы и тексты пьес, переносящие актера в другое время и место. Профессора сразу же начали ставить меня в пример как образцовую студентку, которой игра позволяет преобразиться в совершенно другую личность. Первые намеки на то, что этим я обязана не только актерскому дару, проявились в роли Офелии. Как только я ее получила, волосы у меня немедленно отросли до пояса. Я часами просиживала у местного озера, притягиваемая его сверкающей гладью, и мои косы ниспадали до самой воды. Мальчик, игравший Гамлета, поддался иллюзии. У нас случился страстный, хотя и мимолетный роман. Я потихоньку сходила с ума, заражая этим весь актерский состав.

Премьера стала событием, это да, но каждая моя новая роль была сопряжена с какой-то проблемой. Когда мне дали Аннабеллу в пьесе Джона Форда[7]«Жаль, что она блудница», положение сделалось совсем уж невыносимым. Ухажеры (не только люди, иные тоже) бегали за мной по всему кампусу. После финального падения занавеса они никуда не ушли, и стало предельно ясно, что с драмой пора завязывать. Не зная и не желая знать, сколько в моей игре от магии, я сделала короткую стрижку, а топы и юбки-клеш сменила на униформу будущего юриста: черные водолазки, защитного цвета брюки и ботинки на низком каблуке. Избыток энергии я вымещала в спорт.

После театрального я стала искать профессию, не уступающую ни пяди колдовским генам. Для математики мне недоставало точности и терпения, на биологии я ни один опыт не довела до конца.

В конце второго курса канцелярия потребовала, чтобы я наконец выбрала что-нибудь, если не хочу задержаться на пятый год — и тут благодаря летней английской программе мне подвернулась возможность уйти еще дальше от всего бишоповского. Я влюбилась в Оксфорд, в утренний свет его тихих улиц. Курс истории включал в себя жизнеописания королей с королевами, и единственные слышные мне голоса доносились из книг, написанных в шестнадцатом-семнадцатом веке. Их вполне можно было приписать величию английской литературы. А лучше всего было то, что никто здесь меня не знал, и никакие ведьмы, если они даже присутствовали тем летом в городе, не приставали ко мне. Вернувшись домой, я выбрала историю своей специальностью, прошла все полагающиеся курсы в рекордное время и в двадцать лет окончила колледж с отличием.

Взявшись писать докторскую, я из всех возможных вариантов предпочла Оксфорд. Темой моих исследований стал период, когда наука начала вытеснять магию, и астрология вкупе с охотой за ведьмами понемногу уступала законам Ньютона. Поиск рационального и отказ от сверхъестественного, характерные для того времени, отражали мою внутреннюю борьбу. Черта, проведенная мной между собственными разумом и наследственностью, стала еще отчетливее.

Тетя Сара фыркнула, услышав, что предметом моей диссертации будут химики семнадцатого столетия. Ярко-рыжие волосы служили хорошей вывеской ее буйному нраву и острому языку. Будучи ведьмой прямой и здравомыслящей, она завладевала аудиторией, как только входила. Мэдисонское общество призывало ее на помощь в случае больших и малых городских кризисов. Наши с ней отношения сильно улучшились, когда она перестала потчевать меня ежедневными наблюдениями по части слабости и непостоянства людской натуры.

Впрочем, она и за сотни миль не преминула мне сообщить о смехотворности моих попыток отречься от магии.

«Эта наука в свое время называлась у нас алхимией, и магии в ней было хоть отбавляй».

«Неправда, — горячо возразила я, стремясь доказать ей, что интерес в этом деле у меня чисто научный. — Сила алхимии в экспериментах, а не в поисках волшебного эликсира, превращающего свинец в золото и делающего человека бессмертным».

«Как скажешь — но ты, желая сойти за человека, выбрала странный путь».

Получив степень, я стала активно бороться за место в Йеле, более английском, чем сама Англия. Меня предупреждали, что успеха я вряд ли добьюсь, но я накатала две книжки, получила кучу премий, заработала несколько грантов и пробилась-таки, куда мечтала.

Что еще важнее, ни один человек на факультете, даже специалисты по раннеамериканской истории, не связывали моей фамилии с первой женщиной, казненной за колдовство в Сейлеме в 1692 году. Защищая заработанную тяжким трудом автономию, я с корнем удалила магию из своей жизни. Без исключений, конечно, не обходилось: пришлось, например, использовать одно из Сариных заклинаний, когда стиральная машина чуть не затопила мою квартиру на Вустер-сквер. Нет совершенства в природе.

Вспомнив об этой своей погрешности, я затаила дыхание, взяла рукопись обеими руками и положила в лоток, предназначенный для работы с редкими книгами. Решение было принято: отнестись к рукописи «Ашмол-782» как серьезный ученый. Описать ее содержание, игнорируя жжение в пальцах и странный запах. После этого, я со всей профессиональной объективностью рассмотрю вопрос, стоит заниматься этой книгой далее или нет. Дрожащими руками я расстегнула медные застежки на переплете.

Книга тихонько вздохнула.

Я оглянулась через плечо. В зале по-прежнему было пусто и тихо, только часы в углу тикали.

Не собираясь упоминать о таинственном вздохе, я открыла новый файл в своем ноутбуке. Знакомое действие, совершаемое мной в сотый, если не в тысячный раз, успокаивало не меньше, чем галочки в книжном списке. Я напечатала номер, заглавие, подробно описала размер и фактуру переплета.

Оставалось только открыть фолиант.

Переплет, несмотря на откинутые застежки, сопротивлялся, точно приклеенный. Тихо выругавшись, я приложила к нему ладонь, чтобы он мог со мной познакомиться. Класть руку на книгу — еще не магия. После привычного покалывания, сходного с ощущением, какое бывает при взгляде кого-то из ведьм, книга перестала напрягаться и раскрылась легко.

Первый лист был чистым. На втором, пергаментном, рукой Ашмола было проставлено «Антропология, или Описание двух начал Человека». Его круглые буквы были знакомы мне, как собственный почерк. «Анатомического и психического» добавили позже, карандашом. Этот почерк я тоже знала, но пока не могла определить, чей он. Потрогать надпись значило бы нарушить библиотечные правила, да и как задокументируешь добытую таким путем информацию? Я внесла в компьютер «чернила и карандаш, разный почерк», а также предполагаемые даты обеих надписей.

Эта пергаментная страница, необычайно тяжелая, как раз и была источником волновавшего меня запаха. От нее пахло не просто древностью, но чем-то мускусным, обветшалым, трудноопределимым. Следующие три страницы, как я сразу заметила, были вырезаны.

Ну, тут по крайней мере ничего трудного. «Не менее трех листов удалено с помощью линейки и бритвы», — набила я и заглянула под корешок, но не сумела определить, на месте ли остальные страницы. При этом я уткнулась в пергамент чуть ли не носом, особенно остро почувствовав его силу и аромат.

Сразу после вырезанных страниц шла иллюстрация — младенец женского пола в стеклянном сосуде. В одной ручонке серебряная роза, в другой золотая. На ногах крылышки, с длинных черных волос падают красные капли. Чернильная, с сильным нажимом подпись объясняла, что это философское дитя, аллегорическое изображение важнейшей стадии в создании философского камня — химической субстанции, приносящей владельцу здоровье, богатство и мудрость.

Яркие краски на удивление хорошо сохранились — художники тех времен подмешивали в них толченые камни, в том числе драгоценные, — а рисунок делал подлинный мастер. Я подсунула под себя руки, борясь с искушением прикоснуться к нему.

В деталях художник, несмотря на весь свой талант, явно ошибся. Горло сосуда должно быть направлено вверх, а не вниз, самого же ребенка полагалось бы нарисовать наполовину черным, наполовину белым в знак того, что это гермафродит. Философское дитя всегда изображали с мужскими гениталиями и женской грудью — или, на худой конец, с двумя головами.

По алхимическим иллюстрациям, аллегорическим и крайне замысловатым, я пыталась понять, систематизировали ли алхимики свои наблюдения в дни, когда периодической таблицы элементов еще не существовало. Луна, к примеру, почти всегда представляла серебро, солнце — золото. Химическое соединение того и другого изображалось как брачный союз. Позднее картинки уступили место словам, а слова, в свою очередь, химическим формулам.

Эта конкретная рукопись вызывала сомнения в том, что алхимиками руководила хоть какая-то логика. В каждой иллюстрации содержалось не меньше одной крупной ошибки, а сопроводительный текст, могущий внести ясность, отсутствовал.

В поисках хоть чего-нибудь совпадающего с моими познаниями я повернула лампу, сфокусировав свет. Кажется, тут видны следы букв?

С величайшей осторожностью я перевернула страницу и увидела слова, сотни слов, различимых только при хорошем освещении и правильном ракурсе.

Вот так-так!

Выходит, мой «Ашмол-782» — палимпсест, рукопись внутри рукописи. Когда-то писцы за недостатком пергамента тщательно смывали старые книги и записывали новый текст на освободившемся месте. Вернуть жизнь старым призрачным строчкам могли только ультрафиолетовые лучи.

Эту рукопись, однако, никакой ультрафиолет не взял бы: ее не смыли, а спрятали каким-то магическим способом. Но кому могло понадобиться заколдовывать алхимический текст, который и без того очень трудно расшифровать даже специалистам?

Отвлекшись от мельтешащих нечитабельных букв, я записала в компьютере: «Сплошные загадки. Заголовки пятнадцатого — семнадцатого веков, изображения большей частью пятнадцатого (источники, возможно, и старше?). Бумажные и пергаментные листы перемешаны. Чернила черные и цветные, последние необычайно высокого качества. Иллюстрации хорошо выполнены, но многие детали неправильны или отсутствуют вовсе. Они изображают создание философского камня и алхимические концепции: сотворение, смерть, воскрешение и трансмутацию. Ошибочная копия более раннего манускрипта? Одна аномалия на другой».

Мои пальцы застыли на клавишах.

Если новая информация расходится с уже имеющимся массивом данных, ученые либо отбрасывают это новое, угрожающее взлелеянным ими теориям, либо фокусируются на разгадке тайны как лазер. Я скорее всего выбрала бы второй вариант, но магическая природа книги склоняла к первому.

В случае колебаний ученые обычно откладывают решение.

«К этой книге, возможно, придется вернуться еще раз», — трусливо допечатала я и осторожно закрыла том. Магия продолжала жужжать внутри, особенно возле застежек.

Ну, хоть закрыла без проблем… уже хорошо. Меня тянуло погладить кожу, но я удержалась, как раньше удерживалась от прикосновения к иллюстрациям. Нельзя претендовать на большее, чем может узнать из этой книги обычный историк.

Тетя Сара всегда говорила, что магия — это дар. Если так, то я соединена невидимыми нитями со всеми прежними ведьмами Бишоп. За то, чтобы вступить в свои наследственные права и овладеть сокровенным ведьминским ремеслом, каждый платит определенную цену. Раскрыв «Ашмол-782», я разрушила стену между мной-ведьмой и мной-ученым, но теперь снова вернулась за барьер и твердо намеревалась остаться на немагической его стороне.

Я закрыла компьютер, собрала бумаги, уложила книги в стопку, поместив «Ашмол-782» в самый низ. Джиллиан, к счастью, на месте не было, хотя ее стол остался неубранным — решила, вероятно, поработать еще и вышла на чашку кофе.

— Закончила уже? — спросил Шон.

— Не совсем. Три верхних хотела бы оставить на понедельник.

— А четвертую?

— С ней все. — Я подвинула к нему стопку книг. — Можешь отправлять обратно в хранилище.

Шон положил книгу сверху на весь прочий возврат и проводил меня к лестнице. За спиной у меня включился конвейер, уносящий загадочный том в недра библиотеки.

Я чуть было не остановила Шона, но в последний момент удержалась.

У самого выхода на улицу воздух сгустился, как будто библиотека не хотела меня отпускать. Сгустился и замерцал, словно страницы колдовской книги. Меня пробрала невольная дрожь, волоски на руках поднялись дыбом. Здесь только что произошло какое-то волшебство.

Я повернулась было опять к читальному залу Герцога Хамфри, но устояла и решительно вышла вон, сказав себе: пустяки.

Ты уверена? — шепнул долго подавляемый голос.


АННОТАЦИЯ | Манускрипт всевластия | ГЛАВА 2