home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 5

После обеда, сев на диван у нерастопленного камина, я включила свой ноутбук. Зачем ученому такого масштаба, как Клермонт, понадобилась алхимическая рукопись? Понадобилась настолько, что он весь день просидел в библиотеке наискосок от ведьмы, читая чьи-то старые записи о морфогенезе? Я откопала в кармане сумки его визитную карточку и прислонила к экрану.

В Интернете, продравшись сквозь новости о нераскрытом убийстве и неизбежные баннеры социальных сайтов, я нашла сразу несколько упоминаний о нем: факультетская веб-страница, статья из Википедии, отсылки к другим членам Королевского общества.

Я кликнула на факультет. Так-так. Мэтью Клермонт принадлежал к тем профессорам, которые не выставляют в Сети никаких сведений о себе, даже академического характера. На веб-сайте Йеля можно найти информацию, в том числе и адресную, практически о каждом профессоре, но в Оксфорде частная жизнь, видимо, охраняется куда строже. Неудивительно, что у них вампиры работают.

О его работе в больнице не упоминалось вообще. Я набрала в поиске «Неврологический центр Джона Рэдклиффа». На сайте не было ни единой фамилии — только длинный перечень того, чем они там занимаются. Продираясь сквозь медицинские термины, я в конце концов обнаружила Клермонта на странице, посвященной «лобной доле». Только фамилию, ничего больше.

Википедия и сайт Королевского общества тоже не помогли. Чтобы узнать нечто, помимо того, о чем говорилось на главной странице последнего, требовался пароль. Ни его, ни имя пользователя я подобрать не сумела, и мне заблокировали доступ после шестой неудачной попытки.

Раздосадованная, я запустила поиск в научных журналах.

Есть!

В Интернете Мэтью Клермонт присутствовал лишь номинально, зато в научной периодике активно публиковался. Рассортировав полученные результаты хронологически, я получила картину его интересов в науке. Но торжество мое длилось недолго: картин было целых четыре.

Первая картина, вернее линия, относилась к функциям мозга. Здесь я далеко не все понимала, но сделала вывод, что Клермонт завоевал себе репутацию исследованиями лобной доли большого мозга, отвечающей, по его мнению, за человеческие импульсы и желания. Он сделал несколько важных открытий в области отложенного вознаграждения, опираясь на префронтальную кору. Я открыла новое окно и посмотрела на схеме, о какой части мозга шла речь.

Говорят, что жизнь в науке — не что иное, как завуалированная автобиография. У меня участился пульс. Клермонт, будучи вампиром, должен был кое-что понимать в отложенном вознаграждении.

Вторая линия резко сворачивала от головного мозга к волкам — норвежским, если точнее. Их он, по-видимому, изучал в полярные ночи — для вампира это не проблема, учитывая температуру его тела и способность видеть в темноте. Я попыталась представить его на снегу, одетым в парку, с блокнотом в руках. Не получилось.

После волков начались первые упоминания о крови.

В Норвегии вампир стал распределять кровь волков по семейным и наследственным группам. Он выделил четыре клана — три аборигенские и четвертый, родоначальник которого пришел из Швеции или Финляндии. Волки из разных стай, согласно заключению Клермонта, спаривались на удивление часто, обмениваясь генетическим материалом и обеспечивая эволюцию вида.

В настоящее время Клермонт отслеживал наследственные признаки как у других видов животных, так и у человека. Многие из его недавних публикаций были чисто техническими — он делился методами окрашивания образцов и работы со старой ломкой ДНК.

Я запустила руку в волосы и подергала, надеясь таким образом улучшить кровообращение и стимулировать усталые клетки мозга. Разве может ученый провернуть столько работы в таком количестве дисциплин? На одно только приобретение квалификации жизни не хватит — человеческой жизни, конечно…

Вампиру проще, у него много десятилетий в запасе. Сколько по-настоящему лет Мэтью Клермонту, который выглядит на тридцать с хвостиком?

Я заварила свежий чай, откопала в сумке мобильник, набрала номер.

В ученых хорошо то, что телефон у них всегда при себе и отвечают они, как правило, уже на втором гудке.

— Кристофер Робертс.

— Привет, Крис, это Диана Бишоп.

— Диана! — приветливо откликнулся он. Где-то рядом негромко играла музыка. — Я слышал, твоя книга опять получила премию. Поздравляю!

— Спасибо. — Я поерзала на стуле. — Для меня это была неожиданность.

— А для меня нет. Обалденная книжка. Как твой доклад, кстати? Уже написан?

— Где там, и близко нет. — Вот чем мне следует заниматься, а не выслеживать в Интернете вампиров. — Извини, что отрываю… есть у тебя минутка?

— Конечно. — Он крикнул кому-то, чтобы убавили звук — никакого эффекта. — Погоди, я сейчас. — Приглушенные звуки и тишина. — Ну вот, так-то лучше. Молодежь просто бурлит энергией в начале семестра.

— Она всегда бурлит, Крис. — Мне стало немного грустно из-за того, что я уже не студентка.

— Полагаюсь на твое мнение. Ну, в чем проблема?

Мы с Крисом начали преподавать в Йеле одновременно. Штатная должность ему, как и мне, не светила, однако он обскакал меня на год, заработав стипендию Макартура за блестящую работу по молекулярной биологии.

Когда я нахально позвонила ему спросить, почему алхимики всегда описывают две нагреваемые в перегонном кубе субстанции как ветви одного дерева, он не стал строить из себя гения. Никто на всем химическом факультете не хотел мне помочь, а он отрядил двух аспирантов собрать нужный материал и пригласил меня на воссоздание эксперимента. Понаблюдав, как серое месиво в колбе распускается в красное дерево с сотнями веток, мы стали друзьями.

Набрав воздуха, я сказала:

— Я тут на днях познакомилась кое с кем…

Крис, годами знакомивший меня с товарищами по тренажерному залу, издал радостный вопль.

— Не то, что ты думаешь. Он ученый.

— Клево. Как раз сгодится, чтобы наладить твою личную жизнь.

— Кто бы говорил. Ты во сколько вчера ушел из лаборатории? И потом, в моей жизни один клевый ученый уже имеется.

— Ты тему-то не меняй.

— В Оксфорде мы с ним все время сталкиваемся. Он здесь, похоже, большая шишка. — Я скрестила пальцы — ничего, это ведь почти правда. — Мне не все понятно в его деятельности, одно с другим как-то не сходится.

— Не говори только, что он астрофизик. В физике я слабоват, ты же знаешь.

— Тоже мне гений.

— Моя гениальность не охватывает карточные игры и физику. Фамилию попрошу. — Крис старался быть терпеливым, но рядом с ним все кажутся тормозами.

— Мэтью Клермонт. — Его имя застряло у меня в горле, как запах гвоздики вчерашним вечером.

— Отшельник-невидимка? — присвистнул Крис. Мои руки покрылись мурашками. — Ты что, околдовала его?

Крис не знал, что я ведьма, и слово «околдовала» употребил чисто случайно.

— Ему понравилась моя работа о Бойле.

— Ты наставляешь на него свои прожектора, синие с золотом, а у него на уме закон Бойля? Он же не монах все-таки. Кстати, он в самом деле большая шишка.

— Правда?

— Ну да. Феномен вроде тебя — начал публиковаться еще докторантом. Причем писал не лажу какую-нибудь, а такое, что ученому со степенью впору.

Я сверилась со своими заметками в казенном желтом блокноте.

— Про нейронные механизмы и префронтальную кору?

— Домашнее задание сделала, молодец, — одобрил Крис. — За его ранними публикациями я не очень следил, он меня больше интересует как химик, но работы о волках вызвали большой шум.

— Почему?

— Он столько знал о выборе ими мест обитания, формировании социальных групп и спаривании, как будто сам волком был.

— Может, так оно и есть. — Реплика, задуманная как непринужденная, вышла завистливой и резковатой.

Мэтью Клермонту сверхъестественные способности почему-то не мешали делать карьеру. У меня появилась уверенность, что уж он-то непременно потрогал бы иллюстрации в «Ашмоле-782».

— Это было бы самое легкое объяснение, — Крис не обратил внимания на мой тон, — но поскольку он не волк, остается признать, что он очень талантлив. Именно на основе этих работ его приняли в Королевское общество. Его называли вторым Аттенборо,[16] но после этого он как-то скрылся из виду.

Еще бы ему не скрыться.

— А когда появился опять, занялся химией и теорией эволюции?

— Да, но эволюция — вполне естественный переход от волков.

— Почему он интересует тебя как химик?

— Ну… он ведет себя так, будто открыл нечто крупное.

— То есть? — нахмурилась я.

— Нервозно. Мы в таких случаях отсиживаемся в лабораториях и не ездим на конференции, боясь ляпнуть лишнее и навести на след кого-то другого.

— Как волки. — Я теперь многое знала о них. Настороженное поведение, которое описал Крис, было свойственно как раз норвежскому волку.

— Точно, — засмеялся Крис. — Он никого там не покусал? Или, может, на луну воет?

— Не слыхала. Он всегда был таким отшельником?

— Чего не знаю, того не знаю. Он имеет степень по медицине и должен, по идее, принимать пациентов, хотя как клиницист никогда не славился. Волки его тоже любили, но на симпозиумах он уже три года не появлялся. Погоди-ка… что-то такое было.

— Что именно?

— Он делал доклад — тему не помню, — и какая-то женщина ему задала вопрос. Нормальный вопрос, умный, но он ей ничего толкового не ответил. Когда она проявила настойчивость, он взбесился. Мой приятель там был — говорит, никогда не видел, чтобы вежливый, казалось бы, человек приходил в такой раж.

Я застучала по клавишам, разыскивая информацию об этом скандале.

— Доктор Джекил и мистер Хайд? В Сети об этом ничего нет.

— Неудивительно. Химики не любят выносить сор из избы. Не хватало, чтоб бюрократы, решая вопрос о грантах, думали, что все мы буйнопомешанные. Это прерогатива физиков.

— А Клермонт получает гранты?

— Да-а. По уши обеспечен. За его карьеру можешь не беспокоиться. Репутация мужского шовиниста, которую он приобрел, не остановила притока средств. Слишком уж он хорош как ученый.

— Ты с ним встречался когда-нибудь? — Я надеялась, что Крис сможет что-то сказать о его характере.

— Нет. Таких, кто его лично знает, наберется всего пара десятков. Зато рассказов о нем ходит много. Интеллектуальный сноб, лекций не читает, женщин не любит, на письма не отвечает, аспирантов не берет.

— Ты, похоже, думаешь, что все это чушь.

— Не то чтобы чушь — просто это не так уж важно, если он раскроет тайны эволюции или вылечит болезнь Паркинсона.

— Послушать тебя, так он нечто среднее между Солком[17] и Дарвином.

— Неплохая аналогия, знаешь ли.

— Настолько гениален, да? — Мне вспомнилось, с какой сосредоточенностью Клермонт вгрызался в бумаги Нидема. Может, и гениален.

— Ага. Если б я любил спорить, — Крис понизил голос, — поставил бы сотню долларов, что он рано или поздно получит Нобелевку.

Крис — вот кто был гений, не знающий, что Мэтью Клермонт — вампир. Никакой Нобелевки не будет: вампир позаботится о том, чтобы его анонимность не нарушалась. Нобелевских лауреатов фотографируют.

— Ладно, спорим, — засмеялась я.

— Начинай копить, потому что это пари ты не выиграешь.

В прошлый раз проиграл он: я спорила на пятьдесят долларов, что его примут в штат раньше меня. Свою ставку он держал за рамкой фотографии, снятой в тот день, когда ему позвонили из фонда Макартура — той, где он глуповато улыбается, запустив руки в тугие черные кудри. Должность он получил спустя девять месяцев.

— Спасибо, Крис, ты мне очень помог, — сказала я искренне. — Возвращайся к своим ребятам, пока они чего-нибудь не взорвали.

— Да уж, пойду проверю. Пожарная тревога не включалась пока, уже хорошо. — Он помолчал и сказал: — Колись, Диана. Тебя ведь не то волнует, что ты можешь сказать глупость Клермонту на коктейле — ясно, что дело касается твоей научной работы. Что в нем так тебя зацепило?

Иногда Крис, кажется, подозревал, что со мной не все ладно, но не могла же я сказать ему правду.

— У меня слабость к умным мужчинам.

— Ладно, можешь не говорить, врушка, — вздохнул он. — Только будь осторожна. Если он разобьет тебе сердце, мне придется надрать ему задницу, а я очень занят в этом семестре.

— Не разобьет, — заверила я. — Просто коллега, у которого широкий круг чтения.

— Такой мозг обязательно захочет подобрать к тебе ключик. Спорю на десятку, он еще до конца недели куда-нибудь тебя пригласит.

— Вижу, жизнь тебя ничему не учит, — опять засмеялась я. — Идет. Десятка или ее эквивалент в фунтах.

Мы распрощались. Знаний о Мэтью Клермонте у меня почти не прибавилось, зато определились вопросы. Первое место занимал следующий: почему некто, собирающийся совершить открытие в области эволюции, интересуется алхимией семнадцатого века?

Я рылась в Интернете, пока зрение не отказало. К полуночи я вся обложилась заметками о волках и генетике, но так и не догадалась, зачем Клермонту мог понадобиться «Ашмол-782».


ГЛАВА 4 | Манускрипт всевластия | ГЛАВА 6