home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Человек Хозяина[2]

Хозяин галопом уносится прочь, к лесу.

— Приведи Серую, — говорю я Банди.

Банди выводит кобылу из стойла. И вот я уже скачу, не успев даже подумать. Хозяин маячит впереди, черным пятном на сером фоне сумерек. Направляется к горной тропе, как я и предполагал.

— У них повозки. Быстро не поедут, — объяснил я Куку и Герди. — Хозяину только через перевал перемахнуть — и сразу догонит. Они станут лагерем у Тэмптона, либо у Гремучего ручья за седловиной.

— Ну, не с такой добычей! — ответил Кук, дрожа от восторженного ужаса. — Небось, тоже не дураки. У них, небось, под лохмотьями тоже мозги имеются. Схоронятся где-нибудь в пещере. А то и по воздуху перенесутся — в Арриби или еще куда. Они такие, они умеют!

Что ж, все может быть. Может, мы с Хозяином скачем впустую. Может, впереди только ночь. Долгая ночь, полная черноты и молчания. За эти два дня столько всего случилось! Я уже ничему не удивляюсь.

Слава богу, Хозяин наконец вернулся! Теперь он все знает, и если можно что исправить — он исправит. Нам, его людям, уже не надо волноваться да ногти кусать.

Мы въезжаем в лес; я пригибаюсь к лошадиной шее. Горная тропа мне знакома, но с Хозяином разве сравнишься! Он здесь каждую веточку знает. Еще, гляди, отстану от него. Опять встретят меня на обратном пути, как уже было один раз, когда Хозяйка после свадьбы сбежала домой к отцу. Тогда они вышли мне навстречу рука об руку, ведя коней в поводу, о чем-то тихо беседуя, и у Хозяина было такое лицо, словно теплая рука сгладила углы и гневные складки.

Правда, тогда был день, а сейчас ночь. Темная, лихая ночь… И складки на лице Хозяина на сей раз глубже, чем от гнева.

Когда он сегодня вечером заехал в ворота, Лирмонт и Джеми, юные болтуны, первыми бросились докладывать.

— Это правда, Берри? — спросил он, как только я подоспел.

— Про Хозяйку? Да, Хозяин. Каждое слово.

Я видел: он поверил лишь тогда, когда услышал это из моих уст. Раньше, по молодости, я бы обрадовался, а теперь… Просто исполнил долг. И когда лицо Хозяина погасло, меня словно молотом в грудь ударили: понял, сколь ужасен ее поступок. Через Хозяина она причинила черное зло его людям, но больше всего — ему, честнейшему из честных. Она поступила как ребенок, капризный и жестокий.

Моя щека прижата к лошадиной шее. Я пытаюсь расслышать Хозяина сквозь топот копыт и хруст ветвей. Он не мог ускакать далеко. Ему надо беречь коня. Оборванцы — те наверняка драпают во весь дух. Представляю, как они перепугались, когда протрезвели и поняли, что с ними супруга благородного лорда!

— Никто из вас не поехал за ней?! — рычал Хозяин, шагая к конюшням.

— Нам Хозяйка запретила, — отвечал я. — Старая Минни увязалась было следом, так Хозяйка ее сковородой угостила! Бедняжка до сих пор лежит без чувств. Знахарь говорит, уже не встанет, можно не надеяться. Еще девчонка-служанка за ними побежала, да к полудню вернулась вся в слезах: Хозяйка ее выбранила и прогнала.

Глаза Хозяина метали молнии, рот кривился. Ничего хорошего это не сулило. Если своим поступком она собиралась его разозлить, то это ей вполне удалось. Смотреть, как гневается и страдает благородная душа, было невыносимо.

А потом явилась Банди с заседланным черным скакуном, Хозяин легко, словно на крыльях, взлетел ему на спину — и умчался прочь.

Я выезжаю на лысую вершину: здесь уже хрустеть нечему, и мне удается наконец расслышать Хозяина — далеко впереди, на пути к вершине следующего холма. В моей помощи он не нуждается. Ярости и силы ему хватит с лихвой, что бы он ни задумал. Но разве могу я повернуть назад? Уж лучше скакать через ночь, пусть и без толку, чем глазеть в окно да слушать болтовню челяди. А за Хозяином я в огонь и в воду… Вот за Хозяйкой — нет, не поехал бы. Я же его человек, а не ее. И своей жене Герди так всегда говорю.

— Ага, поверила! — отвечает она, улыбаясь одними глазами. — А приласкай тебя Хозяйка, и сразу станешь ее человек.

— Что ж, — не спорю я, — может быть. Да только много ли ты видела, чтобы Хозяйка кого-нибудь ласкала?

— Ей все трын-трава, — соглашается Герди. — Что она такое? Язычок пламени, обломок колючей молнии… Она в себе-то не может разобраться. Что уж говорить о Хозяине и его благородстве!

Мы скачем через холмы. Ночь набирает силу — ясная и безлунная. На Сером Гребне я наконец догоняю Хозяина. Он ведет коня под уздцы: черный силуэт на фоне звезд.

— Берри, — говорит он, увидев меня.

— Хозяин, — отвечаю я.

Он не останавливается, даже не замедляет хода. Я тоже спешиваюсь и веду лошадь в поводу, порой срываясь на бег, чтобы не отстать. Хозяин не обращает на меня внимания: смотрит под ноги, целеустремленно шагая, словно она всадила ему в грудь невидимый крюк и тащит, тащит через ночь, а ему только и остается, что идти, иначе боль слишком сильна.

Здешний обрыв — гиблое и лютое место, особенно ночью. Поспешишь — пропадешь. Поэтому цепляешься за камень зубами, ногтями и кончиками конских копыт; клянешься все отдать, если Природа сжалится и отпустит тебя живым; отмеряешь осторожные шаги — и ни о чем не думаешь, даже о благородной даме, по милости которой ты здесь оказался.

А потом все кончается. Выбредаешь на плато, видишь, как серым по черному выбегает навстречу ровная тропа, и понимаешь, что в этот раз обошлось.

Мой двоюродный брат, хозяин постоялого двора, поджидает на крыльце с фонарем и свежими конями.

— Вам повезло, — говорит он. — У них колесо сломалось. Я отправил их через Ярроу к Дипси-колеснику. Не знаю, доедут ли.

— Леди с ними? — прерывает его Хозяин.

Двоюродный брат молча отводит глаза.

— Как она? Говори правду, человек! Держалась с достоинством?

— О да, милорд! И еще… все время пела.

— Ее напоили вином?

— Она… она… выглядела трезвой, милорд. — Брат умолкает и начинает возиться с моей подпругой.

— За мной, Берри! — командует Хозяин и пускает коня в галоп.

Брат отступает и красноречиво смотрит на меня: «Мы с тобой не сомневались, что этим закончится».

И вот мы снова скачем, расплескивая ночь.

Впереди из леса выступают каменные плечи Божьего Трона. Хозяин ныряет под сень деревьев; я вслед за ним. Пригибаю голову — и ничего не вижу вокруг, покуда мы не достигаем места, где верхом не проедешь. Спешиваемся и карабкаемся по склону. Черная фигура Хозяина маячит впереди, на фоне хаоса сплетенных ветвей. Наконец кусты расступаются. Я ежусь от резкого ветра и прищуриваюсь: звездный свет слепит привыкшие к темноте глаза.

Хозяйка всегда умеет выделиться, в любой толпе — такая уж порода. Даже здесь, на границе возделанных земель, в укромной лощине, среди золотого вихря цыганского табора, ее ни с кем не спутаешь. Яростный танец, яркая юбка, вертящаяся юлой… Вокруг множество других женщин, но ни одна не движется столь самозабвенно и легко. До нас долетают слабые возгласы, обрывки музыки, смех — словно хор ночных сверчков.

Хозяин медлит. Я думаю: сейчас окликнет ее по имени, обнажит кинжал и набежит на оборванцев. Вид хозяйки, танцующей среди цыган, разожжет в его груди пожар благородной ярости, особенно после столь долгой и опасной погони. Однако ничего не происходит. Хозяин стоит как слепой, и огни цыганских костров отражаются в неподвижных глазах.

— Спускаемся, Хозяин? — не выдерживаю я.

Проходит время. Умолкают последние аккорды, волна восторга вздымается и опадает, скрипач успевает настроить свою скрипку, и новый, более быстрый танец разгорается в лощине, прежде чем Хозяин отвечает:

— Да, Берри, сейчас мы спустимся. Но только медленно и спокойно.

— Собираетесь застать врасплох?

— Пока не знаю.

Мы ныряем в заросли, пересекаем дорогу у подножия Трона и оказываемся в редком, сквозном лесу. Завывания музыки делаются громче. За деревьями мелькают оранжевые сполохи. Хозяин движется осторожно, будто гигантский кот: ни шороха, ни хруста веточки. Я держусь позади и тоже стараюсь мягко ставить ногу.

Мы подходим к границе лагеря и укрываемся за сломанной кибиткой. Музыка влезает в мозг скрюченными пальцами и крутит его, как волчок. Визгливые, сводящие с ума аккорды памятны мне со вчерашнего вечера: ноги помимо воли пускаются в пляс. Этого у оборванцев не отнять, хотя в остальном они просто никчемный, дурно пахнущий сброд.

Костер у них чудовищный: высокий жаркий конус свивается наверху в сноп искр. Пляшут все до единого — и беззубые старики, и совсем малютки, бестолково путающиеся под ногами. Хозяйку передают по кругу из рук в руки — или она сама переходит, крутясь, как водоворот в водовороте. Благородная кровь дает себя знать, да и неблагородная тоже: осанка королевы уживается с неукротимой цыганской страстью, с нежеланием следовать господскому этикету, всем этим «после вас, нет, только после вас».

Хозяин неподвижен, как изваяние: желваки не играют, кулаки не сжимаются; лишь глаза сверкают. А я — тень изваяния. Из какого металла отлит этот человек? Быть свидетелем такого позора — и оставаться спокойным! Видеть, как твоя супруга, благородная леди, несется козьими прыжками в компании последнего отребья — и не потерять голову от ярости!

Мало того, он еще и улыбается! Я не верю своим глазам. Нет, это не игра теней! Однако что? Радость? Счастье? Я лихорадочно ищу в его лице следы гнева, горечи и печали… Можно подумать, Хозяин следит за играми детей накануне летнего солнцестояния — спокойно, кротко, чуть ли не с восхищением.

Злоба клокочет у меня в горле. Будь это моя жена… Нет. Я женился на доброй, надежной женщине, которая может ободрить в юности и поддержать в старости. А Хозяин — такие, как он, смолоду бодры, да и в старости в поддержке не нуждаются. Что им двигало, когда он выбрал себе в супруги дикую, необузданную девчонку? Да, красива, не отнять. Но есть ли ей дело до его владений, до его могущества и долга? Думает ли она о своих людях, как подобает настоящей Хозяйке? Клянусь, порой мне кажется, будто Хозяин женился только для того, чтобы развалить свою крепость изнутри, пронзить правую руку кинжалом, зажатым в левой руке.

Хозяин вышагивает из тени — спокойно, словно прогуливаясь. Я не решаюсь следовать за ним. Мне страшно. Что подумают бешеные танцоры? Хозяин незамеченным подходит к шумному хороводу, подстраивается к оборванцам — и начинает, подобно им, передавать женщин по кругу!

Я слежу, затаив дыхание. Хозяйка все ближе, ближе… По сбою в кружении хоровода я пытаюсь поймать момент, когда Хозяин потянется к кинжалу. Еще миг — и изменница упадет замертво, и застынет завороженная толпа, и музыка сгоряча пробежит еще несколько тактов, пока скрипка и барабан не сорвут ритм, а потом воцарится кровавый хаос, центром которого будет Хозяин, твердой рукой воздающий наглецам по заслугам.

Вот она приближается, вот поравнялась с ним… Объятия, быстрый поворот… И она — невредимая — несется дальше.

Будто и не узнала.

А он даже глазом не моргнул: знай себе подхватывает следующую оборванку с подведенными в пол-лица глазами, с бронзовыми серьгами, с черной ямой смеющегося рта — и вертит, словно перед ним благородная дама, а не черт знает что.

«Чтоб меня раздробило! — бормочу я. — Чтоб меня насмерть ушибло гусиным пером! Что у этого малого на уме?!»

Может, он ждет третьего круга, чтобы накопить ярость и поразить распутницу в сердце?! Но и к третьему, и к седьмому, и к двенадцатому кругу не происходит ничего. А потом музыка меняет бег, взлетает волна возгласов, и хоровод рассыпается на пары. Каждый бродяга хватает первого, кто подворачивается под руку — мужчину, женщину, всё равно — и начинает кружить. Хозяин, конечно, выделяется из толпы ростом, одеждой, белизной кожи, опрятной прической — и в то же время он один из них, даром что благородный: скачет, сжимая в объятиях косматую колдунью, а его жену сжимает в объятиях вор-лисоед.

Не знаю, в какой момент Хозяйка его замечает. Не вижу, что она делает: пугается, как ей и подобает, или радуется, обнаружив мужа кружащим с ней у костра. Вижу только — они уже вместе: скачут самозабвенно и весело, чисто цыгане, и вида не показывают, что знают друг друга. Движения их легки, и послушны музыке, и созвучны общему тону безумия, царящего на поляне.

Но она ведь разбила Хозяину сердце! Она заслуживает смерти! Самое малое, хорошей плетки — за свою глупость, за то, что осмелилась удрать от благороднейшего и мудрейшего из лордов! А он… полюбуйтесь на него! Скрывает боль и досаду, позволяет ей играть и веселиться. Она пляшет — и он пляшет вместе с ней, как будто и не было дерзкого побега и безобразий в крепости, как будто не упала замертво бедная Минни, как будто не ломились мы всю ночь, рискуя жизнью, через горы и овраги!

Вся горечь достается мне. Приняв за Хозяина боль унижения, я держу обиду на привязи, выгуливаю ее взад-вперед по кустам, как собаку, пока она не затихает в тревожном подобии сна. Остаток ночи я провожу в забытьи, спрятавшись в тени, изредка поднимая голову, чтобы посмотреть на танцующих цыган — не случилось ли чуда, не споткнулась ли музыка, не кричат ли гибнущие бродяги? Напрасный труд. Остается лежать и ждать, когда рассвет положит конец этому безумию.


Занимается серая заря. Я шагаю по тропе, опоясывающей Божий Трон. Хозяин ушел вперед за лошадьми. В поводу я веду черного скакуна, на котором, как ни в чем не бывало, восседает Хозяйка.

Я чувствую себя скверно, будто позавтракал грязью. Будто в глаза мне затерли песку, а в одеждах таскали торф. За ночь мне приснилось слишком много развязок, и невеселая явь кажется продолжением сна.

Хозяйка меня окликает. Я не могу разобрать, слышу я ее голос или выдумываю. За ночь она совсем охрипла от дыма и песен.

— Ты не очень-то меня любишь, а, Берри?

— Не наше это дело, Хозяйка, о таких вещах раздумывать, — бурчу я, не поворачивая головы.

— Я задала тебе вопрос. Будь любезен ответить! — Ее голос одновременно суров и мягок. Она, похоже, знает ответ.

Лес погружен в мертвое молчание. Птицы проснулись, но еще не собрались с силами, чтобы песнями приветствовать рассвет. Тропинка уводит нас в густой сумрак, населенный тенями, которым суждено обрести цвет — зеленый, желтый, коричневый, — как только взойдет солнце. Мое сердце — такая же серая тень. Я тереблю его в поисках истины. Черный конь сочувствует, положив теплую голову мне на плечо.

Хозяйка поднимает руку, чтобы убрать прядь волос со лба. Шорох дорогой ткани раздувает остывшие угли моей ярости. Роскошное платье, расшитое жемчугом и камнями, надеть которое моя Герди не отважилась бы вовек; платье, в котором Хозяйка два дня назад вышла к цыганам, вызвав бурю варварских восторгов, — это платье теперь захватано и облито вином, а кружевные ленты сорваны в подарок какой-нибудь неумытой ведьме! Сколько часов кропотливого труда уйдет, чтобы привести платье в порядок! Сколько честных людей будут работать, не покладая рук! И Хозяин не сомкнет глаз, исполняя свой долг… И только она будет спать на воздушной перине, не заботясь ни о чем, кроме собственного удобства!

Я медлю, прежде чем ответить: дрожащий голос не должен выдать ярости.

— Когда Хозяин на вас смотрит, — говорю я наконец, — он видит больше, чем холодную красоту и презрение ко всему живому. Раз он это видит — значит, оно есть.

Хозяйка дарит мне сухой короткий смешок. Мы огибаем каменистый выступ Трона. Черный скакун, ржет, чуя близость Хозяина.

— Продолжай, Берри.

— Хозяйка?

— Ты сказал: Хозяин видит. А видит ли Берри?

Похоже, она не шутит. Она и вправду хочет, чтобы я открыл ей сердце. А уж она решит, что с ним делать: выкинуть на помойку, заодно со старым Берри, или же приберечь на будущее, чтобы потом отравлять Берри жизнь.

Собираясь с мыслями, я глажу копя по голове. В этом огромном черепе нет ни забот, ни тревог, и ноздри, похожи на мышиные норы, дышат спокойствием, и изо рта, словно обшитого мягкой кожей, никогда не вылетит ничего, кроме запаха травы.

— Что ж… Я вижу черный огонь страсти, его не спрячешь. Я вижу Хозяйкину красоту, ее не увидит только слепой.

Снова смех — как молния, не подозревающая о собственной силе. Наши тени сопровождают нас молча, и Хозяйка отлично слышит мои негромкие слова.

— Но то, другое, что видит Хозяин… Не буду вам лгать. Оно мне не видно.

Мы ждем у подножия Трона. Над кромкой мира показывается солнечный венец. Лицо Хозяйки серьезно; она смотрит вверх, на поросший лесом склон. От ее красоты даже сейчас захватывает дыхание: губы бледны, на щеках следы копоти, — но все искупают глаза, подведенные черными тенями усталости.

— Знаешь, Берри, — говорит она треснувшим голосом, — я тоже не понимаю, что он во мне видит.

И тут я замечаю отблеск того неуловимого, о чем мы говорим — в ее благородной печали, в гордом повороте стана… Истрепанная, как ветошь, захваченная солнцем врасплох, наедине сама с собой — она и сейчас высоко держит голову.

Звякает по камню упавший гребень. Хозяйкины волосы потоком падают на плечи, струятся по спине, собираются в черное озеро на коленях. Она смотрит мне в глаза — лицо ее бледно и недоступно, как луна.

— Делать нечего, — шепчет она. — Нам остается только доверять Хозяину. Так ведь, Берри?

Я наклоняюсь, чтобы поднять гребень. И выпрямляюсь с улыбкой на лице. Никогда прежде я не смотрел Хозяйке в лицо так прямо и смело.

Она не отвечает на мою улыбку. Я этого и не ждал. Уж чего-чего, а ласки от нашей Хозяйки не дождешься. Лишь на мгновение задержав на мне взгляд своих волшебных усталых глаз, она отворачивается. И мы стоим, слушая цоканье подков: Хозяин с лошадьми спускается по склону.


Отпевание сестренки [1] | Черный сок | День красных носов [3]