home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Два дня Алексеус не подходил к Кэрри — давал ей время прийти в себя. Он поручил ее медсестре и доктору, которого попросил регулярно осматривать ее, хотя тот и объяснял, что в этом уже нет необходимости.

— Я не преуменьшаю последствий перенесенной травмы, но нельзя позволить ей погрузиться в депрессию. Я могу прописать лекарства, но лучше всего на Кэрри подействует перемена обстановки. Ей следует уехать куда-нибудь, где она полностью поправится. Неудивительно, если она откажется, ей сейчас хочется только одного — лежать в темной комнате и желать того, чего не может быть.

Алексеус кивнул — доктор подтвердил то, что думал он сам.

— А когда она сможет ехать?

— Она молодая и крепкая. Если путешествие не будет слишком трудным и напряженным, я бы сказал — в любое время.

— Спасибо, — именно это Алексеус и хотел услышать.

— Но пока хотя бы вытащите ее из этой комнаты. Ей нужен свет, свежий воздух. Не обращайте внимания на ее протесты. Это не она протестует, а ее депрессия.

Доктор ушел. Алексеус отдал необходимые распоряжения. Зная, что Кэрри уже устроили на террасе, он дал ей время освоиться, только потом собрался с духом и вышел.

Идя к ней, он ощутил, что его захватывает горестное ощущение дежа-вю. В последний раз, когда он видел ее сидящей в кресле на веранде, она еще носила его ребенка.

А сейчас...

А сейчас ему надо постараться помочь ей двинуться вперед, в будущее.

Должно быть, она слышала, как он подходит, но не изменила положения. Она смотрела на море — там, вдали, белел парус. Сердце Алексеуса сжалось. Совсем недавно он смотрел на этот парус, мучимый противоречивыми мыслями.

А сейчас все разрешилось, но я совсем не рад.

Алексеус расправил плечи. Нужно не грустить о прошлом, а жить настоящим.

Он уселся в шезлонг неподалеку от Кэрри. Тонизирующее, которое доктор прописал ей, стояло на столе нетронутым. Кэрри была еще бледнее, казалась еще более хрупкой. У него защемило в груди...

— Кэрри...

Как же часто он в эти дни произносил ее имя, только чтобы она отозвалась, чтобы повернула к нему голову. Но в этот раз она ответила сразу, невозмутимым и спокойным голосом:

— Когда я поеду в Лондон? — Это прозвучало отстраненно, словно она уже находилась за тысячи миль отсюда.

— В Лондон? — беспомощно повторил за ней Алексеус. Ну не может же она думать, что он ее отсылает. Надо немедленно разуверить ее. — Кэрри, о Лондоне сейчас не может быть и речи. Я думаю, и доктор согласен со мной, мы должны ехать туда, где ты поправишься, восстановишь силы, выздоровеешь полностью после этой ужасной травмы, которую ты перенесла. Поедем на Сардинию, как собирались, там и... — Алексеус остановился. Он вдруг увидел, что Кэрри смотрит на него огромными глазами, которые сейчас особенно выделялись на ее бледном, осунувшемся, страдальческом лице.

Она вскочила на ноги так резко, что он схватил ее за плечи, чтобы поддержать.

Ее реакция была неистовой. Она отбросила его руки и прислонилась к балюстраде:

— Не прикасайся ко мне! Не выношу твоих прикосновений!

— Кэрри... что... — Алексеус пришел в ужас.

— Боже, ты сидишь и говоришь про Сардинию, словно ничего не случилось!

Алексеус взмахнул руками:

— Нет, все не так! Совсем не так! Кэрри, пожалуйста, выслушай! То, что случилось, - ужасно, страшно, но...

Она не дала ему закончить. Лицо исказилось, эмоции разрывали ее, по щекам текли слезы.

— Ужасно? Боже, да, ужасно! Ужасно, что я забеременела. Ужасно, что тебе пришлось, переборов себя, сделать мне предложение! Знаешь, ты зря волновался. Тебе и не пришлось бы жениться, я бы отдала ребенка на усыновление!

— Что?!

Ее глаза горели, она тяжело дышала.

— А разве я могла бы позволить своему ребенку оказаться в такой отвратительной семье? Думаешь, я бы хотела, чтобы малыш жил с отцом, для которого он не более чем досадная случайность, помеха, и с бабушкой, которая уговаривала меня сделать аборт?!

— Что ты говоришь? Что, черт возьми, ты говоришь, Кэрри?

Ее лицо исказила гримаса ненависти.

— Твоя мать пришла ко мне и предлагала пять миллионов евро за то, чтобы я избавилась от ребенка!

— Нет, нет, этого не может быть. Не может, — побелел Алексеус.

— Думаешь, я не в своем уме и твоя мать вовсе не вынуждала меня сделать аборт? Не предупреждала, что я очень пожалею, если выйду за тебя замуж?

— Когда... когда она тебе это говорила? — Алексеус чувствовал, что кровь стынет в его жилах. В голове звучали слова матери, такие искренние, полные самоотречения: «Я все сделаю для тебя, ради твоих интересов!››

- Когда? Тогда, когда нанесла мне небольшой визит. Заставила себя говорить с маленькой шлюшкой, которую ее бесценный сын поселил в будуаре для проституток. В том самом пляжном домике, любовном гнездышке, устроенном твоим отцом для своей любовницы! Со шлюхой, которую ее сын подобрал на улице ради единственной цели — показать матери, какой тип женщин он предпочитает. И еще объяснить ей, чтобы она прекратила свои хлопоты насчет его женитьбы.

Лицо Алексеуса было неподвижной маской. Боже правый, да откуда Кэрри взяла все это? У нее глаза горят гневом, лицо перекошено.

— А я ни о чем не догадывалась, ни сном, ни духом. Да и зачем мне? Я только маленькая, глупенькая ночная бабочка, слишком тупая, чтобы понимать, что происходит. Безмозглая проститутка, которой твой отвратительный брат должен был объяснять все в живых ярких красках, чтобы ее единственная извилина смогла все усвоить.

—  Янис? Янис сказал тебе все это? — подскочил Алексеус.

—  Да, Янис!

— Когда... когда он это говорил?

— В то утро... в то утро, когда я потеряла сознание.

Лицо Алексеуса потемнело. Значит, в то утро он любовался парусом, когда Янис уже излил свой убийственный яд...

А Кэрри продолжала:

— Он мне объяснил, зачем я тебе понадобилась! И заодно рассказал все про твою мерзкую, ужасную семью.

— Боже, да слова Яниса не стоят того воздуха, который он вдыхает. Как ты можешь воспринимать это всерьез?

— Он сказал правду! Я позволила тебе подобрать меня на улице и в ту же ночь оказалась в твоей постели! Позволила тебе дарить мне дорогие платья, останавливалась с тобой в шикарных отелях. И я носила драгоценности. Я именно то, чем назвал меня твой брат! Я тупая, безмозглая шлюха, девочка для эскорт-услуг, годная лишь на то, чтобы сопровождать тебя на приемы, и ни для чего больше. Я настолько тупа и безмозгла, что считала романтичным и захватывающим то, что было пошло и вульгарно. И секс с тобой — лишь плата за изысканную одежду, за яхты и шампанское, за полеты в первом классе и на частном вертолете, и...

Алексеус в ужасе замахал руками, отрицая все, что изливалось из нее:

— Все совсем не так! — В его голосе слышался гнев и возмущение.

— Нет, именно так! — закричала она. — Я всегда знала, что не подхожу для общения с людьми твоего круга. Ничего не знаю об искусстве, политике, театре, литературе, опере. У меня не слишком хорошая речь, я не владею иностранными языками. Но я никогда не думала, что ты видишь во мне только проститутку. И это лишь доказывает мою абсолютную тупость.

Алексеус с трудом перевел дыхание. Как будто лезвие в легких... Как-то, как-нибудь, он должен... должен...

Что? Что он должен — или может — сделать? Холод пополз по позвоночнику. Мир взорвался ему в лицо.

Он отчаянно старался найти нужные слова.

— Кэрри, я никогда не думал о тебе так. Никогда! Ты должна мне поверить. Должна! Да, признаю, я действительно полагал, что сумею убедить мать не сватать меня, если появлюсь с тобой у нее на обеде. Но я думал... — Алексеус понял, что не может смотреть ей в глаза. — Я думал, ты не заметишь... э...э... тайного смысла. Думал, ты никогда больше не увидишь этих людей, и какая разница, что они о тебе думают!

Некоторое время Кэрри молчала, затем с ледяным спокойствием спросила:

— И неважно, что ты думал обо мне, не так ли? Или неважно, что я такое. Ведь я была именно тем, чего ты хотел. Хорошенькое, впечатлительное, страстное, глупенькое существо, с готовностью откликающееся на твои ласки?

— Кэрри, только потому, что ты не являешься интеллектуалкой... — он резко оборвал фразу. — Послушай, не принижай себя... — И снова резко остановился. Что бы он ни пытался сказать, все оказывалось не то. — Я надеялся, ты не узнаешь, почему я привел тебя на тот обед. Думал, все как-то обойдется, — напряженно и горько проговорил он.

— Ты думал, глупая кукла ничего не поймет.

— Кэрри, я...

— Но ты прав. Именно.

Алексеус снова протестующе замахал руками:

— Нет! Нет и нет! Я не могу позволить тебе так говорить о себе! Я наслаждался тем, что открывал для тебя мир, которого ты не знала прежде. Я наслаждался, когда видел твое удовольствие — пьешь ли ты шампанское или летишь первым классом. Я был счастлив радовать тебя, покупать тебе красивые вещи, которые делали тебя еще красивей!

— И все только по доброте душевной? Если бы я была некрасивой старой калошей, тебе бы тоже нравилось открывать для меня мир? Возить меня первым классом и вешать на меня бриллианты? Нет, ведь ты хотел иметь секс со мной. Вот что ты получал от этого. Отсюда шампанское и мой дизайнерский гардероб. Это и делает меня шлюхой. Быть тупой и наивной не преступление, но я сама себя ослепила. Хотела видеть и видела романтику, а не реальность, — горестное выражение появилось на ее лице, — обманывала себя, что я не похожа на глупенькую мадам Баттерфляй, но как раз, так и было — я гейша. И не больше. Но, по крайней мере, я избежала ее судьбы — выносить ребенка человеку, для которого ничего не значу. — Неосознанно она положила руки на живот. Потом уронила их.

Больше нечего защищать. Нечего здесь делать.

Прочь отсюда.

Она была опустошена.

Оба молчали. Что тут можно сказать? Ничего. Абсолютно ничего.

— Ты улетишь завтра в Лондон, я все организую, — наконец бесстрастно произнес Алексеус.

До отъезда Алексеус не виделся с Кэрри, объясняя это тем, что он не хочет ее беспокоить, понимая — это лишь отговорка.

Он работал допоздна, благо дел накопилось очень много. Кофе и еду ему приносили прямо в офис, он перекусывал, не отрываясь от компьютера. Только ощутив невыносимую резь в глазах, Алексеус заставил себя выйти из офиса.

Вилла казалась очень пустой без Кэрри.

Зияющая пустота.

Алексеус прошелся по террасе. Она была огромна, вполне можно было бы устраивать обеды здесь, но мать предпочитала делать это в доме.

Как и в тот день, когда я привез сюда Кэрри.

Ему припомнился большой накрытый стол и гости, Беренис во главе стола. Справа от нее Анастасия Саваркос, изысканно-элегантная в светло-оливковом платье, с жемчужными серьгами и ожерельем, минимум макияжа. Весь ее облик — полный контраст с сидящей рядом с ним девушкой.

И Кэрри.... Кэрри в платье с очень глубоким декольте, сильно обнажающим грудь, плечи и спину, с распущенными волосами, распухшим от его поцелуев ртом. Она молча сидит рядом с ним — не только потому, что все говорят по-гречески, но и потому, что на нее никто не обращает внимания. Намеренно.

Предполагалось, что она не узнает, зачем я привез ее сюда! Не обратит внимания, не поймет!

Не поймет, что он намеренно старался, чтобы она выглядела как женщина для плотских утех. Имея такую дамочку под боком, мужчины, как правило, не женятся.

«Ты всему миру показал свою шлюху!»

Ее жестокие, злые слова звучали в голове, не смолкая.

Алексеус испытывал смешанные чувства, он не мог подобрать названия своему нынешнему состоянию.

И вдруг он понял.

Он испытывает стыд.

Ему стыдно за то, что он сделал.

Я заставил ее выглядеть именно так, как она сказала! Использовал ее в своих интересах.

Алексеус снова услышал ее горькие слова:

«Неважно, что ты думал обо мне, не так ли? Неважно, что я такое. Ведь я была именно тем, чего ты хотел. Хорошенькое, впечатлительное, страстное... существо, с готовностью откликающееся на твои ласки...»

Но он никогда не думал о ней плохо! Это и слова не его. Янис отравил ими сознание Кэрри. В какую адскую игру играл его сводный брат? Сеял беду просто так, ради собственного развлечения? И как он осмелился называть Кэрри всеми этими пакостными словами!

Алексеус никогда не думал так о женщинах. И уж тем более о Кэрри!

Нет, только не о Кэрри!

Во время последнего их разговора она с болью говорила, что он платил ей роскошью жизни, изысканной одеждой и драгоценностями за сексуальные удовольствия. Но ведь их отношения строились не на этом!

Роскошная жизнь — просто его привычный стиль. Покупать ей дорогую красивую одежду и украшения было таким удовольствием для него. Как и ее непосредственная радость в ответ.

Нет! Эти обвинения Кэрри совсем несправедливы! Хотя бы в этом он не виноват.

Алексеусу стало немного легче. Он даже огляделся. Ночь была наполнена запахом цветов, легким звоном цикад и слабым плеском волн. Роскошно и красиво.

Как мы с Кэрри? Роскошь и красота? Красота, которой она сияла, и роскошь, которую олицетворял я? И она оставалась со мной из-за роскоши? Только это и привлекло ее?

Нет! Определенно, категорически нет!

Он четко осознавал — живи они в убогой лачуге, Кэрри точно так же таяла бы в его руках, дрожала бы от страсти, льнула бы к нему, трепеща от желания, когда он целовал ее прекрасное тело.

Эмоции, переполнявшие его, были сильными, прежде ему неведомыми.

Невыносимо.

Меж тем память продолжала рисовать ему картины такого недавнего прошлого — вот они, обнявшись, приходят в себя после бури чувств, их тела переплетены, он мягко перебирает пальцами ее волосы, ощущает ее дыхание на своей коже и испытывает удовлетворение   и   совершенно необъяснимо полное чувство мира и покоя. Кэрри...

Ее имя все время звучит в нем. Все, что ему осталось от нее...

— Тоскуешь по ней? - раздался голос с дальнего конца террасы, знакомый, насмешливый и раздражающий, тот, который Алексеусу не хотелось слышать. Всегда не хотелось, но в этот момент особенно. Из темноты вышел Янис.

—  Какого черта ты здесь? — Мускулы Алексеуса сжались — совсем не нужен ему сейчас мерзавец братец.

—  Нарушаю границы частной собственности? Ну, вызови охрану. Знаешь, я захотел составить тебе компанию в первый вечер твоего одиночества. Я сочувствую тебе. Остался без своей лапочки! По-моему, впервые у тебя такая чудесная лапочка, настоящий персик! Жаль, что ты отослал ее. Я бы принял ее прямо из твоих рук. Никаких проблем! Она выглядит аппетитно, как конфетка, только, наверное, вдвое вкусней.

Совершенно неосознанно Алексеус выбросил сжатый кулак, и тот словно снаряд влетел в челюсть Яниса. Удар оказался настолько сильным, что отбросил парня к балюстраде.

Потирая ушибленную челюсть, Янис медленно проговорил, уже совсем другим голосом:   

— Ну и ну. Прямо не верится. Алексеус Николадеус, всегда избавлявшийся от женщин, как от использованных салфеток, вдруг вступается за девичью честь? Что же необыкновенного есть в этой горячей киске, что ты так лупишь меня?

Рука Алексеуса сжала плечо Яниса, лицо исказилось гневом.

— Попридержи свой язык, не смей вообще говорить о ней, Янис. Ты нанес достаточно вреда! Чем ты руководствовался, выкладывая ей всю эту гадость?

— Гадость? Я говорил правду! Ты привез ее сюда, чтобы сорвать планы ведьмы и Анастасии Саваркос. Станешь отрицать?

— Ей ни к чему было об этом знать, — пророкотал Алексеус. Гнев с новой силой закипал в нем. Хотелось опять двинуть кулаком в лицо Яниса, наказать его за то, что он наговорил Кэрри.

Нельзя допустить, чтобы мерзавец произносил ее имя, а уж тем более так мерзко о ней отзывался!

Янис издал хриплый смешок:

— Лучше, чтобы она не знала, зачем она здесь? Просто сделала бы свое дело, а потом ты бы сказал ей: «Катись отсюда, моя прелесть. Спасибо за великолепный секс, но я ведь оплатил все сполна...» — На сей раз, Янис успел перехватить руку Алексеуса. Некоторое время они как будто мерялись силой, лица обоих были искажены ненавистью.

Старший первым опустил руку и отступил.

— Еще одно слово, и я убью тебя, — Алексеус тяжело перевел дыхание. — Кэрри была беременна. Я не знал. Она сама не знала. В тот день она потеряла сознание — как раз после твоих откровений. Три дня назад случился выкидыш.

Некоторое время оба молчали. Только треск цикад и плеск воды нарушали полную тишину.

— Вот дьявольщина, — озадаченно произнес Янис.

Алексеусу показалось вдруг, что это самое слово точно определяет происшедшее.

— Она уехала домой, потому что так захотела. Не желала оставаться со мной... После всего.

— Ну что я могу тебе сказать? — сказал Янис совершенно несвойственным ему тоном. — Посочувствовать? Или предложить тебе напиться? Или сказать, что могло быть хуже? Она могла остаться беременной...

— Как твоя мама?

— Да. Если у мамы тогда случился бы выкидыш... У нее был бы шанс на нормальную жизнь. А так... А так она вынуждена была выйти замуж за нашего уважаемого папашу, чтобы потом ее выкинули, словно мусор.

— Похоже, той истории не суждено повториться. Кэрри твердо сказала, что замуж за меня не собирается. Она даже хотела отдать ребенка на усыновление.

Что-то непонятное мелькнуло в глазах Яниса. Он тихонько присвистнул:

— Что привело ее к такому решению?

— Ты, — жестко сказал Алексеус. — Твоя просветительская болтовня на пляже.

— Э, стой. Не сваливай все на меня. Я только открыл ей глаза. Она должна бы поблагодарить меня за это.

— Странно, но, похоже, благодарность не относится к тем чувствам, которые она к тебе испытывает, братец. И я тоже.

Янис задумчиво потер подбородок:

— Да, я заметил. Знаешь, братец, может, тебе есть, за что чувствовать ко мне благодарность. Смотри-ка. Год назад, в Милане, за тобой бегала красивая баба, с интеллектом и темпераментом самки хорька. Потом, в Лондоне, — изящная брюнетка с сексапильными губами, которая думала, что солнце всходит для того, чтобы греть ее зад... — Он замолчал.

— Ну и что? — Алексеус понять не мог, при чем тут Мэрисс и Адриана.

— Я жду, — сказал Янис.

— Чего?

— Когда ты опять начнешь драться.

— Почему?

— Вот это и отличает тех двух от твоей штучки, которую ты сюда привез.

И тут Алексеус снова ударил его.

— Я предупреждал, не смей трогать Кэрри.

 Его брат опять потер челюсть и медленно улыбнулся:

— Как я и думал. Можно спокойно обругивать тех двоих — они у тебя были тоже для секса, — ты и не заметишь. А слово о Кэрри — и ты бьешь, прежде чем я выговорю ее имя. — Он отошел в сторону, продолжая потирать подбородок. — Хватит, пока ты не полюбил вкус крови. Ты подумай обо всем этом, ладно? И сделай что-нибудь... И, знаешь... Мы, конечно, семейка из преисподней, но ведь не обязательно нам оставаться такими. Просто... Это ведь тоже интересная мысль, а?

Он повернулся и скрылся в темноте. А Алексеус остался — в полном смятении мыслей и чувств, с ноющими костяшками пальцев.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ | Неподходящая женщина | ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ