home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

Спустя два дня после того как в стене аббатства Сент-Ларнстон были найдены останки замурованной там монахини, мы все и встретились. Нас было пятеро — Джастин и Джонни Сент-Ларнстоны, Меллиора Мартин, Дик Кимбер и я — Керенса Карли — имя ничуть не хуже, чем у любого из них, хотя я жила в домишке с глинобитными стенами, а они были из благородных.

Аббатство принадлежало Сент-Ларнстонам уже не одно столетие, а еще раньше там был женский монастырь. Внушительное здание из необработанного корнуэльского камня, с настоящими боевыми норманнскими башнями — так оно выглядело; кое-где его восстановили, каким оно было прежде, а одно крыло явно относилось ко временам Тюдоров. В самом доме я тогда еще не бывала, но все места вокруг знала очень хорошо. Необычен был не столько сам дом, хоть он был интересный и старинный, но в Англии, да и в самом нашем графстве Корнуолл, таких много. А вот Шесть Девственниц имелись только в аббатстве Сент-Ларнстон.

Именно так эти камни все и называли — Шесть Девственниц. Хотя, если верить легенде, называли их неправильно, потому что в ней говорится, что шесть женщин обратились в камень как раз потому, что потеряли девственность. Отец Меллиоры, его преподобие Чарльз Мартин, увлекавшийся изучением прошлого, называл их «менхирами», что по-корнуэльски значит «длинные камни».

Предание о том, что девушек было семь, все узнали тоже от его преподобия. Его придел, как и он, увлекался историей, и однажды его преподобие нашел в старом сундуке какие-то записи. Среди них было и предание о седьмой девственнице. Он тогда напечатал эту легенду в местной газете. Публикация взбудоражила весь Сент-Ларнстон, и те, кто раньше не удостаивал эти камни и беглого взгляда, ходили и подолгу глазели на них.

В предании говорилось, что шесть юных послушниц и монашка утратили девственность, и послушниц выгнали из монастыря. Покинув его, они пустились в пляс на ближайшем лугу, за каковую дерзость и были обращены в камень. В те времена существовало поверье, что место, где кого-нибудь замуровывают живьем, будет счастливым. Человека помещали в полое пространство в стене, а потом стену наглухо закладывали, оставляя человека там умирать. Монашку, чей грех был тяжелее, чем у остальных, приговорили к погребению в стене заживо.

Его преподобие отец Чарльз сказал, что вся эта история вымышлена: камни стояли на лугу, должно быть, задолго до того, как там построили монастырь, потому что, по его мнению, они были древнее, чем христианство. Он напоминал, что подобные камни можно видеть по всему Корнуоллу и в Стоунхендже, но корнуэльцам больше нравилось предание о девственницах, и они предпочитали верить легенде.

Но прошло какое-то время, и одна из самых древних стен аббатства рухнула. Тогда сэр Джастин Сент-Ларнстон распорядился немедленно ее починить.

Ройбен Пенгастер как раз работал там в тот момент, когда обнажилась полость в стене, и, как он клялся, увидел стоящую там женщину.

— Она была там всего один миг, — уверял он. — Ну будто наваждение. А потом исчезла, и ничего не стало, только пыль да старые кости.

Поговаривали, что с этого момента Ройбен и стал «не в себе». Таких у нас в Корнуолле еще называют «зачарованными». Он был не то чтобы сумасшедший, но не совсем такой, как все. Слегка отличался от всех нас, а все потому — так говорили, — что как-то темной ночью он попался эльфам, и это они его таким сделали.

— Он видел то, что смертному видеть не положено, — говорили про него. — Вот и стал зачарованным.

Но кости в стене и вправду были, и специалисты говорили, что это кости молодой женщины. Интерес к аббатству вспыхнул с новой силой, как тогда, когда его преподобие отец Чарльз опубликовал предание в газете. Людям хотелось взглянуть на то место, где были найдены кости. Хотелось взглянуть и мне.


День был жаркий, и вскоре после полудня я вышла из нашего домика. Мы все съели по целой миске варенки: и Джо, и бабушка Би, и я. Для тех, кто не живал в Корнуолле и не знает, что такое варенка, поясню, что это вроде каши из гороха. Такое блюдо часто едят в Корнуолле в голодные времена, потому что оно дешевое и сытное.

В аббатстве-то, конечно, не варенку подают, думала я на ходу. Они едят жареных фазанов с золотых тарелок и пьют вино из серебряных кубков.

Я не слишком много знала о том, как едят знатные господа, но у меня было, живое воображение, и поэтому я совершенно ясно представляла себе картину сидящих за столом Сент-Ларнстонов. В те дни я все время сравнивала их жизнь со своей, и сравнение меня злило.

Мне было двенадцать, у меня были черные волосы и черные глаза, и хотя я была очень худенькой, во мне уже появилось нечто заставлявшее оборачиваться мужчин. Тогда я плохо понимала себя, не занималась самоанализом, но одно знала точно: у меня была гордость, та самая гордость — гордыня, — что является смертным грехом. Я держалась дерзко и надменно, словно не жила в жалкой хижине, а принадлежала к семейству вроде Сент-Ларнстонов.

Наш домик стоял на отшибе, в маленькой рощице, и мне казалось, что и мы тоже особенные, хотя он был точь-в-точь таким, как у других — коробка со стенами из побеленной глины и соломенной крышей — самое что ни на есть примитивное жилище. И все же я постоянно твердила себе, что наш домик отличается от всех прочих, так же как отличаемся от всех остальных мы. Любой согласится, что бабушка Би — особенная, так же как и я со своей гордостью. А что касается Джо, то, хочет он того или нет, он тоже будет особенным. Я твердо намеревалась этого добиться.

Выйдя из домика, я пробежала мимо церкви и дома доктора сквозь узенькую калитку прямо через поле к дороге, ведущей в аббатство. Там, где дорога длиною в три четверти мили подходила к дому, были ворота со сторожкой. Но если идти так, как шла я, и пробраться сквозь изгородь, то на дорогу попадаешь почти в том месте, где она выходит на газоны, раскинувшиеся перед домом.

Я помедлила, озираясь, прислушиваясь к шуршанию насекомых в высокой траве луга. Чуть поодаль виднелась крыша Дауэр Хауз, где жил Дик Кимбер, и на какой-то миг я с завистью подумала, в каком прекрасном доме он живет, Я почувствовала, как у меня сильнее забилось сердце, потому что я вот-вот окажусь на чужой земле — стану нарушителем границ чужих владений, а сэр Джастин суров с нарушителями, особенно в своих лесах. Но мне всего двенадцать, говорила я себе Они не могут жестоко поступить с ребенком!

Не могут? Джек Томс попался с фазаном за пазухой, и его отправили на каторгу. Семь долгих лет в Ботани Бэй, и он все еще отбывает их. Ему было одиннадцать, когда он попался.

Но меня не интересовали фазаны. Я не делала ничего дурного, и потом говорили, что к девочкам сэр Джастин более снисходителен, чем к мальчикам.

Теперь сквозь деревья мне был виден дом, и я замерла от внезапно нахлынувшего чувства. Какой величественный вид! Норманнские башни и узкие окна, а резьба на камне, казалось, впечатляла еще сильней от того, что изображения грифонов и драконов потеряли за долгие столетия четкость очертаний.

Газон полога спускался к гравийной дорожке, идущей вокруг дома. Отсюда открывался удивительный вид: тот луг, где стояли Шесть Девственниц, отделяла от газона лишь самшитовая изгородь. Издали они и впрямь походили на молодых женщин. Я представила себе, как бы они выглядели ночью — при свете звезд или восходящей луны, и решила как-нибудь прийти посмотреть на них ночью. Неподалеку от Девственниц была старая шахта, где раньше добывали олово. Может, это из-за шахты все так волнующе выглядело — ведь клеть и барабан, на который наматывали трос, все еще оставались на месте, и можно было подойти к самому стволу и заглянуть в глубокую тьму.

Почему, спрашивается, Сент-Ларнстоны не убрали все остатки старой шахты? Она портила вид и казалась кощунством рядом с легендарными камнями. Но причина этому была. Один из Сент-Ларнстонов так проигрался в карты, что почти разорился, и пришлось бы ему продать аббатство, не обнаружь он олово в своих владениях. Шахта начала работать, хотя Сент-Ларнстонам жутко не нравилось, что она так близко от их дома. Добытчики олова вгрызались в землю своими крючками и кайлами, извлекая олово, которое должно было сохранить Сент-Ларнстонам аббатство.

Но когда угроза продажи дома миновала, Сент-Ларнстоны, которым также не нравилась шахта, остановили работы. Бабушка рассказывала мне, что в округе наступили тяжелые дни, когда закрывалась шахта, но сэру Джастину Сент-Ларнстону было на это наплевать. Судьба других людей его не волновала, он всегда заботился только о себе. Бабушка Би говорила, что Сент-Ларнстоны оставили шахту так как есть, чтобы помнить, что у семьи есть в земле богатство, которое можно будет использовать в случае нужды.

Корнуэльцы суеверны — причем богатые ничуть не меньше, чем бедняки, и, по-моему, Сент-Ларнстоны относились к шахте как к символу своего процветания: пока в их землях есть олово, им не грозит финансовый крах. Ходили слухи, что шахта была просто выработана, и кое-кто из стариков поговаривал, что помнит, как его отец толковал о том, что жила истощилась к тому времени, как шахту закрыли. Если верить слухам, Сент-Ларнстоны это знали и закрыли шахту потому, что она больше ничего не могла дать, но им хотелось, чтобы все думали, будто они богаче, чем на самом деле, — ведь в Корнуолле иметь олово значит иметь деньги.

Как бы там ни было, сэр Джастин не желал, чтобы шахта работала, и все тут.

В округе его ненавидели и боялись. Когда я порой встречала его верхом на большой белой лошади или видела, как он шагает с ружьем на плече, мне казалось, что это какой-то великан-людоед. Я слышала о нем всякие истории от бабушки Би и знала, что он считает, будто всё в Сент-Ларнстоне принадлежит ему. Может, в этом доля правды и была, но он считал также, что и люди в Сент-Ларнстоне принадлежат ему — а это уже совсем другое дело. И хотя он и не осмеливался воспользоваться старинным правом сеньора, но девушек соблазнил немало. Бабушка Би всегда предупреждала, чтоб я держалась от него подальше.

Я свернула на луг, чтобы подойти поближе к Шести Девственницам. Около них я задержалась и прислонилась к одной. Они располагались кругом, в точности как если бы их застигли во время хоровода. Камни были разной высоты — как и были бы шесть девушек: два очень высокие, а остальные ростом с обычных взрослых женщин. Стоя там в жаркой тишине дня, я казалась себе одной из этих бедных девственниц. Мне было легко представить себе, что я тоже согрешила и, попавшись, вызывающе ударилась в пляс на траве.

Я тихонько потрогала холодный камень и с легкостью поверила, что одна из них наклонилась ко мне, будто уловив мое сочувствие и причастность к ним.

Безумные мысли приходили мне в голову — это потому, что я внучка бабушки Би.

Теперь мне предстояла самая опасная часть путешествия. Надо было перебежать газоны, где меня могли легко заметить из какого-нибудь окна. Я, казалось, не бежала, а летела по воздуху, пока не добралась до серых камней дома. Я знала, где искать стену. Я знала также, что рабочие сидят сейчас где-нибудь в поле, в стороне от дома, и едят свои хлебцы, поджаристые и хрустящие, испеченные утром в очаге, — «менчики» по-здешнему. К хлебу у них, может, будет и кусочек сыра или сардинка, а если повезет, то и пирог с мясом или с яблоками, который они приносят из дома завернутым в красный носовой платок.

Осторожно обогнув угол, я подошла к маленьким воротам, ведущим в сад, огороженный толстой каменной стеной. На стене росли персиковые деревца, а еще розы, и в воздухе разливался чудесный аромат. Теперь я окончательно нарушила границы владений Сент-Ларнстонов, но мне непременно надо было взглянуть на то место, где нашли кости.

У противоположного конца стены была прислонена тачка, а на земле лежали кирпичи и инструменты каменщиков. Я поняла, что попала как раз туда, куда надо.

Я подбежала и заглянула в дыру в стене. Внутри было пустое пространство, что-то вроде небольшой камеры футов в семь в высоту и шесть в ширину. Ясно было, что толстую старую стену специально оставили полой в этом месте, и, разглядывая ее, я подумала, что рассказ о седьмой девственнице — не выдумка.

Мне ужасно хотелось постоять на том самом месте, где стояла тогда эта девушка, почувствовать — каково это быть замурованной, и я полезла в дыру, ободрав колено, потому что ниша была футах в трех над землей. Забравшись внутрь, я развернулась спиной к дыре и попыталась представить себе, что она чувствовала, когда ее заставили влезть туда, где я сейчас стояла, каково это — стоять там, зная, что тебя сейчас замуруют и оставят до конца твоей недолгой жизни в полной темноте. Я понимала ее ужас и отчаяние.

Вокруг пахло тленом. Запах смерти, подумала я. Воображение у меня разыгралось, и в те мгновения мне на самом деле показалось, что я и есть седьмая девственница, что это я утратила невинность, и это меня приговорили к ужасной смерти, но я твержу и твержу про себя: «Все равно я бы снова так поступила».

Гордость не позволила бы мне показать им свой ужас, да и ей, наверно, тоже, потому что, хоть гордость и грех, в ней и утешение. Гордость не позволяет потерять достоинство.

Звуки голосов вернули меня к реальности.

— Я непременно хочу посмотреть…

Голос был мне знаком. Это Меллиора Мартин, дочь нашего приходского священника. Я презирала ее за аккуратные льняные клетчатые платьица, всегда очень чистенькие, за белые длинные чулки и блестящие черные башмачки с ремешками и пряжками. Мне бы тоже хотелось такие башмачки, но раз я не могла их получить, то убедила себя, что отношусь к ним с презрением. Ей было двенадцать, как и мне. Я видела ее раньше в окне дома священника, склонившейся над книгой, а еще в саду под липой, где она читала вслух гувернантке или вышивала. Словно в тюрьме, бедняжка, думала я тогда и злилась, потому что больше всего на свете хотела научиться читать и писать, понимая, что скорее умение читать и писать, а не одежда и хорошие манеры дают возможность сравняться с другими. У нее были золотистые волосы — я называла их желтыми, — большие голубые глаза и белая, слегка тронутая загаром кожа. Про себя я называла ее Мелли, чтобы поубавить ей важности. Меллиора! Так красиво звучит. Но и у меня интересное имя. Керенса по-корнуэльски значит «мир и любовь», говорила мне бабушка Би. Что-то не слыхать, чтобы Меллиора что-нибудь означало.

— Ты измажешься. — Голос Джонни Сент-Ларнстона.

Теперь меня застукают, подумала я, да еще Сент-Ларнстоны. Но это был всего лишь Джонни, который, как говорили, только в одном и походил на отца — в его отношении к женскому полу. Джонни было четырнадцать. Я видела, как он ходил вместе с отцом, неся ружье на плече, потому что всех Сент-Ларнстонов учили стрелять и охотиться. Всего чуточку выше меня, потому что я была рослой для своего возраста, блондин, хоть и не такой светловолосый, как Меллиора, Джонни был не похож на Сент-Ларнстонов. Я обрадовалась, что это были они.

— Ну и ладно. Джонни, а ты веришь в легенду?

— Конечно.

— Бедная женщина! Быть замурованной… заживо!

— Эй! — Еще один голос. — Дети, слезьте-ка со стены.

— Мы смотрим, где нашли монашку, — сказал Джонни.

— Глупости. Нет совершенно никаких доказательств, что это монашка. Просто такая легенда.

Я отползла как можно дальше от дыры и гадала, не лучше ли мне выскочить и убежать. Я не забыла, что вылезать из дыры будет нелегко, и они меня наверняка поймают, тем более раз их так много.

Меллиора заглянула в дыру. Какое-то мгновение ее глаза привыкали к темноте, потом она ойкнула. Уверена, что девочка решила тогда, будто я — призрак седьмой девственницы.

— Ой, — начала Меллиора. — Она…

Тут появилась голова Джонни. Короткое молчание, а потом он пробормотал:

— Это просто какая-то деревенская девчонка.

— Осторожнее, там может быть опасно. — Теперь я узнала голос. Он принадлежал Джастину Сент-Ларнстону-младшему, — наследнику поместья, уже не мальчику, а молодому человеку, приехавшему из университета домой на каникулы.

— Да говорю вам, там кто-то есть, — повторил Джонни.

— Уж не хотите ли вы сказать, что леди по-прежнему там? — Еще один голос, который я узнала. Этот принадлежал Дику Кимберу, что живет в Дауэр Хауз и учится в Оксфорде вместе с Джастином.

— Иди посмотри сам, — позвал Джонни.

Я прижалась к стене еще плотней. Не знаю, что меня бесило больше, — то, что я попалась, или то, как они меня назвали: «какая-то деревенская девчонка!» Да как он смеет!

На меня смотрело еще одно лицо — смуглое, с шапкой темных всклокоченных волос, карие глаза смеялись.

— Явно не та девственница, — заключил Дик Кимбер.

— А похожа, Ким? — спросил Джонни.

Их отстранил Джастин и заглянул внутрь. Он был очень высокий и стройный, с ясным безмятежным взглядом и спокойным голосом.

— Это что такое? — сказал он.

— Это не «что», — ответила я, — а мисс Керенса Карли.

— Ты — девочка из деревни, — сказал он. — Ты не имеешь права здесь находиться, давай-ка вылезай.

Я заколебалась, не зная, что он собирается делать. Я представила себе, как он приводит меня в дом и обвиняет в нарушении границ поместья. Но стоять тут перед ними в своем ветхом платьице, которое мне было уже маловато, мне тоже не хотелось. Ноги у меня красивые, хоть и смуглые, но башмаков у меня не водилось, и ноги запачкались. Я мыла их каждый вечер в ручье, потому что очень внимательно следила за тем, чтобы быть такой же чистой, как благородные, но, поскольку у меня не было башмаков, к концу дня ноги всегда были грязными.

— В чем дело? — требовательно спросил Дик Кимбер, которого они звали Кимом. Впоследствии и я всегда мысленно называла его Ким. — Почему ты не вылезаешь?

Он собрался было шагнуть в нишу, но Джастин предостерег его:

— Осторожней, Ким, ты можешь всю стену обвалить.

Ким остался на месте.

— Как, ты сказала, тебя зовут? — спросил он.

— Керенса Карли.

— Очень пышно. Но лучше тебе вылезти.

— Уйдите отсюда.

— Тили-дили-дотце, — пропел Джонни. — Керенса в колодце.

— За что ж ее, бедняжку? — подхватил Ким. — Видать, грешила тяжко.

Они смеялись надо мной, а когда я вышла из дыры, готовясь убежать, они обступили меня кольцом. На долю секунды мне вспомнились стоящие кругом камни, и меня вновь охватило жуткое чувство, которое я испытала в стене.

Они, должно быть, отметили различие между нами. Я — с иссиня-черными волосами, большими глазами, которые казались просто огромными на маленьком лице, с нежной оливковой кожей. И они — такие чистенькие, такие хорошо воспитанные, даже Ким с его взлохмаченными волосами и смеющимся взглядом.

Голубые глаза Меллиоры выражали беспокойство, и в этот момент я поняла, что недооценивала ее. Она была мягкой, но не глупой, и понимала гораздо лучше, чем остальные, как я себя чувствую.

— Тебе нечего бояться, Керенса, — сказала она.

— Да неужели! — возразил ей Джонни. — Мисс Керенса Карли виновна в нарушении границ владения. Она попалась на месте преступления. Мы должны придумать ей наказание.

Конечно, он просто меня дразнил. Он ничего бы мне не сделал; мои длинные черные волосы не остались незамеченными, и я видела, как его взгляд застыл на моем плече, где сквозь порванное платье виднелась кожа.

— В пословице, помнится, говорится о кошках, — сказал Ким, — но не только кошки умирают от любопытства.

— Поосторожнее, — велел Джастин. Он повернулся ко мне. — Ты вела себя очень глупо. Разве ты не знаешь, что опасно лазить по только что обвалившейся стене? И вообще, что ты тут делаешь? — Он не стал дожидаться моего ответа. — Давай-ка убирайся… и чем быстрее, тем лучше.

Я ненавидела их всех — Джастина за его хладнокровие и за то, что он говорил со мной так, будто я ничем не отличалась от тех, кто жил на землях его отца; Джонни и Кима за то, что они меня дразнили, а Меллиору за то, что она понимала, каково мне сейчас, и жалела меня.

Я побежала, но, добежав до двери в стене сада, решила, что опасность миновала, остановилась и оглянулась.

Они все стояли полукругом и смотрели на меня. Мой взгляд остановился на Меллиоре — у нее был такой озабоченный вид: она тревожилась за меня.

Я показала им язык и услышала, как Джонни и Ким рассмеялись. Потом повернулась и бросилась бежать.


Когда я пришла домой, бабушка Би сидела около домика. Она часто сидела там, на солнышке, с трубкой во рту, прислонив скамеечку к стене, полузакрыв глаза и улыбаясь своим мыслям. Я уселась на землю с ней рядом и стала рассказывать ей, что со мной произошло. Пока я рассказывала, ее рука лежала у меня на голове; ей нравилось гладить мои волосы, так похожие на ее собственные; ведь у нее, несмотря на преклонные годы, волосы тоже были густые и черные. Она очень ухаживала за ними, иногда заплетая их в две толстые косы, а иногда укладывая высоким валиком. Люди говорили, что неспроста у женщины в ее возрасте такие волосы, и бабушке Би нравилось, что так говорят. Она гордилась ими; больше того, они для нее были словно символ. Как у Самсона, часто говорила ей я, и она смеялась. Я знала, что она варит специальное снадобье и каждый вечер втирает его, а потом массирует голову целых пять минут. Об этом никто не знал, кроме нас с Джо, а Джо не обращал на такие вещи внимания, он вечно возился с какой-нибудь зверюшкой или птицей. Но я сидела и смотрела, как она причесывается, а бабушка говорила мне:

— Я расскажу тебе, как сохранить волосы, Керенса, и у тебя будут такие же волосы, как у меня, до самого смертного часа. — Но пока она мне еще не рассказала. — Всему свое время, — добавляла она. — А если я помру внезапно, ты найдешь рецепт в шкафчике, что в углу.

Бабушка Би любила Джо и меня, и было так чудесно чувствовать ее любовь. Но еще чудеснее было чувствовать, что я у нее всегда на первом месте. Джо был для нас словно маленький, мы любили его как-то покровительственно, а между мной и бабушкой существовала близость, о которой мы обе знали и радовались.

Бабушка была мудрой женщиной. Я хочу сказать, она не просто много знала, но славилась на многие мили вокруг своими необычными способностями. К ней приходили самые разные люди. Она лечила их болезни, и ей верили больше, чем доктору. В домике всегда чем-нибудь пахло, и запах менялся в зависимости от того, какое снадобье в этот день варилось. Она учила меня, какие травы собирать в лесах и полях, от чего они помогают. Считали, что бабушка обладает способностью к ясновидению, но когда я попросила ее научить и меня, она сказала, что этому надо учиться самой — держать глаза и уши открытыми и узнавать людей, — потому что природа человеческая во всем мире одинакова; и так много плохого в хорошем и хорошего в плохом, что все дело лишь в том, чтобы правильно определить, сколько худа или добра предназначено каждому. И если ты знаешь людей, то можно предугадать, как они поступят, а это и значит заглянуть в будущее. А когда ты станешь хорошо в этом разбираться, люди начнут тебе верить и зачастую поступать так, как ты им говорила, вроде бы помогая тебе.

Мы жили бабушкиной мудростью, и в общем неплохо. Когда кто-нибудь резал свинью, нам всегда доставался хороший кусок. Часто кто-нибудь из излечившихся приносил к нашей двери мешок гороха или картошки. Почти всегда был горячий свежеиспеченный хлеб. От меня тоже был толк. Я хорошо готовила и умела печь хлеб и недурные пироги с начинкой.

С тех пор как мы с Джо пришли к бабушке, я зажила счастливой жизнью.

Но ценнее всего была эта связь между нами; я ощущала ее и сейчас, сидя рядом с бабушкой у двери нашего домика.

— Они меня дразнили, — сказала я. — Сент-Ларнстоны и Ким. А Меллиора нет. Ей было меня жалко.

Бабушка спросила:

— Если б тебе сейчас можно было загадать желание, ты бы что загадала?

Я дергала травинки и не отвечала: то, чего мне хотелось, я не могла выразить словами, даже бабушке. Она сама ответила за меня:

— Ты бы стала леди, Керенса. Стала бы ездить в собственном экипаже. Разодетая в шелка и атлас в роскошном платье яркого сочного зеленого цвета и в туфельках с серебряными пряжками.

— И умела бы читать и писать, — добавила я. И нетерпеливо повернулась к ней: — Бабушка, это сбудется?

Она не ответила мне, и я огорчилась, спрашивая себя: почему, ну почему она не предскажет мое будущее, ведь предсказывает же она его другим. Я умоляюще смотрела на нее, но она меня будто не видела.

Солнце блестело на ее гладких иссиня-черных волосах, уложенных в косу вокруг головы. Такие волосы следовало бы иметь леди Сент-Ларнстон. Они придавали бабушке горделивый вид. Ее живые темные глаза не так хорошо сохранились, как волосы, — вокруг них были морщинки.

— О чем ты думаешь? — спросила я.

— О том дне, когда вы пришли ко мне. Помнишь?

Я прислонилась головой к ее теплому боку, вспоминая.

Первые годы нашей с Джо жизни прошли на берегу моря. У нашего отца был на пристани маленький домик, похожий на тот, в котором мы жили с бабушкой, только с большим погребом внизу, где мы хранили и солили сардины после богатого улова. Когда я думаю о том домике, мне прежде всего вспоминается запах рыбы — добрый запах, означавший, что погреб хорошенько набит и у нас будет что поесть в ближайшие недели.

Я всегда присматривала за Джо, потому что мать у нас умерла, когда мне было шесть, а ему четыре, наказав мне всегда смотреть за моим маленьким братиком. Порой, когда отец был в море, налетал штормовой ветер, и нам казалось, что наш домик вот-вот снесет в воду. Тогда я крепко обнимала Джо и напевала ему песенки, чтоб он не боялся. Я притворялась, что мне нисколечки не страшно, и обнаружила, что это неплохой способ и впрямь избавиться от страха. Постоянное притворство очень мне помогало, так что я мало чего боялась.

Лучше всего было, когда море успокаивалось, и в страдную пору, когда косяки сардин шли к нашему побережью. Дозорные, расставленные вдоль берега, замечали рыбу и сообщали остальным. Я помню, как все приходили в волнение, когда раздавался крик «Хева, хева», потому что на корнуэльском наречии «хева» означает косяк рыбы. Затем лодки выходили в море, и начинался лов; погреба наши заполнялись. А в церкви рядом с пшеничными колосками, овощами и фруктами появлялись и сардины, чтобы Бог видел, что рыбаки благодарны ему не меньше, чем крестьяне.

Мы с Джо работали в погребе, кладя слой соли на слой рыбы до тех пор, пока мне не начинало казаться, что руки у меня больше никогда не согреются и никогда не перестанут пахнуть рыбой.

Но это были хорошие времена, а потом пришла зима, когда в наших погребах не стало рыбы и разыгрались такие штормы, каких не бывало уже лет восемьдесят. Мы с Джо вместе с другими ребятишками ходили вечерами на берег и вылавливали угрей из песка маленькими железными крючками, а после несли их домой и там готовили. Мы собирали ракушки, ловили улиток. Рвали и варили крапиву. Я помню, какой тогда был голод.

Нам снилось, что мы слышим желанный крик «хева, хева», и это был прекрасный сон, но когда мы просыпались, становилось еще хуже.

Я помню отчаяние в отцовских глазах. Я увидела, как он смотрит на нас с Джо, словно принял какое-то решение. Он сказал мне:

— Мать часто толковала с тобой о бабушке.

Я кивнула. Я обожала рассказы о бабушке Би, что жила в месте под названием Сент-Ларнстон, и не забывала ни одного из этих рассказов.

— Бьюсь об заклад, она не прочь будет взглянуть на тебя и малютку Джо.

Я не поняла всю важность его слов, пока он не вывел лодку. Прожив у моря всю жизнь, он понимал, что ему грозило в такую непогоду, Помню, как он зашел в домик и крикнул мне:

— Пошла рыба! Вот наедимся сардинок на завтрак! Пригляди тут за Джо, пока я не вернусь. — Я смотрела, как он уходит, видела, что другие рыбаки на берегу говорят ему о чем-то, — и я знала, что они ему говорили, — но он их не слушал.

Ненавижу юго-западный ветер! Когда он начинает дуть, мне слышится его завывание в ту ночь. Я уложила Джо, но сама не легла. Я сидела и повторяла: «Сардинки на завтрак», и слушала вой ветра.

Он не вернулся, и мы остались одни. Я не знала, что делать, но продолжала притворяться ради Джо. Как только я пыталась сообразить, что же делать, мне слышались голос матери, велевший присматривать за братиком, а потом слова отца:

— Пригляди тут за Джо, пока я не вернусь.

Сперва нам помогали соседи, но времена были тяжелые, и пошли разговоры, что нас надо поместить в работный дом. Тут я вспомнила тогдашние слова отца про бабушку и сказала Джо, что мы пойдем ее искать. И вот мы с Джо отправились в Сент-Ларнстон и спустя некоторое время, хоть и не без труда, пришли к нашей бабушке Би.

Первой ночи в бабушкином домике я тоже никогда не забуду. Джо завернули в одеяло и дали выпить горячего молока, а меня бабушка Би заставила лечь, сама обмыла мне ноги и положила мазь на больные места. После мне казалось, что мои раны чудесным образом зажили к утру, но этого, конечно, не могло быть. Я и теперь помню чувство глубокого покоя и тишины. Чувство, что я пришла домой и что бабушка Би мне дороже всех на свете. Я, конечно же, любила Джо, но никогда в жизни я не встречала таких замечательных людей, как бабушка Би. Помню, я лежала на кровати, а она, распустив свои чудные черные волосы, расчесывала и смазывала их — ибо даже неожиданное появление двух внуков не могло нарушить этот ритуал.

Бабушка Би вылечила, накормила и одела меня — и подарила мне чувство собственного достоинства и гордость. К тому времени я стала уже не той девочкой, которая когда-то в изнеможении постучалась к ней в дверь.

Бабушка знала об этом, потому что она знала все.

Мы быстро приноровились к новой жизни, как это и бывает обычно у детей. Теперь наш дом был среди шахтеров, а не рыбаков, потому что хоть шахта Сент-Ларнстонов и закрылась, многие в Сент-Ларнстоне зарабатывали на жизнь в шахте Феддера и ходили каждый день туда и обратно по две мили. Я обнаружила, что шахтеры столь же суеверны, как и рыбаки, — ведь и то и другое занятие очень опасное, поэтому того, кто этой опасной работой занимаются, ждут благосклонности от богов удачи. Бабушка Би часами рассказывала мне о шахтах. Мой дедушка тоже был шахтером. Она рассказывала, как оставляли приношения, чтоб отогнать злых духов, а это значило подарить им добрую часть обеда; она сердито говорила о системе работы на паях, а не на жалованье, а это означало, что если кому выдался несчастливый день и скудная добыча, то скудно и платили. Так же сердито говорила она о тех шахтах, где имелись свои лавочки, в которых шахтеры должны были все покупать, зачастую по более высоким ценам. Слушая бабушку, я представляла себе, как спускаюсь по стволу шахты, видела людей в изодранной одежде, покрытой характерными красными пятнами, в оловянных касках с прикрепленными клейкой глиной свечками; ощущала спуск в клети туда, во тьму, чувствовала дрожание горячего воздуха и содрогание породы, когда работали шахтеры; ощущала ужас, столкнувшись лицом к лицу с духом, не получившим приношения, или с черной собакой и белым зайцем, которые предвещали неминуемую беду в шахте…

Я сказала бабушке:

— Я все помню.

— Что привело вас ко мне? — спросила она.

— Случай, возможно…

Она покачала головой.

Для таких малышей это был трудный путь, но вы ведь не сомневались, что найдете свою бабушку? Вы ведь знали, что если идти и идти все дальше, то придете к ней, верно?

Я кивнула.

Она улыбалась, словно уже ответила на мой вопрос.

— Что-то пить охота, — сказала она. — Пойди, любушка, принеси мне капельку моей сливовой настойки.

Я зашла в домик. В нем была всего одна комната, правда, еще имелась пристроенная кладовка, где бабушка Би обычно варила свои снадобья, а часто и принимала посетителей. Комната служила нам и спальней, и гостиной. У нее была своя история; ее выстроил Педро Баленсио, муж бабушки Би, которого звали Педро Би, потому что люди в Корнуолле не могли выговорить его фамилию и не хотели этим себя утруждать. Бабушка рассказывала мне, что постройка завершилась за одну ночь, потому что согласно обычаю, если кто мог выстроить домик за одну ночь, то становился владельцем земли, на которой возвел постройку. Вот Педро Би и отыскал землю — полянку в рощице, припрятал среди деревьев солому, колья и глину для обмазки стен и с помощью друзей выстроил домик за одну лунную ночь. За эту первую ночь ему надо было возвести хотя бы стены да крышу, а уж окно, дверь и трубу он доделал после; но за ночь Педро Би построил то, что можно было назвать домиком, и старый обычай был соблюден.

Педро был родом из Испании. Может, он слыхал, что согласно легенде в корнуэльцах есть доля испанской крови, потому что после набегов испанских моряков на побережье оставались обесчещенные ими женщины, да и немало испанцев, разбивших свои корабли у скал Корнуолла, оседали на земле, где находили помощь и дружбу. Хотя у многих тут волосы того же цвета, что и у Меллиоры Мартин, не меньше было и таких, у кого угольно-черные волосы, обжигающие темные глаза и бурный нрав, так непохожий на спокойные характеры, которые, казалось, созданы самой нашей сонной природой.

Педро полюбил бабушку, носившую то же имя, что и я, — Керенса. Он полюбил ее черные волосы и глаза, напоминавшие ему об Испании. Они поженились и стали жить в домике, выстроенном им за одну ночь, и у них родился единственный ребенок — моя мать.

Вот в этот-то домик я и зашла за сливовой настойкой. Чтобы попасть в кладовку, где хранились бабушкины снадобья, надо было пересечь комнату.

Хотя комната была всего одна, у нас был устроен «верх» — широкая полка, на уровне примерно середины стены, служившая нам с Джо спальней. Мы забирались туда с помощью лесенки, хранившейся в углу.

Джо и сейчас был там.

— Что ты делаешь? — позвала я его.

С первого раза он мне не ответил, а когда я повторила вопрос, показал мне голубя.

— Он лапку сломал. Но через день-другой должно зажить, — сообщил он.

Голубь спокойно сидел у него в руках, и я увидела, что брат смастерил птице что-то вроде шины, привязав лапку к щепке. Больше всего меня поражало в Джо не то, что он умеет делать всякие такие штуки для птиц и животных, а то, что они в его руках всегда были спокойны. Я видела, как дикий кот подошел к нему и стал тереться о ногу, еще до того как брат собрался предложить ему поесть. Джо никогда полностью не съедал того, что ему давали, вечно оставляя что-нибудь, чтобы таскать с собой, потому что был уверен, что всегда найдется существо, которому пища будет нужнее. Все свое время он проводил в лесу. Мне случалось натыкаться на него, когда он лежал на животе и наблюдал за насекомыми. Помимо длинных тонких пальцев, так ловко умевших чинить переломанные конечности зверей и птиц, у него было какое-то чутье на все, что касалось животных. Он лечил их болячки бабушкиными травами, и если ему что-нибудь требовалось, брал то, что нужно, из ее кладовки, как будто важнее нужд животных на свете и быть ничего не могло.

Его дар врачевания тоже был частью моей мечты. Я видела его в прекрасном доме, вроде как у доктора Хилльярда, потому что докторов в Сент-Ларнстоне уважали, а если люди и были высокого мнения о бабушкиных лекарствах, реверансов они ей не делали и дверей перед ней не распахивали — несмотря на всю свою мудрость, она жила в убогом домишке, а доктор Хилльярд был из благородных. Я хотела, чтобы Джо тоже проделал свой путь наверх вместе со мной, и мечтала, что он станет доктором почти так же страстно, как сама хотела стать леди.

— А когда заживет, тогда что? — спросила я.

— Ну, тогда он улетит и будет сам о себе заботиться.

— А тебе что достанется за труды?

Он и внимания не обратил на мои слова, все что-то бормотал своему голубю. А если б услыхал, то просто нахмурился бы, недоумевая, что же еще может быть нужно, ведь он вылечил покалеченное существо.

Кладовка всегда приводила меня в волнение, потому что раньше я ничего подобного не видела. Лавки, тянущиеся вдоль стен, были уставлены всякими горшочками и бутылочками, на балке под потолком висели разные травы для просушки. Я минутку постояла, вдыхая особый запах, которого нигде больше не было. Вот и очаг с большим потемневшим котлом, а под лавками стоят кувшины с бабушкиными снадобьями. Я знала, в которой из них сливовая настойка, и, отлив немного в стакан, отнесла его обратно через домик к бабушке.

Я присела с ней рядом, пока она пила маленькими глоточками.

— Бабушка, — попросила я, — ну скажи мне, получу ли я когда-нибудь то, чего хочу.

Она, улыбаясь, повернулась ко мне.

— Ну, любушка моя, — сказала она, — ты говоришь как одна из девушек, что приходят ко мне спросить, будет ли ей верен милый. Не ожидала от тебя такого, Керенса.

— Но я хочу знать.

— Ну так слушай. Ответ прост. Умные люди не нуждаются в том, чтобы им предсказывали будущее. Они его сами делают…


Весь день были слышны выстрелы. Это означало, что в аббатстве собрались гости. Мы видели, как подъезжали экипажи, и знали, что будет, потому что в это время, каждый год, они стреляли в лесу фазанов.

Джо лежал наверху с собакой, которую где-то нашел умирающей с голоду неделю назад. Она как раз достаточно окрепла, чтобы передвигаться самой, но не отходила от Джо ни на шаг. Он делился с ней едой и был счастлив с тех пор, как ее нашел. Но сейчас он не находил себе места. Я вспомнила, что с ним делалось год назад, и поняла, что он думает о бедных перепуганных птицах, взмывающих вверх, прежде чем рухнуть замертво на землю.

В прошлый раз он стукнул кулаком о стол, говоря:

— Раненые, вот о ком я думаю. Когда они померли, тут уж ничего не поделаешь, а вот раненые… Их не всегда находят, и…

— Джо, что-то ты больно расчувствовался. Какая польза горевать о том, чему не поможешь, — сказала я.

Он согласился, но из домика не выходил, а валялся наверху со своей собакой, которую назвал Голубчиком, потому что нашел ее в тот день, когда голубь со сломанной лапкой улетел, и собака заняла его место.

Я беспокоилась за Джо, потому что он выглядел таким сердитым, и я начала подмечать в нем кой-какие свои черточки, Поэтому у меня никогда не было уверенности, как он поступит. Часто я говорила ему, что он просто счастливчик, раз может слоняться вокруг и выискивать своих больных животных; большинство мальчиков его возраста уже работают в шахте Феддера. Люди не могли понять, почему его не отправляют на работу, но я знала, что бабушка разделяет мои честолюбивые мечты насчет него — насчет нас обоих. Покуда у нас имелось что поесть, мы с ним были свободны. Так она показывала им, что в нас есть нечто особенное.

Бабушка знала, что мне не по себе, и взяла меня с собой в лес собирать травы.

Я было обрадовалась, что не надо сидеть в домике.

Бабушка сказала:

— Не мучь себя, девочка. Такой уж он уродился, и он всегда будет горевать, когда страдают животные.

— Бабушка, я так хочу… так хочу, чтоб он стал доктором и лечил людей. Сколько нужно заплатить, чтоб из него вышел доктор?

— Ты думаешь, он сам хочет того же, моя милая?

— Ему хочется лечить. Так отчего ж не людей? Он будет получать за это деньги, и люди будут его уважать.

— А может, ему не так важно, что подумают люди, как тебе, Керенса.

— А надо, чтобы было важно, — сказала я.

— Будет, если так предназначено.

— Ты говорила, что ничего не предназначено. Что люди сами создают свое будущее.

— Каждый свое, любушка. Ему создавать, какое он хочет, а тебе — какое ты хочешь.

— Он валяется целыми днями наверху… со своими животными.

— Ну и оставь его, любушка, — сказала бабушка. — Он построит свою жизнь так, как сам хочет.

Но я не собиралась его так оставлять! Я хотела, чтобы он понял, что должен вырваться из той жизни, которой мы живем с рождения, — мы для нее слишком хороши, все трое. Бабушка, Джо и я. Меня удивляло, как же бабушка-то этого не видит, как может она быть довольна такой жизнью.

Собирание трав всегда действовало на меня успокаивающе. Бабушка говорила, где нам поискать нужные травки, а потом поясняла мне лечебные свойства каждой из них. Но в тот день, пока мы собирали травы, до меня то и дело доносились звуки далеких ружейных выстрелов.

Мы устали, и она сказала, что надо посидеть чуток под деревьями; и я уговорила ее рассказать мне о старине.

Бабушка будто околдовывала меня своими рассказами, и мне казалось, что я переношусь туда, где все это происходило; мне даже казалось, что я и есть бабушка и что это за мной ухаживает Педро Би, молодой шахтер, так непохожий на других. Он часто пел ей тогда приятные песни, которых она не понимала, потому что они были на испанском языке.

— Но вовсе не всегда нужны слова, чтобы понимать, — сказала она мне. — Да, его не слишком-то жаловали в этих краях, мол, чужестранец, и все такое. И тем, кто родился в Корнуолле, работы не хватает, говорил кое-кто, а тут еще всякие чужаки приходят отнимать у нас кусок хлеба. Но он только смеялся над ними, мой Педро. Он все говорил, что, как только меня увидел, для него все стало ясно. Он собирался остаться, потому что его место было там, где я.

— Бабушка, ты любила его, ты его по-настоящему любила.

— Это был мужчина, созданный для меня, и я никого другого не желала — ни тогда, ни потом.

— Так у тебя никогда не было другого возлюбленного?

На лице бабушки появилось никогда мной прежде не виданное выражение. Она слегка повернула голову к аббатству, словно прислушиваясь к выстрелам.

— Твой дед кротостью не отличался, — сказала она. — Убить того, кто его обидел, ему было раз плюнуть. Такой уж он был.

— Разве он убил кого-нибудь, бабушка?

— Нет, но мог бы… Убил бы, кабы знал.

— Что знал, бабушка?

Она не ответила, а лицо у нее стало словно маска, надетая, чтобы никто не увидел, что там под ней на самом деле.

Я прилегла, прислонясь к ней и глядя вверх на кроны деревьев. Хвоя так и останется зеленой всю зиму, а вот листья уже стали медно-коричневыми. Скоро наступят холода.

Бабушка сказала после долгой паузы:

— Но это было так давно…

— Что, у тебя был другой возлюбленный?

— Да никакой он не возлюбленный. Лучше, пожалуй, расскажу тебе, чтоб предостеречь. Полезно знать, что бывает с другими, потому что и с тобой может такое случиться. Этот другой был сэр Джастин Сент-Ларнстон… не нынешний. Его папаша.

Я резко села, вытаращив глаза.

— Ты, бабушка, и сэр Джастин Сент-Ларнстон!

— Папаша теперешнего. Да невелика разница. Гадкий был человек.

— Тогда почему же…

— Ради Педро.

— Но…

— Ты вроде как все решила, еще не выслушав, детка. Раз уж я начала, так должна тебе досказать все до конца. Он меня увидел, я ему понравилась. Я была девушкой из Сент-Ларнстона и была помолвлена. Он, должно быть, поразузнал и выяснил, что я собираюсь замуж за Педро. Помню, как он меня прижал. У дома там есть такой садик, обнесенный стеной.

Я кивнула.

— Глупая была. Пошла проведать одну из девушек на кухне. Он меня и перехватил в этом садике, и там-то я ему и понравилась. Пообещал мне работу для Педро полегче и побезопаснее, чем в шахте, если, мол, я буду разумной. Педро никогда не узнает. А я не поддавалась. Я любила Педро, собиралась за него замуж, и для меня никого, кроме Педро, не существовало.

— А потом?

— Дела у Педро пошли плохо. Шахта Сент-Ларнстонов тогда еще работала, и Педро был в его власти. Я думала, он про меня забудет. Нет, не забыл. Чем больше я противилась, тем сильней он меня хотел. Педро никогда не узнает, внушал мне он. Это было главное. И однажды ночью… прежде чем мы поженились, я пришла к нему, потому что сказала себе, что раз все будет втайне, и он оставит Педро в покое… то станет лучше.

— Бабушка!

— Ты поражена этим, любушка. Я рада. Но хочу, чтоб ты поняла, мне пришлось так поступить. Много я потом передумала и знаю, что была права. Это вроде того, как я говорила тебе… самой делать свое будущее. Мое будущее было вместе с Педро. Мне хотелось, чтоб мы всегда жили вместе в нашем домике и вокруг нас бегали детишки… мальчики, похожие на Педро, а девочки на меня. Я думала, ну что может значить один раз, если за него я куплю нам будущее? И правильно думала, потому что иначе Педро пришел бы конец. Ты не знаешь, каков он был, этот давнишний сэр Джастин. К таким, как мы, у него жалости не было. Мы для него были вроде тех фазанов, что они сейчас стреляют, — вскормлены для забавы. Он угробил бы Педро вскорости, нашел бы ему работенку поопасней. Мне надо было заставить его отступиться от нас, ведь я знала, что мы для него как добыча на охоте. Вот я и пришла к нему сама.

— Ненавижу Сент-Ларнстонов, — сказала я.

— Времена меняются, Керенса, и люди меняются вместе с ними. Времена и сейчас жестокие и нелегкие, но все же не такие, как тогда, когда я была в твоем возрасте. А вот подрастут твои дети, для них времена наступят еще чуть полегче. Так устроен мир.

— Бабушка, а что было потом?

— На этом дело не кончилось. Одного раза оказалось мало. Уж больно я ему понравилась. Мои черные волосы, которые так любил Педро… они ему тоже понравились. И первый год моей замужней жизни был весь исковеркан, Керенса. Все могло быть так прекрасно… но мне приходилось ходить к нему… а если бы об этом проведал Педро, он убил бы его: ведь сердце моего милого пылало страстью.

— Ты боялась, бабушка?

Она нахмурилась, словно припоминая.

— Я будто в страшную игру играла. И так продолжалось почти год, пока я не обнаружила, что жду ребенка… и не знала, от кого. Не могла я родить этого ребенка, Керенса, не могла. Только подумаю о всех предстоящих годах… ребенок будет на него похож… и нужно обманывать Педро. Словно пятно, которое ничем не выведешь. Я не могла так сделать. И… я не стала рожать этого ребенка, Керенса. Сильно болела, чуть не умерла, но не родила его, и на том все кончилось. Он забыл обо мне. Я пыталась как-то возместить все для Педро. Он говорил, что я у него самая нежная женушка в мире, хотя с другими я куда как сурова была. Ему это нравилось. Он прямо счастлив был. А я порой думаю, что стала с ним такой нежной и делала все, что могла, чтоб ему угодить, потому что раньше плохо с ним поступила; и странным мне это казалось. Будто из зла вышло добро. Я тогда многое поняла в жизни и с тех пор начала помогать другим. Так что, Керенса, никогда не жалей о том, что придется испытать, будь то добро или зло; ведь нет худа без добра, и нет добра без худа… это так же точно, как то, что я сижу тут в лесу с тобой. Спустя два года родилась твоя мать — наша с Педро дочка, и ее рождение чуть меня не убило. Я больше не могла иметь детей. Думаю, это все из-за того, что было раньше. Но жили мы хорошо. Годы проходят, и зло забывается, и много раз заглядывала я в прошлое и говорила себе, что по-другому мне нельзя было тогда поступить. Это был единственный выход.

— Но почему они должны ломать жизнь нам! — страстно воскликнула я.

— В мире есть сильные, и есть слабые, и коли ты родился слабым, так уж должен обрести силу. Она придет к тебе, если ее искать.

— Уж я-то найду силы, бабушка.

— Да, девочка, найдешь, коли захочешь. Это тебе решать.

— Ох, как же я ненавижу этих Сент-Ларнстонов, бабушка! — повторила я.

— Не надо, милая, тот Сент-Ларнстон уже давно покинул этот мир. Нельзя ненавидеть детей за грехи отцов. Так ведь можно и тебя обвинить в том, что сделала я. Ну и счастливо же мы жили! Пока не наступил день скорби. Педро ушел в утреннюю смену. Я знала, что они будут рыть шахту дальше; он был одним из откатчиков, что идут после взрыва и грузят руду в вагонетку. Не знаю, что там произошло внизу, и никто точно не знает, но весь день я прождала у выхода из шахты, пока его вынесут наверх. Я прождала долгих двенадцать часов, а когда его вынесли — это был почти мертвец, а не мой веселый и любящий Педро. Но он еще пожил несколько минут — как раз чтобы сказать «прощай», прежде чем отойти в мир иной.

— Благослови тебя Бог, — прошептал он мне. — Спасибо тебе за мою жизнь.

Что лучше мог он сказать? Я подумала, что если б даже не было сэра Джастина, если б даже я нарожала ему крепких сыновей, он не мог бы сказать ничего лучше.

Она резко встала, и мы пошли домой.

Джо ушел со своим Голубчиком, и она позвала меня в кладовку. Там хранилась старая деревянная шкатулка, всегда запертая; она открыла ее и показала мне то, что лежало внутри. Там были два испанских гребня и две мантильи. Она воткнула один гребень в волосы и покрыла их мантильей.

— Смотри, — сказала она. — Вот такой он мной любовался. Он говорил, что, когда разбогатеет, увезет меня в Испанию, и я буду сидеть там на балконе и обмахиваться веером, глядя на прохожих.

— Тебе очень идет, бабушка.

— Одна из них будет твоя, когда подрастешь, — сказала она. — А как помру, твоими будут обе.

Она воткнула мне в волосы второй гребень, накинула на голову вторую мантилью, и мы стояли рядышком, удивительно похожие друг на друга.

Я была рада, что она доверила мне то, о чем она никому на свете больше не рассказывала.

Никогда не забыть мне тех минут, когда мы стояли бок о бок, в гребнях и накидках, а рядом не сочетающиеся со всеми этими горшочки и травы. Снаружи по-прежнему доносились звуки выстрелов.


Я проснулась от лунного света, хоть к нам в домик его проникало немного. Вокруг стояла непривычная тишина. Я уселась на полке и стала соображать, что же не так. Ни звука. Ни дыхания Джо, ни бабушкиного. Я вспомнила, что бабушка ушла помогать при родах. Она часто так делала, и мы обычно не знали, когда она вернется домой, так что это было не удивительно. Но где же Джо?

— Джо! — сказала я. — Джо, ты где?

Я всмотрелась туда, где он обычно лежал. Его там не было.

— Голубчик! — позвала я.

Никакого ответа.

Я спустилась вниз по лесенке. На то, чтобы осмотреть домик, не понадобилось и минуты. Я прошла в кладовку, но Джо не было и там, а мне вдруг вспомнилось, как я была тут в последний раз, когда бабушка уложила мои волосы, воткнула в них испанский гребень и набросила мантилью. Мне вспомнились звуки выстрелов.

Неужели Джо настолько спятил, что отправился в лес искать раненых птиц? Он разум потерял, что ли? Ведь как зайдет в лес, так сразу станет нарушителем закона, а если его поймают… В это время года нарушение границ поместья считалось преступлением вдвойне.

Я гадала, давно ли он ушел. Открыв дверь, выглянула наружу и поняла, что время, должно быть, за полночь.

Я зашла обратно в домик и уселась, не зная, что делать. Какая жалость, что нет бабушки! Мы бы поговорили с Джо, втолковали бы ему, какой опасности он подвергается, совершая такое безрассудство.

Я ждала и ждала, а бабушка все не приходила, и Джо тоже. Я наверняка просидела так больше часа, а потом не выдержала, оделась и, выйдя из домика, направилась к лесам аббатства.

Стояла прекрасная тихая ночь. В лунном свете все казалось таинственным, чарующим. Мне вспомнились Шесть Девственниц. Лучше б мне идти сейчас посмотреть на эти камни, чем искать Джо.

В воздухе было прохладно, но я радовалась этому и всю дорогу до леса бежала. Остановившись на опушке леса, стала думать, что делать дальше. Позвать Джо я не осмеливалась, потому что если неподалеку есть егери, они могут услышать. Но если Джо ушел глубоко в лес, мне будет не так-то легко его найти.

Джо, думала я, ну что ты за дурак! Ну на что тебе сдалась эта одержимость, ведь она тебя ведет прямиком к беде… к большой беде.

Я остановилась у дощечки, на которой, как я знала, было написано «Частные владения» и говорилось, что те, кто нарушит границу этих владений, будут преследоваться по закону. Таких табличек понатыкали по всему лесу.

— Джо, — прошептала я и тут же испугалась, не слишком ли громко сказала. Я чуточку углубилась в лес и подумала, что это глупо с моей стороны. Лучше мне вернуться домой. Может, он уже там.

Мне представлялись ужасные картины. Вдруг он нашел раненую птицу? Вдруг его поймали с этой птицей? Но если он дурак, зачем же мне-то быть дурой? Мне надо вернуться в домик, залезть наверх и спать. Я ничего не могу сделать.

Но уйти из леса было нелегко, потому что я в ответе за Джо, я должна за ним присматривать. Никогда бы себе не простила, если бы его предала.

И я молилась, чтобы с моим братом не случилось ничего плохого. Мысли о молитве обычно возникали у меня только тогда, когда я чего-то хотела. Я всерьез молилась тогда всем своим существом и ждала, что мне ответит Господь.

Ничего не произошло, но я все стояла и надеялась. Я оттягивала возвращение домой: что-то говорило мне — не будет Джо в домике, когда я туда вернусь. И тут я услышала какой-то звук. Я напряглась, прислушиваясь, — это скулила собака.

— Голубчик! — прошептала я, но, видно, сказала громче, чем думала, потому что мой голос разнесло эхом по всему лесу. Шуршанье травы и кустов, и вот он появился, кинулся ко мне, поскуливая и глядя на меня снизу вверх, словно хотел что-то сказать.

Я опустилась на колени.

— Где он, Голубчик, где? Где Джо?

Пес отбежал чуть-чуть, остановился и посмотрел на меня, и я догадалась, о чем он пытается мне сказать: Джо где-то в лесу, и он меня может к нему отвести. Я пошла за Голубчиком.

Увидев брата, я остолбенела от ужаса. Я неподвижно стояла и смотрела на Джо и на огромный капкан, крепко держащий его ногу. У меня не было в голове ни одной мысли, так велико было моей отчаяние. Джо, Джо попался в запретном лесу, да еще в ловушку, поставленную на человека.

Я попыталась разомкнуть жестокую сталь, но она не поддавалась моим жалким усилиям.

— Джо, — зашептала я.

Голубчик скулил и терся об меня, глядел на меня, призывая на помощь, но Джо был без сознания.

Я изо всех сил разжимала проклятые зубцы, но не могла ничего сделать. Меня охватила паника; надо высвободить брата, пока его не нашли. Если он будет жив, они станут его судить. Сэр Джастин не знает пощады. Если он будет жив! Он должен жить. Я одного только не перенесу — если Джо умрет. Что угодно, только не это, потому что, пока он жив, я всегда могу сделать что-нибудь, чтобы его спасти. Я что-нибудь придумаю.

Ты всегда можешь сделать что хочешь, если хорошенько постараешься — так считала бабушка, а я верила всему, что она мне говорила. И вот теперь, столкнувшись с трудностью, с самой важной задачей, которую мне когда-либо доводилось решать, я ничего не могла сделать.

Мои руки кровоточили. Не зная, как разжать эту ужасную штуку, я пустила в ход все свои силы, и все напрасно. Нужно найти другой выход. В одиночку такой капкан не открыть. Мне нужна помощь. Надо привести бабушку. Но бабушка, при всей своей мудрости, уже старая. Сможет ли она что-нибудь придумать? Она может все, заверила я себя. Хватит терять время. Надо вернуться к бабушке.

Голубчик глядел на меня выжидающе. Я погладила его и сказала:

— Останься с ним, — а потом кинулась бежать.

Я никогда еще не бегала так быстро, но как же долог показался мне путь до дороги! Я все время прислушивалась, не раздаются ли голоса. Если егеря сэра Джастина найдут Джо до того, как я спасу его, это будет ужасно. Я представила, как жестоко обойдутся с моим братом, как его высекут и сошлют на каторгу.

Когда я вылетела на дорогу, из груди моей вырывались звуки тяжелого, словно рыданье, дыхания. Может, потому я и не услышала шагов, пока кто-то чуть не наткнулся на меня.

— Привет, — произнес чей-то голос. — Что стряслось?

Я узнала голос — голос врага, того, которого называли Кимом.

Нельзя чтоб он меня схватил; нельзя, чтоб он узнал, подумала я; но он побежал, а ноги у него были подлинней моих.

Ким схватил меня за руку, повернул к себе лицом и присвистнул.

— Керенса из стены!?

— Отпустите!

— Ты что летаешь в полночь по полям и лесам? Ты ведьма? Ну, конечно, ведьма. А метлу свою ты отшвырнула, услышав, как я приближаюсь.

Я попыталась выдернуть руку, но он не отпускал меня. Его лицо приблизилось к моему.

— Ты чего-то испугалась, — сказал он. — Меня?

Я попыталась лягнуть его.

— Я вас не боюсь.

А потом подумала о Джо в ловушке и почувствовала себя такой несчастной и беспомощной, что на глаза навернулись слезы.

Он вдруг изменил тон.

— Послушай, — сказал он, — я не собираюсь тебя обижать.

Мне показалось, что в человеке, который может заговорить таким голосом, должно быть что-то доброе.

Ким был молод, силен и возвышался надо мной, словно башня. Тут мне пришла в голову мысль: он может знать, как открыть капкан.

Я колебалась, но понимала, что действовать надо быстро. Больше всего на свете я желала, чтоб Джо остался жив; а для этого надо выручать его побыстрее.

Решив рискнуть, я в то же мгновение пожалела об этом, но что сделано, то сделано.

— Мой младший брат попал в беду, — сказала я.

— Где он?

Я посмотрела в сторону леса.

— Он… в капкане.

— Боже правый! — вскричал он, а потом добавил: — Покажи.

Когда я подвела его к месту, навстречу нам кинулся Голубчик. Ким стал очень серьезным. Но он знал, что нужно делать, чтобы открыть капкан.

— Боюсь только, что нам вдвоем не справиться, — предупредил он.

— Должны справиться, — с нажимом ответила я, и уголки его губ слегка дрогнули.

— Справимся, — заверил меня Ким, и я поняла, что все будет в порядке.

Он сказал мне, что надо делать, и мы стали работать вдвоем, но проклятая пружина не желала отпускать своего пленника. Я была рада, ужасно рада, что обратилась к нему за помощью, потому что поняла: мы с бабушкой никогда бы этого не осилили.

— Жми изо всех сил, — скомандовал он.

Я навалилась всей тяжестью на мерзкую сталь, а Ким понемногу отпускал пружину. Глубокий торжествующий вздох, и мы освободили Джо.

— Джо, маленький мой, — шептала я, как тогда, когда он был совсем малышом. — Не умирай, не надо.

Когда мы высвобождали брата из капкана, на землю упал мертвый фазан. Я видела, как Ким бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.

— По-моему, у него сломана нога, — сказал он. — Надо с ним поаккуратнее. Будет лучше, если я его понесу.

Он осторожно поднял Джо на руки, и в тот момент я любила Кима, потому что тот был спокоен и ласков, и похоже было, что ему не все равно, что с нами будет.

Ким нес Джо, а мы с Голубчиком шли с ним рядом. Меня переполняло чувство торжества. Но когда мы дошли до дороги, я вспомнила, что Ким не просто из благородных, а еще и друг Сент-Ларнстонов. Может, он тоже вечером охотился с другими; а для этих людей важнее было сохранить птиц, чем жизни таких, как мы.

Я спросила с беспокойством:

— Куда вы идете?

— К доктору Хилльярду. Мальчику немедленно нужна помощь.

— Нет! — в ужасе сказала я.

— То есть как?

— Ну разве вы не понимаете? Он спросит, где мы его нашли. Потом станет известно, что Джо попал в капкан. Они узнают. Разве вы не понимаете?

— Что он воровал фазанов?

— Нет… нет. Он никогда ничего не крал. Он хотел помочь раненым птицам. Он заботится о птицах и животных. Его нельзя нести к доктору. Пожалуйста… ну пожалуйста.

Я ухватилась за его куртку и с мольбой глядела на него снизу вверх.

— А куда же? — спросил он.

— К нам в домик. Моя бабушка все равно что доктор. Тогда никто не узнает…

Он помолчал, и я подумала, что он меня не послушается. Потом Ким сказал:

— Ну ладно. Но по-моему, ему нужен врач.

— Ему нужно оказаться дома со мной и с бабушкой.

— Ты твердо решила сделать по-своему. Но ты неправа!

— Он мой брат. А вы знаете, что они с ним сделают?

— Показывай дорогу, — сказал он, и я привела его к домику.

Бабушка стояла в дверях, встревоженная тем, что мы куда-то подевались. Пока я бессвязно рассказывала ей, что случилось, Ким не произнес ни слова. Он отнес Джо в домик и положил его на пол на подстеленное бабушкой одеяло. Джо выглядел таким маленьким.

— По-моему, у него нога сломана, — сказал Ким.

Бабушка кивнула.

Вдвоем они привязали его ногу к палке. Словно странный сон — Ким в нашем домике слушает распоряжения бабушки. Он стоял рядом, покуда она обмывала рану Джо и втирала мазь.

Когда она закончила, Ким сказал:

— Но я все равно считаю, что ему нужен врач.

— Лучше так, — твердо ответила бабушка, потому что я уже призналась ей, где мы нашли Джо.

Ким пожал плечами и ушел.

Всю ночь мы с бабушкой просидели около Джо и к утру поняли, что он будет жить.


Мы боялись. Джо лежал на одеялах и был слишком плох, чтобы о чем-нибудь волноваться, но мы волновались. Заслышав шаги, мы всякий раз вскакивали, боясь, что пришел кто-нибудь за Джо.

Мы потихоньку говорили с ней об этом.

— Бабушка, — доказывала я, — разве я неправильно поступила? Он оказался там, такой большой и сильный, и потом я подумала, что он знает, как раскрыть капкан. Я боялась, бабушка, боялась, что мы не сможем вызволить Джо.

— Ты правильно сделала, — успокаивала меня бабушка Би. — Если бы наш Джо провел всю ночь в капкане, он мог умереть.

Мы замолчали глядя на Джо, прислушиваясь, нет ли шагов.

— Бабушка, — сказала я, — ты думаешь, он…

— Как знать.

— Он кажется мне добрым, бабушка. Не таким, как другие.

— Он и впрямь кажется добрым, — согласилась бабушка.

— Но он друг Сент-Ларнстонов, бабушка. В тот день он был там, у стены. И дразнил меня, как все.

Бабушка кивнула.

Шаги около домика. Стук в дверь.

Мы с бабушкой побежали открывать одновременно.

Перед нами стояла, улыбаясь, Меллиора Мартин. Она выглядела очень хорошенькой в своем белом в розовато-лиловую полоску льняном платьице, белых чулочках и черных башмачках с пряжками. На руке у нее висела плетеная корзинка, прикрытая белой салфеткой.

— Добрый день, — сказала Меллиора своим нежным высоким голосом.

Ни я, ни бабушка не ответили ей; от облегчения мы не могли произнести ни слова.

— Я узнала о несчастье, — продолжала Меллиора, — и принесла вот это для больного.

Она протянула свою корзинку. Бабушка взяла ее и спросила:

— Для Джо?

Меллиора кивнула.

— Я встретила сегодня утром мистера Кимбера. Он сказал мне, что с мальчиком произошло несчастье, когда он лез на дерево. Я подумала, может, ему понравится это…

Бабушка сказала небывало кротким голосом:

— Благодарствуйте, мисс.

Меллиора улыбнулась.

— Надеюсь, он скоро поправится. До свидания.

Мы стояли в дверях, глядя, как она уходит по дорожке, потом, не говоря ни слова, внесли корзинку в домик. Под салфеткой были яйца, масло, половина жареного цыпленка и каравай домашнего хлеба.

Мы переглянулись с бабушкой. Ким не скажет. Нам нечего бояться.

Я молча вспоминала о своей молитве там, в лесу, и о том, как, казалось, само провидение послало мне помощь. Я не упустила возможность; риск был очень велик, но я выиграла.

Вряд ли в моей жизни была минута счастливее; и, размышляя о том, чем я обязана Киму, я сказала себе, что никогда этого не забуду.

Джо поправлялся медленно. Он часами лежал на одеяле со своим Голубчиком, ничего не делая и не говоря ни слова. Долго не мог он ходить, а когда пошел, выяснилось, что он останется хромым.

Джо почти ничего не помнил о капкане; только тот ужасный миг, когда шагнул в него, услышал громкий щелчок и хруст собственных костей. К счастью, он быстро впал в забытье от боли. Без толку было бранить его, говорить ему, что сам во всем виноват.

Но в течение долгих недель у него не возникало никаких желаний. Он оживился, только когда я принесла ему кролика с раненой лапкой. Ухаживая за кроликом, он обретал силы, и стало похоже, что к нам возвращается наконец наш прежний Джо. Я поняла, что отныне мне придется следить, чтобы с ним рядом все время было какое-нибудь живое существо, за которым можно ухаживать.


Наступила зима — суровая зима. Здесь, вдали от побережья, зимы всегда суровее, чем около моря, но все равно в Корнуолле обычно зимой не так уж холодно. Но в тот год вместо привычных южных задули северные и восточные ветры, неся вьюги и метели. Шахта Феддера, где работало большинство жителей поселка, не выдавала на-гора столько олова, как раньше, и пошли слухи, что через несколько лет ее станет невыгодно эксплуатировать.

Пришло Рождество, а с ним и большие корзины из аббатства, до краев наполненные снедью, — обычай, соблюдаемый веками, — и разрешение собирать немного хвороста в отведенных для этого местах в лесу. Это Рождество было не похоже на прошлое, ведь Джо уже не мог бегать по окрестностям, и нам пришлось примириться с тем, что нога его никогда не станет нормальной. Но мы не жаловались: слишком свежи были события той ночи, и мы понимали, чего Джо чудом избежал, и не забывали об этом ни на минуту.

Беда никогда не приходит одна. Где-то в феврале бабушка подхватила простуду; она редко болела, так что первые дни мы не обращали внимания, но как-то ночью меня разбудил ее кашель. Я слезла с полки и дала ей немного приготовленного ею сиропа. От него ей на время полегчало, но совсем кашель не прошел, и через несколько ночей я услышала, как она что-то говорит, а подойдя к бабушке, с ужасом поняла, что она меня не узнает. Она называла меня Педро.

Я испугалась, что она может умереть, раз ей так плохо. Всю ночь я просидела с ней рядом, а к утру горячка у нее прошла. Когда бабушка нашла в себе силы сказать мне, из каких трав приготовить ей отвар, у меня стало чуть легче на душе. Три недели я ухаживала за ней, выполняя ее указания, и постепенно она пошла на поправку. Бабушка могла уже ходить до домику, но стоило ей выйти наружу, как кашель начался снова, так что я заставила ее сидеть дома. Я собрала ей кое-какие травки и приготовила из них отвары, но для многих трав требовалось особое бабушкино умение. Теперь не многие ходили к ней за советом. Люди беднели, беднели и мы. А потом я слышала, как многие начали сомневаться в силах бабушки Би. Себя-то ведь она вылечить не смогла! И мальчишка у нее остался хромой, а ведь всего лишь с дерева упал! Похоже, не такая уж кудесница эта бабушка Би.

Лакомые кусочки свинины обходили нас теперь стороной. Благодарные посетители не оставляли больше у нашего порога мешки с картошкой или с бобами. Приходилось экономить, чтоб поесть два раза в день.

Мука у нас была, и я пекла хлебцы в старой глиняной печи; они у меня вкусные получались. Еще у нас была коза; она давала молоко, но мы не могли ее как следует накормить, и она стала давать меньше молока.

Как-то за завтраком я заговорила с бабушкой о том, что пришло мне в голову этой ночью.

Мы сидели втроем за столом, а перед нами стояли миски с кушаньем, которое мы называли «голубое небо с утопленниками» — в ту зиму оно частенько бывало у нас на столе. Оно состояло из воды, подкрашенной снятым молоком, которое мы покупали по дешевке у фермера; забеленную таким образом воду кипятили и крошили туда кусочки хлеба. Жидкость получалась голубоватого оттенка, а хлеб всегда тонул, опускаясь на дно миски, — вот мы так и прозвали это блюдо.

— Бабушка, — сказала я, — пора мне что-нибудь приносить в дом.

Она отрицательно покачала головой, но я заметила грустное выражение ее глаз. Мне было почти тринадцать. Где это слыхано, чтобы девочка моих лет, не будь она внучкой бабушки Би, жила в праздности, словно леди? Бабушка знала, что надо что-то делать. Джо помочь ничем не мог, но я-то была здоровой и сильной.

— Мы об этом подумаем, — сказала она.

— Я уже подумала.

— И что? — спросила она. — Чего надумала?

Вопрос нелегкий. Можно было пойти на ферму к Пенгастеру и спросить, не нужен ли ему кто ходить за скотиной или на кухню. Так ведь если б ему нужно было, то от желающих бы отбою не было! А куда еще? В какой-нибудь дом к благородным? Сама мысль об этом была мне ненавистна. Вся моя гордость восставала, но я знала, что так надо.

— Это, может, только на время, — сказала бабушка. — К лету я встану как следует на ноги.

Я старалась не смотреть на бабушку, чтоб не признаться ей, что по мне лучше с голоду помирать, чем пойти на такую работу. Но надо было считаться не только с собой, а и с Джо, перенесшим такое несчастье, и с самой бабушкой. Если я пойду работать, они могут поделить между собой мою долю «голубого неба с утопленниками», мою долю картошки и ветчины.

— Пойду наниматься на Трелинкетскую ярмарку на той неделе, — твердо сказала я.

Трелинкетская ярмарка проводилась дважды в год в поселке Трелинкет — в двух милях от Сент-Ларнстона. Мы втроем — бабушка, Джо и я — раньше всегда туда ходили. Для нас это было праздником. Бабушка особо тщательно укладывала свои волосы, и мы гордо шли сквозь толпу. Она всегда брала с собой свои снадобья и предлагала лоточнику, который с готовностью брал все, что бабушка ему приносила. А после она покупала нам по имбирному прянику или еще какой-нибудь гостинец. Но в этом году продавать нам было нечего, да и Джо не одолел бы двух миль. Все переменилось.

Я пошла туда одна, со свинцовым сердцем и уязвленной гордостью. Сколько раз, проходя по ярмарке вместе с бабушкой и еще здоровым Джо, смотрела я на этих мужчин и женщин, стоявших на помосте для найма, и радовалась, что меня нет среди них. Мне казалось последней степенью падения предлагать себя. Словно на невольничьем рынке. Но это было необходимо, если хочешь получить работу, потому что наниматели приходили на ярмарку приглядеть себе подходящую прислугу. И вот сегодня и должна занять свое место среди прочих.

Был яркий весенний денек, но от солнечного света мне стало еще горше, я завидовала птицам, будто спятившим от радости после необычно суровой зимы; да, в то утро я бы хоть кому позавидовала. Раньше ярмарка означала для меня кучу удовольствий. Я любила ее толкотню, запах, шум — неотъемлемые признаки Трелинкетской ярмарки. На лотках лежали закуски — свежеприготовленная говядина и вареные гуси; можно было посмотреть, как их готовят прямо позади лотков. Были там и подносы с пирогами, с золотистыми пирожками со вкуснейшей начинкой, испеченными накануне на кухне какой-нибудь фермы или в очаге глинобитного домика. Лоточники покрикивали, соблазняя проходивших мимо: «Отведайте, добрые люди, вот славный пирожок. Вы наверняка не пробовали ничего подобного!» И пирог разрезали так, чтобы видна была начинка из овечьих или телячьих потрохов — «маггети» — или свиных — «енэтлин». Особым лакомством были пироги с начинкой из молочного поросенка; а хочешь, были и обычные пироги с голубятиной.

У лотков толпился народ, выбирая и покупая пироги, чтоб унести с собой. Было на ярмарке и место для продажи скота; были бродячие торговцы, продающие все на свете — старые башмаки и старую одежду, шорные изделия, горшочки, крышки и даже глиняные печки. Были там предсказатели судьбы и целители, громко расхваливавшие свои лекарства, — раньше-то они сами лечились у бабушки Би.

А совсем рядом с тем местом, где на открытом огне поджаривались гуси, находился помост для нанимающихся на работу. Мне было стыдно на него смотреть. Там уже стояло несколько человек, казавшихся жалкими и подавленными — и не удивительно. Кому понравится выставлять себя напоказ. И подумать только — мне, Керенсе Карли, придется стать с ними рядом. Я подумала, что всю оставшуюся жизнь буду ненавидеть запах жареных гусей. Мне казалось, что вокруг все смеются; солнце нещадно палило, и я разозлилась на весь белый свет.

Но я дала бабушке слово, что найду работу. Нельзя же теперь вернуться и сказать, что в последний момент у меня не хватило мужества. Мне, здоровой и сильной, невозможно было вернуться и стать им обузой.

Решительно подойдя к помосту, я поднялась по шатким деревянным ступенькам сбоку; и вот я стою среди тех, кто ищет работу.

Будущие наниматели с интересом рассматривали нас, прикидывая наши возможности. Среди них я увидела и фермера Пенгастера. Если б он меня взял, было бы совсем неплохо. Он, говорят, хорошо относится к своим работникам, и я смогла бы кой-чего и домой приносить. Возможность бывать время от времени дома, разыгрывая из себя щедрую леди, значительно смягчила бы горечь моего положения.

И тут я увидела двоих, заставивших меня в смятении отшатнуться. Я узнала дворецкого и экономку из аббатства. Их могло привести на ярмарку прямо к помосту только одно. Мне стало страшно. У меня была давняя мечта, что когда-нибудь я стану жить в аббатстве Сент-Ларнстон; я жила этой мечтой, ведь бабушка Би говорила мне, что если у тебя есть мечта и ты делаешь все, что можешь, чтобы она сбылась, то со временем она почти наверняка сбудется. И теперь я увидела, что моя мечта может сбыться очень легко: но я буду жить в аббатстве в качестве прислуги!

Сотни картин замелькали в моей голове. Я представила себе, как молодой Джастин Сент-Ларнстон высокомерно отдает мне распоряжения; как Джонни ухмыляется, напоминая мне, что я всего лишь прислуга; как Меллиора приходит на чай к Сент-Ларнстонам, а я стою там в наколке и передничке, чтоб их обслуживать. Я представила себе, как туда придет Ким. Пришло мне в голову и еще кое-что. С тех пор как бабушка доверилась мне в тот день в лесу, я много думала о сэре Джастине, что доводится отцом нынешнему. Они были похожи друг на друга, а я похожа на бабушку. Вполне возможно, что то, что случилось с бабушкой, может случиться и со мной. Я сгорала от ярости и стыда при одной мысли об этом.

Они приближались, о чем-то деловито разговаривая, потом стали тщательно разглядывать девочку примерно моих лет. Что, если они пройдут вдоль ряда? Что, если они выберут меня?

Я боролась с собой. Не сбежать ли мне с помоста домой? Я представила себе, как объясняю все бабушке. Она бы поняла. Ведь вообще это я, а не она, решила, что надо сюда пойти.

И тут я увидела Меллиору — такую элегантную и свеженькую в розовато-лиловом льняном платьице — юбочка с оборочками и аккуратно облегающий лиф, ворот и рукава отделаны кружавчиками, — в белых чулках и черных башмачках с ремешками; из-под соломенной шляпки выглядывали светлые волосы.

В тот же миг она увидела меня, и я не успела отвернуться. Она быстро подошла, глядя встревоженно, и стала прямо передо мной.

— Керенса? — тихо произнесла девушка.

Я разозлилась, что она видит мое унижение, да и как было мне любить ее — такую аккуратненькую, чистенькую, свеженькую, элегантную — и свободную.

— Ты нанимаешься?

— Да вроде, — неохотно буркнула я.

— Но… раньше ты не нанималась?

— Времена нелегкие, — пробормотала я.

Те двое из аббатства приближались. Дворецкий уже смотрел на меня заинтересованным, прикидывающим взором.

На лице Меллиоры появилось взволнованное выражение, она сделала вдох и быстро-быстро заговорила, словно боясь, что не поспеет.

— Керенса, мы как раз ищем кого-нибудь. Ты пойдешь в дом священника?

Это было спасением. Моя мечта не обернется горечью. Я не войду в аббатство Сент-Ларнстон с заднего крыльца. Если бы случилось так, то моей настоящей мечте не сбыться бы никогда.

— В дом священника? — запинаясь, спросила я. — Так… ты пришла нанимать?

Она с готовностью закивала.

— Да, нам нужно… кого-нибудь. Когда ты можешь приступить к работе?

Дворецкий Хаггети подошел совсем близко. — Доброе утро, мисс Мартин.

— Доброе утро.

— Рад вас видеть на ярмарке, мисс. Мы тут с миссис Роулт хотим подыскать пару девчонок на кухню. — Теперь он смотрел на меня. — Это вроде подходящая, — сказал он. — Как тебя зовут?

Я гордо вскинула голову.

— Вы опоздали, — сказала я. — Меня уже наняли.

Во всем происходящем в тот день было что-то нереальное. У меня было впечатление, что это не взаправду, что я скоро проснусь на нашей полке, мечтая, как всегда, или смеясь вместе с бабушкой Би.

Но я действительно шла рядом; с Меллиорой Мартин, и она только что наняла меня на работу в дом священника — она, моя ровесница.

Мистер Хаггети и мисссис Роулт были настолько поражены, что только рты разинули, когда Меллиора вежливо попрощалась. Они глазели нам вслед, и я слышала, как миссис Роулт пробормотала:

— Нет, ты видел что-нибудь подобное?

Бросив взгляд на Меллиору, я ощутила смутную тревогу, почувствовав, что она начинает жалеть о своей поспешности. Мне стало ясно, что она пришла на ярмарку вовсе не нанимать прислугу, а действовала, поддавшись порыву, чтобы спасти меня от работы в аббатстве, так же как раньше пыталась спасти от поддразнивания мальчишек, когда увидела меня в стене.

Тогда я спросила:

— Это ничего?

— Что?

— Что ты меня наняла?

— Все будет в порядке.

— Но…

— Справимся, — сказала она; она была такой хорошенькой, когда улыбалась, а непокорный огонек в ее глазах делал ее еще симпатичнее.

На нас оборачивались, пока мы шли сквозь толпу, мимо бродячего торговца, громко хвалившегося, что от бутылочки его снадобья все болезни как рукой снимет; мимо жарящегося гуся и ларька со сладостями. Какой контраст мы представляли собой! У нее совсем светлые волосы, а у меня жгуче-черные; она вся такая аккуратная, а я хоть и чистая, потому что накануне постирала платье и вымыла голову, но бедно одетая; у нее такие блестящие черные башмачки, а я босиком. Но никому не пришло бы в голову, что она наняла меня на работу.

Меллиора подвела меня к краю поля, на котором располагалась ярмарка. Там стояла лошадка, запряженная в двуколку, принадлежавшую, как я знала, священнику. Впереди сидела немолодая гувернантка, которую я часто видела вместе с Меллиорой.

Когда мы подошли, она повернулась к нам и сказала:

— Боже мой, Меллиора! Что это значит?

Я так поняла, что «это» относилось ко мне, и я гордо подняла голову и устремила на гувернантку как можно более надменный взгляд.

— Ах, мисс Келлоу, мне необходимо объяснить… — начала Меллиора смущенной скороговоркой.

— Действительно, необходимо. Будьте любезны объясниться.

— Это Керенса Карли. Я ее наняла.

— Вы… что?..

Я укоризненно посмотрела на Меллиору. Если она зря тратит мое время… если она играет и притворяется… если все это было задумано как забавная шутка…

Она покачала головой. Какая удивительная способность читать мои мысли!

— Все в порядке, Керенса, — сказала она. — Предоставь это мне.

Меллиора разговаривала со мной как с подругой, а не как с нанятой служанкой. Пожалуй, она бы мне даже нравилась, если б не горькая зависть. Я-то воображала себе, что дочь священника глупенькая, кроткая, скучная. Это оказалось неправдой. У Меллиоры хватало силы духа, как мне впоследствии предстояло обнаружить.

Пришел ее черед проявить надменность, и ей это прекрасно удалось.

— Садись, Керенса. Мисс Келлоу, прошу вас, отвезите нас домой.

— Но, Меллиора… — Настоящий дракон эта мисс Келлоу; на мой взгляд ей было уже далеко за сорок; губы поджаты, глаза злющие. Я ей в некотором роде даже сочувствовала, потому что при всем ее повелительном тоне она была всего лишь прислугой.

— Это, — возразила Меллиора, по-прежнему в роли надменной молодой леди, — подлежит обсуждению только с моим отцом.

Мы затряслись по дороге в Сент-Ларнстон; ни одна из нас не проронила ни слова, пока, миновав глиняные домики и кухню, мы не подъехали к серой церкви с высокой колокольней и кладбищем с покосившимися надгробьями. За кладбищем стоял дом священника.

Мисс Келлоу подъехала к дверям, и Меллиора сказала:

— Пойдем, Керенса.

Я вышла вместе с ней, и мисс Келлоу направила двуколку к конюшие.

— Ты не имела никакого права меня нанимать, верно? — спросила я.

— Конечно, имела, — возразила Меллиора. — Если б я не сделала этого, пришлось бы тебе отправиться в аббатство, а ты туда так не хотела.

— Откуда ты знаешь?

Она улыбнулась.

— Догадалась.

— А почем ты знаешь, может, мне и здесь быть не захочется?

— Ну конечно, захочется. Мой отец лучше всех на свете. В этом доме всякий будет счастлив. Только мне надо будет ему все объяснить.

Она заколебалась, не зная, что делать со мной. Потом сказала:

— Пойдем.

Она распахнула дверь, и мы вошли в большую переднюю. На дубовом сундуке стояла низкая ваза с нарциссами и анемонами. В углу тикали старинные часы, а прямо напротив двери уходила наверх широкая лестница.

Меллиора поманила меня за собой, и мы поднялись по лестнице. Наверху она быстро открыла какую-то дверь.

— Подожди у меня в спальне, — сказала она, — пока я тебя не позову.

Дверь захлопнулась, и я осталась одна. В такой комнате мне раньше не доводилось бывать. Большое окно обрамляли голубые занавески, а кровать была покрыта голубым покрывалом. На стенах висели картины и бледно-голубые сердечки на розовой бумаге. Но больше всего меня поразил небольшой книжный шкафчик у кровати. Какие книги читала Меллиора! Они вернули меня на землю, к пропасти, лежавшей между нами, и я, повернувшись к ним спиной, стала глядеть в окно. Передо мной простирался сад; размером с пол-акра, с газонами и клумбами. В этом саду трудился сейчас его преподобие отец Чарльз Мартин, отец Меллиоры. Я увидела, как появилась Меллиора; она подбежала прямо к отцу и начала что-то говорить с очень серьезным видом. Я жадно наблюдала, зная, что решается моя участь.

У его преподобия вид был слегка ошарашенный. Меллиора выглядела воодушевленной. Они спорили; она взяла его за руку и продолжала что-то горячо говорить. Она его упрашивала. Интересно, почему она так старается.

Я видела, что победа на ее стороне; священник ни в чем не мог отказать своей милой дочке.

Он послушно кивнул, и они вместе пошли к дому. Через несколько минут дверь отворилась, и на пороге появилась Меллиора с торжествующей улыбкой на губах.

Его преподобие отец Чарльз подошел ко мне и сказал тем же голосом, каким читал проповеди:

— Так, значит, ты пришла сюда трудиться с нами, Керенса? Надеюсь, тебе тут будет хорошо.


Виктория Холт Седьмая девственница | Седьмая девственница | cледующая глава