home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2

Скоро я начала понимать, какую великолепную возможность дала мне Меллиора. Позднее со мной произошло немало странного, но тогда, в первый год моей жизни в доме священника, мне казалось, что ничего более интересного со мной никогда не случалось. Наверное потому, что я поняла: теперь появилась возможность приобщиться к другому миру.

Это Меллиора подарила мне такую возможность. Я чувствовала, что привлекаю ее так же, как и она меня. Она обнаружила во мне сильнейшее желание выбраться из ненавистной мне среды и пришла от этого в восторг.

Естественно, у меня появились и враги. Самым грозным из них была мисс Келлоу. Будучи сама дочерью приходского священника, она держалась надменно и постоянно пеклась о своем достоинстве, стремясь доказать, что только в силу сложившихся обстоятельств вынуждена зарабатывать себе на жизнь. Мисс Келлоу была по своему привязана к Меллиоре, но очень честолюбива, а я, у которой честолюбия тоже хватало с избытком, быстро подмечала его в других, Как и я, она была недовольна своим уделом и стремилась его улучшить. Кроме нее была еще миссис Йоу, кухарка и домоправительница, считавшая себя главой всей прислуги, включая и мисс Келлоу. Эти двое враждовали между собой, что было мне на руку, потому что хотя миссис Йоу и не могла, как она выразилась, хоть убей, понять, для чего меня взяли в дом, ее неприязнь ко мне была не такой сильной, как ненависть к мисс Келлоу, и временами она даже принимала мою сторону, просто чтобы досадить гувернантке. Конюх Том Белтер и его помощник Билли Томс были не прочь проявить ко мне благосклонность, и, хотя я не позволяла им фамильярничать, как Кит и Бесс, две горничные, тем не менее они не затаили против меня злобы и даже стали уважать меня за это. Кит и Бесс взирали на меня с некоторым трепетом, потому что я была внучкой бабушки Би, порой они расспрашивали меня про нее, просили ее совета в своих любовных делах или каких-нибудь травок для улучшения кожи. В этом я могла им помочь, облегчая себе тем самым жизнь, потому что в ответ они делали за меня кое-какую работу по дому.

Первые дни, проведенные в доме священника, я почти не видела Меллиору и полагала, что она, сделав свое доброе дело, сочла, что этого достаточно. Меня отдали в распоряжение миссис Йоу, которая, посетовав на ненужность моего присутствия, все же нашла мне работу. Я безропотно выполняла ее первые дни.

В тот самый первый день, когда Меллиора привела отца в свою комнату, я спросила, нельзя ли мне сбегать сказать бабушке, где я буду теперь жить, и легко получила разрешение. Меллиора прошла со мной на кухню и, собственноручно наполнив свежими продуктами корзинку, велела отнести ее моему бедному братику, упавшему с дерева. Так что я прибежала домой с рассказом о результатах моего стояния на помосте для найма на Трелинкетской ярмарке, вся переполненная воодушевлением.

Бабушка обняла меня, чуть не плача. Я ее такой никогда не видела.

— Священник хороший человек, — заявила она. — Лучше него во всем Сент-Ларнстоне никого не сыскать. И девочка у него хорошая. Тебе там будет славно, моя любушка.

Я рассказала ей о Хаггети и миссис Роулт и о том, как они меня чуть не наняли, и она посмеялась со мной вместе, когда я описала ей, как они были ошарашены, видя, что я ухожу с Меллиорой.

Мы распаковали корзинку, но я не съела оттуда ни кусочка. Это все вам, говорила я. Меня будут хорошо кормить в доме священника.

Уже одно это было похоже на сбывшуюся мечту. Разве я не мечтала, как буду разыгрывать из себя щедрую леди?

Мое возбуждение поулеглось за те первые несколько дней, когда я не видела Меллиоры и занималась тем, что чистила горшки и кастрюли, поворачивала вертел, мыла и резала овощи или подтирала полы. Зато кормили тут хорошо. Никакого «голубого неба с утопленниками». Но помню, что тогда я услышала высказывание, поразившее меня. Я отчищала плиточный пол в холодном чулане, где хранились масло, сыр и молоко, когда в кухню пришел Белтер поболтать с миссис Йоу. Я услышала, как он звучно ее чмокнул, от чего насторожилась еще больше.

— Ну вот что, парень, перестань, — хихикая, сказала миссис Йоу. Он не перестал, и послышались возня и шумное дыхание.

Потом она сказала:

— Сядь-ка, и полно баловать. Тебя могут увидеть девчонки. Негоже им знать, каким ты бываешь, господин Белтер.

— Не, пусть это лучше будет наш маленький секрет, миссис Йоу.

— Ну, хватит, хватит… А потом:

— Ты знаешь, что у нас тут теперь девчонка бабушки Би?

— Ага, видел, как же. Пальца ей в рот не клади, это уж точно.

— Так-то оно так, но вот чего не пойму, хоть ты тресни, зачем ее сюда взяли? Видит Бог, священнику и так нелегко столько народу прокормить. А они еще эту сюда притащили — а уж за столом-то она своего не упустит. Добро бы работала как следует.

— Значит, дела неважнецкие?

— Ох, ну будто ты не знаешь, что, коли у священника заведется пенни, он тут же отдаст кому-нибудь два.

Они скоро нашли для разговора предмет поинтереснее состояния дел священника, но я все думала и думала об этом, протирая пол. Мне все тут казалось просто роскошным, и было странно узнать, что в таком доме может оказаться трудно свести концы с концами.

Я не поверила этому. Слуги просто зря болтают.


Не пробыв и недели в доме священника, я сделала первый шаг к исполнению своей великой мечты.

Меня послали прибрать в комнате Меллиоры, пока она занимается с мисс Келлоу в библиотеке. Едва очутившись одна в комнате, я подошла к шкафу и раскрыла одну из книг. В ней были картинки с подписями. Я уставилась на них, пытаясь понять, что они значат. Я чувствовала гнев и бессилие, словно узник, сидящий в тюрьме в то время, как в мире происходят важные события.

Я думала, сумею ли научиться читать, если возьму одну из книг, буду смотреть в нее, узнавать очертания букв, копировать и запоминать их. Я совершенно забыла об уборке. Усевшись на пол, я вынимала одну книгу за другой, пытаясь сравнением букв понять, что они могут значить. Так я и сидела, когда в комнату вошла Меллиора.

— Что ты делаешь? — требовательно спросила она.

Я быстро захлопнула книгу и ответила:

— Прибираю твою комнату.

Она рассмеялась.

— Ничего подобного. Ты сидела на полу и читала. Что ты читала, Керенса? Я не знала, что ты умеешь читать.

— Ты смеешься надо мной, — закричала я. — Перестань! Не думай, что если наняла меня на ярмарке, значит, купила!

— Керенса! — надменно сказала она, как говорила тогда с мисс Келлоу.

У меня задрожали губы, и выражение ее лица сразу изменилось.

— Зачем ты смотрела книги? — мягко спросила она. — Пожалуйста, скажи мне. Мне надо знать.

Из-за этого «пожалуйста» я выпалила ей правду.

— Это несправедливо, — сказала я. — Я научилась бы читать, если мне кто-нибудь покажет как.

— Так ты хочешь научиться читать?

— Конечно, я хочу уметь читать и писать. Больше всего на свете.

Она села на кровать, скрестив свои хорошенькие ножки и разглядывая блестящие башмачки.

— Ну, это довольно просто, — сказала она. — Надо тебе научиться.

— А кто меня будет учить?

— Я, конечно.

Так было положено начало. Она и в самом деле стала меня учить, хотя после призналась, что думала, мне скоро надоест учиться. Надоест! Я была ненасытна. В комнатке на чердаке, которую я делила с Бесс и Кит, я просиживала до рассвета, копируя буквы с образцов, написанных Меллиорой, по полночи горели у меня свечи, которые я таскала у миссис Йоу из комода. Я пригрозила Бесс и Кит, что напущу на них всяческих несчастий, если они проболтаются, и, поскольку я была внучкой бабушки Би, они покорно согласились сохранять все в тайне.

Меллиора была поражена моими успехами, а в тот день, когда я сумела сама написать свое имя, она совсем разволновалась.

— Просто безобразие, — сказала она, — что тебе приходится заниматься тяжелой работой. Ты должна ходить на занятия.

Через несколько дней его преподобие отец Чарльз позвал меня в свой кабинет. Он был худой, голубоглазый, с желтоватой кожей, день ото дня становившейся все желтее. Одежда на нем всегда болталась, а жидкие каштановые волосы были вечно взъерошены и растрепаны. Он не слишком заботился о себе, он заботился о бедняках и людских душах, но больше всего — о Меллиоре. Было видно, что он считает ее одним из ангелов, о которых он говорит на проповедях. Она могла с ним делать все что хотела, и мне повезло, что она унаследовала от него желание заботиться о других. Старик всегда выглядел озабоченным. Я полагала раньше, что это происходит потому, что он думает о всех тех заблудших, кто обречен на адские муки, но после подслушанного разговора Белтера с миссис Йоу мне пришло с голову, что он может беспокоиться и по другой причине — из-за того, что нужно было накормить столько ртов и решить, как за все это заплатить.

— Дочка сказала мне, что учит тебя читать и писать. Это очень хорошо. Это прекрасно. Ты хочешь уметь читать и писать, Керенса?

— Да, очень.

— Почему?

Я понимала, что не следует сообщать ему настоящую причину, и схитрила:

— Потому что хочу читать книги, сэр. Такие, как Библия.

Это ему понравилось.

— В таком случае, дитя мое, — сказал он, — поскольку у тебя есть способности, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы тебе помочь. Моя дочь предлагает тебе с завтрашнего дня присоединиться к ее занятиям с мисс Келлоу. Я скажу миссис Йоу, чтобы она на это время освободила тебя от работы.

Я не пыталась скрыть свою радость, потому что в этом не было необходимости, и он похлопал меня по плечу.

— Ну, а если ты обнаружишь, что лучше выполнять задания миссис Йоу, чем задания мисс Келлоу, то непременно скажи об этом.

— Никогда! — страстно выкрикнула я.

— Ну, иди, — сказал он, — и помолись, чтобы Господь не оставил тебя в делах твоих.


Все были в ужасе от этого неслыханного решения.

— Да где ж это видано! — ворчала миссис Йоу. — Взять вот такую оборванку в дом и сделать из нее ученую. Помяните мое слово, тут у нас, видно, будет скоро приют для умалишенных. И кое-кто, рядом с этой комнатой, годится туда прямо сейчас. Говорю вам, святой отец просто спятил.

Бесс и Кит шептались меж собой, что это бабушка Би напустила чары на священника. Ей хотелось, чтоб ее внучка умела читать и писать, словно леди. Вот ведь что бабушка Би может, коли захочет. А я думала: и бабушке будет от этого толк!

Мисс Келлоу встретила меня с каменным лицом: я видела, что она намеревается дать мне понять, что она, женщина из приличной семьи, получившая должное воспитание, не собирается пасть так низко, чтобы без сопротивления обучать таких, как я.

— Это безумие, — сказала она, когда я пришла.

— Почему? — строго спросила Меллиора.

— Как вы полагаете, можем ли мы продолжать занятия с вами, если мне придется начинать с азбуки?

— Она ее уже знает. И умеет читать и писать.

— Я протестую… решительно.

— Что вы собираетесь сделать? — спросила Меллиора. — Предупредить о своем уходе в месячный срок?

— Возможно, я так и сделаю. Да будет вам известно, я давала уроки в доме баронета.

— Вы об этом уже неоднократно говорили, — язвительно ответила Меллиора. — И поскольку вы так сожалеете об этом доме, возможно, вам следует подыскать себе что-нибудь подобное.

Она умела быть резкой, когда ей было что отстаивать. Настоящий борец!

— Садись, девочка, — холодно сказала мисс Келлоу.

Я покорно уселась, потому что очень уж хотела учиться.

Она, разумеется, пыталась все испортить, но моя страсть к учению и мое желание доказать ей, что она ошибается, поразила не только Меллиору и мисс Келлоу, но и меня самое. Овладев искусством чтения и письма, я могла улучшать свои знания без посторонней помощи. Меллиора давала мне книгу за книгой, и я с жадностью проглатывала их, узнавая потрясающие вещи о других странах и о том, что происходило в прошлом. Мне надо догнать Меллиору — я вынашивала планы превзойти ее.

Но мне все время приходилось бороться с мисс Келлоу: она меня ненавидела и все пыталась доказать, как это глупо — тратить на меня время. Но я нашла способ угомонить ее.

Я пристально наблюдала за ней, потому что научилась понимать, что если у тебя есть враг, то не мешает узнать о нем как можно больше. Если придется идти в наступление, то нужно ударить по уязвимому месту. У мисс Келлоу была тайна. Она боялась одиночества, стыдилась, что она не замужем, считая, что это унижает ее женское достоинство. Я видела, как она морщится, если при ней упоминали «старых дев», и начала понимать, что она надеется выйти за его преподобие отца Чарльза.

Когда мы с ней оставались в комнате для занятий одни, она обращалась со мной пренебрежительно, никогда не хвалила за сделанное; если ей надо было что-нибудь мне объяснить, она нетерпеливо вздыхала. Я возненавидела бы ее, но мне было много о ней известно и я понимала, что ее положение столь же непрочно, как и мое.

Как-то, когда Меллиора после занятий уже вышла из комнаты, я убирала наши книги и уронила одну стопку. Мисс Келлоу неприятно рассмеялась.

— Вот так обращение с книгами!

— Вы думаете, что я их нарочно уронила?

— Прошу тебя разговаривать со мной в более уважительном тоне.

— Это почему?

— Потому что у меня есть положение, потому что я леди — вот уж кем ты никогда не станешь!

Я демонстративно положила книги на стол и, повернувшись к ней лицом, посмотрела на нее с таким же сожалением, с каким она смотрела на меня.

— Зато наверняка, — сказала я, сбиваясь на тот выговор, от которого старалась отучиться, — я не стану бегать за старым священником, надеясь его окрутить.

Она побледнела.

— Как ты смеешь! — закричала она, но мои слова угодили точно в цель.

— Да вот смею, — в тон ей ответила я. — Вы-то мне все насмешки строите. Вот что, мисс Келлоу: вы со мной по-хорошему, и я с вами по-хорошему. Я никому про вас не скажу… а вы станете меня учить, как если б я Меллиоре доводилась сестрой, ясно?

Она не ответила — не смогла: у нее дрожали губы. И я вышла с сознанием сдержанной победы. Так оно и — вышло. Потом она изо всех сил старалась помочь мне в учебе, перестала надо мной насмешничать и хвалила, если я что-то хорошо делала.

Я чувствовала себя как Юлий Цезарь, чьими подвигами восхищалась.


Никто так не радовался моим достижениям, как Меллиора. Когда я лучше нее делала уроки, она приходила в восторг. Она относилась ко мне, как к взращиваемому цветку и бывала недовольна, когда у меня что-то выходило не очень хорошо. Я увидела, что она довольно необычная девочка — совсем не такая простая, какой я себе ее представляла. Она могла быть столь же целеустремленной, как и я — ну, почти — и казалось, жила, руководствуясь собственными соображениями о том, что хорошо, а что дурно, наверное, не без влияния отца. Она могла сделать все — как бы ни было это страшно и трудно — если считала это правильным. Домом управляла она, поскольку матери у нее не было, а отец души в ней не чаял. Поэтому, когда Меллиора заявила, что ей нужна компаньонка, личная горничная, я ею стала. Это было, как не переставала говорить миссис Йоу, что-то уж и вовсе неслыханное, но коли тут стал прямо сумасшедший дом, то она больше ничему не удивляется.

Мне отвели комнату рядом с комнатой Меллиоры, и я много времени проводила с ней. Я чинила и стирала ее одежду, вместе с ней ходила на занятия и на прогулки. Ей очень нравилось обучать меня, и мы начали уроки верховой езды, круг за кругом по лугу на ее пони.

Мне не приходило в голову, насколько это было необычно. Мне казалось, что я задумала желание и оно сбывается, как и говорила мне бабушка.

Мы с Меллиорой были примерно одного роста, но я потоньше, и когда она отдавала мне свои надоевшие платья, мне достаточно было их просто ушить. Помню, как я впервые пришла домой в наш поселок в льняном платье в белую с голубым клеточку, белых чулках и черных блестящих туфельках — все это были подарки Меллиоры. На руке у меня висела корзинка, потому что я всегда брала что-нибудь с собой, отправляясь домой.

Единственным, что омрачало радость этого прекрасного дня, было замечание миссис Йоу: «Мисс Меллиора точь-в-точь как сам священник, вечно отдает столько, сколько не может себе позволить».

Я постаралась забыть о ее замечании, говоря себе, что это просто очередная воркотня миссис Йоу, но оно осталось, словно маленькое темное облачко в летнем небе.

Проходя по поселку, я встретила Хетти Пенгастер, дочку фермера. До того дня, когда я встала на помост на Трелинкетской ярмарке, я думала о Хетти с завистью. Она была у фермера единственной дочкой, хотя у него имелись еще два сына — Томас, помогавший ему на ферме, и Ройбен, работавший в строительной конторе Пенгранта, тот самый молодой человек, что видел седьмую девственницу, когда рухнула стена аббатства, и который после этого вроде как свихнулся. Хетти была любимицей в доме, хорошенькая толстушка, такая спелая, что старушки пророчески качали головами и говорили, что Пенгастеру надо хорошенько смотреть за дочкой, а то заведет малыша в колыбельке прежде, чем успеет надеть обручальное кольцо на палец. Я понимала, что они имели в виду: это сквозило в ее походке, в долгих исподволь бросаемых на мужчин взглядах, в пухлых чувственных губках. Она всегда носила яркую ленту в рыжеватых волосах и сильно облегающие платья с большим вырезом.

Она была почти что помолвлена с Солом Канди, работавшим на шахте Феддера. Странный союз — Сол, серьезный парень, должно быть, лет на десять старше Хетти. Ее семья с одобрением относилась к этому браку, потому что Сол был не простым шахтером. Его прозвали Капитан Сол, он имел право нанимать людей на работу, был человеком явно выдающимся и, надо думать, совсем не того склада, чтоб ухаживать за Хетти. Хетти, наверное, тоже так считала и хотела немного развлечься перед тем, как вступать в скучную замужнюю жизнь.

Она поддразнила меня:

— Да, никак, сама Керенса Карли припожаловала? А что у ней за наряд — ну прямо помереть можно!

Я ответила в той спокойно-надменной манере, которую переняла у Меллиоры:

— Сегодня я, как обычно, навещаю бабушку.

— Фу-ты ну-ты! Да неужто, ваша светлость? Глядите, чтоб не запачкать ваши ручки с нами, грешными.

Я слышала, как она рассмеялась, когда я пошла дальше, но ничуть не разозлилась. Я была даже довольна. И чего я раньше завидовала Хетти Пенгастер? Что значили ленты в волосах и туфельки на ногах по сравнению с умением читать, писать и разговаривать, как леди?

Я редко чувствовала себя такой счастливой, как в тот день, идя к нашему домику.

Я застала бабушку одну, ее глаза лучились гордостью за меня, когда она меня целовала. Какой бы ученой я ни стала, я никогда не перестану любить бабушку и всегда буду искать ее одобрения!

— А где Джо? — спросила я.

Бабушка возбужденно заговорила.

Я ведь знаю мистера Поллента, ветеринара, что живет дальше по Молентерской дороге? У него вроде неплохо идут дела. Ну вот, он заглянул к нам в домик. Прослышал, что у Джо хорошо с животными получается, и приехал. Говорит, ему как раз надо кого-нибудь такого… чтобы мог делать для него кой-какую работу. Он бы его обучил, а может и на ветеринара выучил бы.

— Так Джо уехал с мистером Поллентом?

— Ну, а как бы ты думала? Такая удача раз в жизни выпадает.

— Ветеринар? Я хотела, чтобы он стал врачом.

— Ветеринар тоже очень хорошее занятие, любушка.

— Это совсем не то, — с горечью ответила я.

— Ну так лиха беда начало. Побудет там годик, а потом, глядишь, и платить станут. А уж Джо-то рад, прям королем ходит. Кроме своих зверюшек ни о чем и не думает.

Я повторила вслед за бабушкой:

— Лиха беда начало.

— И гора прочь с моих плеч, — призналась бабушка, — Теперь вы вроде как пристроены, и мне спокойно.

— Бабушка, — сказала я. — По-моему, можно добиться всего, чего хочешь. Ну кто бы мог подумать, что я буду сидеть здесь в башмачках с пряжками и льняном платье с кружевом на воротнике.

— Да, кто бы мог подумать, — согласилась бабушка.

— Я мечтала об этом, и я желала этого так сильно, что оно сбылось… Бабушка, в том-то все и дело, да? Весь мир твой, если знаешь, как его взять?

Бабушка накрыла мою руку своей.

— Не забывай, любушка, жизнь — штука не простая. И что, коли кто другой мечтает о том же самом? Коли ему нужен тот же кусочек мира, что и тебе. Тебе повезло. Это все дочка священника. Но не забывай, что это был просто случай, а случай бывает счастливый и несчастливый.

Я ее почти не слушала. Слишком была довольна. Немножко огорчало, правда, что Джо всего лишь к ветеринару попал. Если б к доктору Хилльярду, я, должно быть, почувствовала себя чародеем, нашедшим ключ от рая на земле.

Но все равно, начало для Джо положено, а в домике теперь еды побольше. К бабушке снова повалил народ. Они опять верили в нее. Поглядите на ее внучку, как она пристроилась в доме священника! А внучок! Мистер Поллент самолично за ним приехал, чтоб спросить: «Можно мне его забрать?» Что это, коли не колдовство? Магия. Да как ни назови, а старушка, которая такое может сделать, сумеет и бородавки свести, и порошка дать нужного, если какая болячка заведется, и в будущее заглянуть да растолковать тебе, что и как.

Так что дела у бабушки тоже пошли прекрасно.

У всех нас все было прекрасно. Такого еще никогда не бывало.

Возвращаясь в дом священника, я все время напевала.


Теперь, когда я стала подходящей подругой Меллиоре, мы проводили много времени вместе. Я перенимала у нее манеру ходить, говорить, не размахивать руками при разговоре, не повышать голос, сдерживать раздражение, сохранять хладнокровие, а не горячиться. Это было так увлекательно. Миссис Йоу перестала ворчать, Бесс и Кит перестали удивляться, Белтер и Билли Томе больше не задирали меня, когда я проходила мимо, они даже начали говорить мне «мисс». И даже мисс Келлоу стала со мной вежлива. От кухонных работ я была полностью освобождена, в мои обязанности входило следить за одеждой Меллиоры, причесывать ее, гулять с ней, читать ей или вместе с ней. Живу, как леди, говорила я себе. А ведь прошел всего лишь год с тех пор, как я встала на помост для найма на Трелинкетской ярмарке.

Но мне еще многого предстояло добиться. Я всегда чувствовала себя слегка ущемленной, когда Меллиора, получив приглашение, отправлялась с визитом. Порой ее сопровождала мисс Келлоу, порой отец. Я же — никогда. Ведь ни одно из этих приглашений не распространялось на личную горничную Меллиоры, ее компаньонку, как бы ее ни называли.

Меллиора часто бывала с отцом в доме доктора, изредка в аббатстве, но Дауэр Хауз не посетила ни разу, потому что, как она мне объяснила, отец Кима, морской капитан, редко бывал дома, а Ким во время каникул приемов не устраивал. Но она часто видела Кима в гостях в аббатстве, потому что он был другом Джастина.

Возвращаясь после визитов в аббатство, Меллиора всегда выглядела какой-то притихшей, и я догадалась, что оно для нее тоже что-то значит — или сам дом, или его обитатели. Это казалось мне вполне естественным. Как, должно быть, чудесно прямо вот так являться в гости в аббатство! Однажды такое произойдет и со мной. Я была в этом уверена.

В пасхальное воскресенье я узнала о Меллиоре больше, чем когда бы то ни было. В воскресные дни в доме священника всегда было больше хлопот, чем в будни, из-за всех этих церковных служб. Колокола звонили целый день, а так как мы были совсем рядом, казалось, что звонят прямо в доме.

Я всегда ходила к утренней службе, мне это нравилось, в основном, правда, потому, что можно было надеть какую-нибудь соломенную шляпку Меллиоры и что-нибудь из ее платьев. Сидя на скамье для домашних священника, я чувствовала себя важной светской дамой. Нравилась мне и музыка, от которой я всегда приходила в приподнятое настроение, нравилось молиться с благодарностью Богу, сделавшего мои мечты явью. Проповеди казались мне скучными, потому что его преподобие не был вдохновенным оратором, и, пока он говорил, я разглядывала прихожан, причем мои глаза неизменно устремлялись на скамьи, принадлежавшие семейству Сент-Ларнстон.

Они располагались сбоку, в стороне от остальных. Обычно в церковь приходило немало слуг из аббатства. Передняя же скамья, где сидели сами Сент-Ларнстоны, почти всегда пустовала.

Сразу за этими скамьями находились два чудесных витража. Говорили, что лучше их нет во всем Корнуолле — голубые, красные, зеленые, лиловые краски блестели на солнце — тонкая работа, преподнесенная Сент-Ларнстонами в дар церкви лет сто назад. На обеих стенах вдоль скамей висели памятные доски, посвященные разным прежним Сент-Ларнстонам. Было такое впечатление, что церковь, как и все прочее, принадлежала Сент-Ларнстонам.

В тот день к утренней службе пришла вся их семья. Наверное потому, что была пасха. На скамье сидел сэр Джастин, чье лицо с каждым разом, как я его видела, казалось мне все красней и красней, подобно тому, как все желтей и желтей становилось лицо священника; его жена — леди Сент-Ларнстон, высокая, с длинным, чуть крючковатым носом, выглядевшая очень властной и надменной; и оба сына, Джастин и Джонни, мало изменившиеся с тех пор, как я повстречалась с ними в саду у стены. Джастин казался невозмутимым и спокойным, он был больше похож на мать, чем Джонни. Тот был по сравнению с братом маленького роста, и ему не хватало сдержанного достоинства Джастина — его взгляд все время обшаривал церковь, словно кого-то искал.

Мне очень нравилась пасхальная служба и алтарь, весь, убранный цветами, нравилось радостное пение Осанны. Мне казалось, я понимаю, что значит восстать из мертвых, когда во время службы я рассматривала сидящих на своей скамье Сент-Ларнстонов и думала об отце сэра Джастина, волочившегося за бабушкой, и о том, как она ходила к нему тайком ради Педро. Я всякий раз спрашивала себя, как бы я поступила на бабушкином месте.

И тут я заметила вдруг, что Меллиора, сидящая рядом со мной, тоже разглядывает скамью Сент-Ларнстонов. Выражение ее лица было восторженно-отрешенным, и смотрела она прямо на Джастина Сент-Ларнстона. Лицо ее светилось радостью, и она выглядела такой хорошенькой, как никогда. Ей пятнадцать, подумала я, вполне достаточно, чтобы влюбиться, и она влюблена в Джастина Сент-Ларнстона.

Все время я открывала в Меллиоре что-то новое. Надо узнать побольше. Надо заставить ее заговорить о Джастине.

Я не сводила глаз с семьи Сент-Ларнстонов и еще до конца службы поняла, кого выглядывал Джонни. Хетти Пенгастер! Меллиора и Джастин — это было понятно. Но Джонни и Хетти Пенгастер!

В тот день солнышко хорошо пригревало для этого времени года, и Меллиоре захотелось погулять. Мы надели большие широкополые шляпы, потому что Меллиора говорила, что нам не следует портить цвет лица на солнце. Ее нежная кожа блондинки была очень чувствительна к солнцу и быстро покрывалась веснушками. Моей оливково-смуглой все было безразлично, но я тем не менее надевала шляпу с большими полями, потому что так делали леди.

Меллиора была в приподнятом настроении, уж не потому ли, подумала я, что увидела этим утром в церкви Джастина. Ему должно быть года двадцать два, размышляла я, то есть он ее лет на семь постарше. Наверное, считает ее еще ребенком. Я начала уже узнавать мир и сомневалась, сочтут ли брак будущего сэра Джастина с дочерью приходского священника подходящей партией.

Когда она сказала: «Хочу тебе сказать сегодня кое-что, Керенса», я решила, что она собирается мне открыться.

Как часто случалось на наших прогулках, Меллиора выбирала куда нам идти, напоминая таким образом время от времени, что она хозяйка, впрочем, я не забывала, что обязана ей своим теперешним благополучием.

Я удивилась, когда она повела меня через газон к изгороди, отделявшей сад священника от церковного кладбища. В изгороди была щель, и мы пролезли через нее.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Ох, Керенса, — сказала она, — как же хорошо, что можно гулять с тобой, а не с мисс Келлоу. Она такая чопорная, правда?

— Нужно же ей выполнять свои обязанности.

Странно, как я вступалась за эту женщину в ее отсутствие.

— Да, я знаю. Бедняжка Келли! А ты, Керенса, выступаешь в роли моей дуэньи. Правда, забавно?

Я согласилась.

— Если б ты была моей сестрой, нас сейчас наверняка бы сопровождала дуэнья.

Мы пробрались между надгробиями к церкви. — Что ты хотела мне сказать? — спросила я.

— Сначала я тебе кое-что покажу. Керенса, как давно ты живешь в Сент-Ларнстоне?

— Лет с восьми.

— Теперь тебе пятнадцать, значит, лет семь прошло. Тогда ты не знаешь. Это было десять лет назад.

Мы обошли церковь сбоку, пройдя к двум возвышавшимся над землей сравнительно недавним надгробием. Остановившись перед одним из них, Меллиора поманила меня.

— Прочти, — сказала она.

«Мэри Анна Мартин, — прочла я, — тридцати восьми лет, Во цвете жизни подстерегает нас смерть».

— Это моя мать. Ее похоронили десять лет назад. А теперь прочти, какое имя написано внизу.

— Керенса Мартин. Керенса?..

Она кивнула, удовлетворенно улыбнувшись мне.

— Керенса! Я люблю твое имя. Полюбила с той самой минуты, как его услыхала. Помнишь? Ты была в стене. Ты сказала: «Это не «что», а мисс Керенса Карли». Как странно, что за одно короткое мгновенье можно вспомнить немало прошедших дней. Когда ты это сказала, я сразу вспомнила, Керенса Мартин была моей сестрой. Видишь, тут говорится, что ей было три недели и два дня от роду. И дата. Та же, что стоит и чуть повыше. Некоторые из этих надгробий тоже могут кое о чем поведать, если походить и почитать, что на них написано, правда?

— Так твоя мать умерла родами, да?

Меллиора кивнула.

— Я так хотела сестренку. Мне было пять лет, и казалось, я ждала ее долго-долго. Я так обрадовалась, когда она родилась. Думала, что с ней сразу же можно будет играть. Но мне сказали, что придется подождать, пока она подрастет. Помню, я без конца бегала к отцу и говорила: «Я подождала. Она уже подросла, нам с ней уже можно играть?» Я строила для Керенсы планы. Я знала, что она будет Керенса еще до того, как она родилась. Отец хотел дать ей корнуэльское имя и сказал, что оно красивое, потому что означает мир и любовь, а это, говорил он, самое ценное на свете. И мама говорила о ней, она была уверена, что у нее родится девочка. Так что мы ждали Керенсу. Все обернулось плохо, как видишь. Она умерла, и мама тоже, и все стало совсем по-другому с тех пор. Няни, гувернантки, домоправительницы… а я мечтала о сестренке. Больше всего на свете мне хотелось иметь сестру…

— Понимаю.

— Вот почему, когда я увидела, как ты там стоишь… и потому, что тебя звали Керенса. Понимаешь, о чем я?

— А я думала, что тебе стало меня жалко.

— Мне жалко всех, кто на помосте для найма, но ведь не могу же я всех привести домой? Папа и так беспокоится, сумеем ли мы оплатить счета. — Она рассмеялась. — Я рада, что ты оказалась здесь.

Я смотрела на надгробие и думала о случайности, давшей мне все, что я хотела. Могло быть совсем по-другому. Если бы эта маленькая Керенса осталась жива… если бы ее звали не Керенсой… где бы я сейчас была? Я подумала о маленьких поросячьих глазках Хаггети, о тонкогубом рте миссис Роулт, о багровом лице сэра Джастина и поразилась последовательности событий, имя которым — Случайность.

После нашего разговора на кладбище мы стали еще ближе друг другу. Меллиоре хотелось, чтобы я считала себя ее сестрой. Я ничего не имела против. Расчесывая ей волосы на ночь в тот вечер, я завела разговор о Джастине Сент-Ларнстоне.

— Как ты его находишь? — спросила я и увидела, как вспыхнули ее щеки.

— По-моему, он красивый.

— Лучше, чем Джонни?..

— А… Джонни! — в голосе послышалось презрение.

— Он с тобой много разговаривает?

— Кто… Джастин? Он всегда приветлив, когда я прихожу, но вечно очень занят. Он работает. В этом году он заканчивает учебу и тогда будет все время дома.

Она потихоньку улыбалась, думая о будущем, когда Джастин будет все время дома. Можно будет встретить его на прогулках верхом; и когда она с отцом придет к ним в гости, он будет дома.

— Он тебе нравится? — спросила я.

Она кивнула и улыбнулась.

— Больше, чем… Ким? — рискнула я.

— Ким? Ой, он такой необузданный! — Она сморщила нос. — Мне нравится Ким. Но Джастин, он словно… словно рыцарь. Сэр Галахэд или сэр Ланселот. Ким совсем другой.

Я вспомнила, как Ким нес Джо той ночью на руках к нашему домику. Вряд ли Джастин сделал бы для меня такое. Я вспомнила, как Ким солгал Меллиоре про мальчика, упавшего с дерева.

Мы с Меллиорой были словно сестры, у нас будут общие секреты, приключения, жизнь. Пускай она выбирает себе Джастина Сент-Ларнстона. Моим же рыцарем будет Ким.


У мисс Келлоу был очередной приступ невралгии, и Меллиора, всегда сочувствовавшая больным, настояла, чтобы она легла в постель. Она задернула ей занавески и дала распоряжение миссис Йоу, чтобы мисс Келлоу не беспокоили до четырех часов, когда ей нужно будет подать чаю.

Позаботившись таким образом о мисс Келлоу, Меллиора послала за мной и сказала, что не прочь прогуляться верхом. У меня загорелись глаза, потому что, конечно, она не могла прогуливаться одна, и я была уверена, что она предпочтет мое общество обществу Белтера.

Меллиора села на своего пони, а я на Черри, которого обычно запрягали в двуколку. Я надеялась, что когда буду проезжать верхом на пони через поселок, меня увидит кто-нибудь из обитателей Сент-Ларнстона, хорошо бы Хетти Пенгастер, на которую я стала обращать больше внимания с тех пор, как заметила интерес Джонни Сент-Ларнстона к ней.

Но нас увидели всего несколько ребятишек, ставших в сторонку, когда мы проезжали: мальчики сдернули картузы, а девочки присели в реверансе, что меня очень порадовало.

Вскоре мы выехали на заболоченный вересковый луг, и от красоты открывшегося вида у меня перехватило дыхание. Кругом не было никаких признаков жилья: только вереск да небо и скалистые вершины холмов, вздымавшиеся над заболоченной землей. В пасмурную погоду зрелище могло бы показаться мрачноватым, но в этот день все искрилось, и когда солнце касалось ручейков, там и сям бегущих меж камнями, они начинали блестеть, как серебро, а капельки влаги на траве сверкали, словно бриллианты.

Меллиора слегка сжала бока своего пони и пустилась в галоп, я последовала за ней. Мы свернули с дороги и скакали по траве, пока Меллиора не остановилась перед каменным сооружением странной формы. Подъехав поближе к ней — я слегка отстала, потому что мой пони был не такой резвый, как у нее, — я увидела, что там стоят три больших плоских камня, вкопанных в землю и поддерживающих четвертый, который лежал на них сверху.

— Жутко, — серьезно сказала Меллиора. — Посмотри вокруг. Ни души. Только мы с тобой, Керенса, наедине со всем этим. Знаешь, что это? Это могила, надгробный знак. Много-много лет тому назад… за три или четыре тысячи лет до Рождества Христова люди, что жили здесь, устроили могильник. Эти камни не сдвинуть, хоть всю жизнь старайся. Правда ведь, Керенса, как странно, стоять тут и думать об этих людях?

Я взглянула на нее — ветер играл ее белокурыми волосами, ниспадавшими из-под шляпки для верховой езды, и она была сейчас такой хорошенькой. И серьезной.

— А тебе какие мысли навевает этот памятник, Керенса?

— Что времени впереди не так уж много.

— Не так уж много для чего?

— Чтобы жить, чтобы делать то, что хочется, чтобы получить то, чего хочется.

— Какие странные вещи ты говоришь, Керенса. И хорошо. Терпеть не могу, когда наперед знаешь, что тебе сейчас скажут. С мисс Келлоу я всегда знаю, и даже с папой. А с тобой — никогда.

— А с Джастином Сент-Ларнстоном?

Она отвернулась.

— Он меня почти не замечает, — грустно сказала она. — Ты говоришь, что времени не так уж много, а посмотри, как долго приходится ждать, пока не станешь взрослой.

— Ты так думаешь, потому что тебе пятнадцать, вот каждый проходящий год и кажется долгим, раз ты прожила всего пятнадцать лет и у тебя всего пятнадцать лет для сравнения. А когда тебе станет сорок или пятьдесят — каждый год покажется тебе короче, потому что сравнивать его ты будешь с сорока или пятьюдесятью прожитыми.

— Это кто тебе так сказал?

— Бабушка. Она мудрая женщина.

— Я о ней слышала. От Бесс и Кит. Они говорили, что она обладает «чарами» и умеет помогать людям.

Меллиора задумалась. Потом сказала:

— Это называется «кольцо». Папа говорил, что его воздвигли кельты, которые жили здесь задолго до англичан.

Мы привязали пони и сели, прислонясь к камням, пока лошади пощипывали травку, и Меллиора стала рассказывать мне о своих беседах с отцом про древности Корнуолла. Я внимательно слушала и гордилась, что принадлежу к народу, населявшему этот остров задолго до англичан и оставившему после себя странно тревожащие памятники своим умершим.

— Мы, должно быть, недалеко от владений Деррайзов, — сказала спустя некоторое время Меллиора и встала, показывая тем самым, что хочет ехать. — Не говори мне, что ты не слыхала о Деррайзах. Они самые богатые в округе, им принадлежит много-много акров земли.

— Больше, чем Сент-Ларнстонам?

— Гораздо больше. Ну, поехали. Знаешь что, давай заблудимся? Так здорово бывает заблудиться, а потом отыскать дорогу.

Она села на пони и поехала впереди меня, выбирая путь.

— Это довольно опасно, — крикнула она мне через плечо, беспокоясь больше за меня, менее опытную, чем она, и резко остановила пони. Я подъехала к ней, и наши пони медленно пошли по траве.

— На болотах легко заблудиться, потому что все такое одинаковое. Нужно искать что-нибудь примечательное… вроде вон той скалы. По-моему, это Деррайз-Пик, и тогда я знаю, где мы находимся.

— Как ты можешь знать, где мы, если не уверена, что это Деррайз-Пик?

Она рассмеялась и сказала мне:

— Поехали.

Мы уже ехали вверх, пробираясь к скале. Местность теперь стала каменистой, а сама скала располагалась на холме — странные очертания серого камня издали напоминали огромного великана.

Мы снова спешились, привязали пони к крепкому кусту и вместе начали взбираться по холму к скале. Подъем оказался круче, чем мы думали, а когда мы достигли вершины, Меллиора, выглядевшая карликом рядом с каменным великаном, прислонилась к скале и взволнованно крикнула, что не ошиблась. Это были владения Деррайзов.

— Смотри! — закричала она.

Проследив за ее взглядом, я увидела великолепное здание. Стены из серого камня, сторожевые башни, массивная крепость, словно оазис среди пустыни — потому что дом был окружен садами. Видны были фруктовые деревья все в цвету и зелень газонов.

— Замок Деррайзов, — сказала мне Меллиора.

— Будто крепость.

— Это и есть крепость. Хотя Деррайзы и считаются самыми богатыми людьми в восточном Корнуолле, но они, говорят, обречены.

— Обречены? В таком-то доме и при всем богатстве?

— Ах, Керенса, ну всегда ты все сводишь к тому, чем человек владеет на земле. Неужели ты никогда не слушаешь папины проповеди?

— Нет, а ты?

— Я тоже нет, но я и так знаю про земные блага и все такое прочее. Во всяком случае, несмотря на все их богатство, на Деррайзах лежит проклятье.

— Что за проклятье?

— Сумасшествие У них в семье есть сумасшедшие. Появляются время от времени. Про них говорят, хорошо, мол, что у них нет сыновей, чтобы продолжать род, и что нынешнее поколение положит конец Деррайзам и их проклятию.

— Ну что ж, это хорошо.

— Они так не думают. Они хотят, чтобы их имя сохранилось в веках. Люди всегда этого хотят. Интересно, почему?

— Это своего рода гордость, — сказала я. — Как будто ты никогда не умрешь, потому что частица тебя всегда будет жить в твоих детях.

— А чем дочери хуже сыновей?

— Они не хранят имя. Выходя замуж, они сменят фамилию, будут принадлежать к другой семье, и род прервется.

Меллиора задумалась. Потом сказала:

— Мартины кончатся на мне. Подумать только. В семье Карли по крайней мере, есть твой брат — тот, что повредил ногу, упав с дерева.

Я рассказала ей правду о том случае, ведь теперь мы были так близки, и я знала, что могу ей доверять. Она напряженно слушала, а потом сказала:

— Как хорошо, что вы его спасли. Как хорошо, что Ким помог.

— Ты никому не расскажешь?

— Конечно, нет. Но теперь все равно никто не может ничего сделать. Ну не странно ли, Керенса? Мы живем здесь, в спокойном тихом поселке, а вокруг нас происходят значительные события, как в большом городе… а может быть, еще значительнее, чем там. Да вот взять хотя бы Деррайзов…

— Я до сегодняшнего дня о них ничего не слыхала.

— Не слыхала этой истории? Ну, так я тебе расскажу. Двести лет назад одна из леди Деррайз родила чудовище — оно было просто ужасным. Они заперли его в потайной комнате и наняли сильного человека присматривать за ним, а людям сказали, что ребенок родился мертвым. Они тайно принесли в дом мертвого младенца и похоронили в фамильном склепе Деррайзов, а чудовище тем временем продолжало жить. Они ужасно его боялись, потому что он был не только уродлив, но и злобен. Говорили, что сам дьявол был любовником его матери. У них родились еще сыновья, и со временем один из них женился и привел молодую жену в дом. В свадебную ночь они играли в прятки, и жена отправилась прятаться. Это было на Рождество, и смотритель тоже хотел участвовать в празднестве. Он выпил такое количество медовухи, что заснул крепким сном, забыв ключ в двери комнаты чудовища. Молодая жена, не знавшая, что никто не ходил в это крыло дома, где, как говорили, обитают призраки, потому что по ночам чудовище издавало странные звуки, увидела торчащий в замке ключ, повернула его, и чудовище кинулось к ней. Он не тронул ее, потому что она была очень нежная и красивая, но она оказалась запертой с ним в одной комнате, и она кричала и кричала, пока те, кто должен был ее отыскать, не поняли, где она. Муж, догадываясь, что произошло, схватил ружье и, ворвавшись туда, убил чудовище на месте. Но молодая жена сошла с ума, а монстр, умирая, проклял всех Деррайзов и сказал, что то, что случилось с молодой женой, будет время от времени повторяться в их роду.

Я слушала как завороженная.

— Нынешняя леди Деррайз наполовину сумасшедшая. В полнолуние она выходит на болота и танцует вокруг скалы. За ней смотрит компаньонка, вроде сторожа. Это правда: так сбывается проклятье. Они обречены, говорю тебе, так что не стоит завидовать им из-за прекрасного дома и богатства. Но теперь проклятье кончится, потому что роду придет конец. Осталась только Джудит.

— Дочь той леди, что танцует вокруг скалы в полнолуние?

Меллиора кивнула.

— А ты веришь легенде о девственницах? — спросила я.

Меллиора поколебалась.

— Ну, — сказала она, — когда я стою там, среди этих камней, они кажутся мне живыми.

— И мне тоже.

— Как-нибудь ночью в полнолуние мы с тобой, Керенса, сходим посмотрим на них. Мне всегда хотелось посмотреть на них в полнолуние.

— Ты думаешь, в лунном свете есть что-то особенное?

— Конечно. Древние бритты поклонялись солнцу — я подозреваю, что и луне тоже. Они приносили им жертвы и дары. В тот день, когда я тебя увидела в стене, я подумала, что ты — седьмая девственница.

— Я так и догадалась. Ты испугалась… точь-в-точь, как если б увидела привидение.

— И в ту ночь, — продолжала Меллиора, — мне приснился сон, что ты замурована в аббатстве, и я отдираю камни так, что у меня сочится кровь из-под ногтей. Я помогла тебе освободиться, Керенса, но мне было от этого больно. — Она повернулась спиной к открывавшемуся перед нами виду.

— Пора домой, — сказала она.

Мы поехали обратно. Сначала в торжественном молчании, а потом нам обеим ужасно захотелось изменить овладевшее нами настроение. Меллиора сказала, что нигде в мире нет стольких легенд, как в Корнуолле.

— А почему? — спросила я.

— Я полагаю, что мы такой народ, с которым происходят странные вещи.

Потом мы пришли в игривое настроение и начали рассказывать истории о камнях и ручейках, мимо которых мы проезжали, стараясь превзойти одна другую и сочиняя все более и более забавные вещи.

Но ни одна из нас не была полностью поглощена тем, о чем мы говорили. Мне кажется, Меллиора думала о том своем сне, и я тоже.


Время пошло быстро, потому что один день был похож на другой. Я привыкла к этой размеренной и спокойной жизни, и каждый раз, приходя в наш домик навестить бабушку, говорила, как чудесно жить почти как леди. Именно так я это себе и представляла.

Да, подтвердила бабушка, так оно и есть, ведь я все время стремлюсь к своей цели, а это хороший способ жить, если цель хорошая. У нее тоже дела обстояли неплохо — лучше, чем когда бы то ни было. Она могла жить припеваючи на одни только лакомые кусочки, что я приносила ей из дома священника, а Джо — из дома ветеринара. А не далее как вчера Пенгастеры закололи свинью, и Хетти позаботилась о том, чтобы бабушке достался хороший кусок окорока. Она засолила его, и теперь у нее была пища на много дней вперед. Никогда еще бабушкина репутация не была такой прочной.

Джо был счастлив в работе, ветеринар высоко его ценил и время от времени давал ему пенни-другой за какую-нибудь особенно хорошо выполненную работу. Джо говорил, что у ветеринара с ним обходятся как с членом семьи, но ему даже все равно, как с ним обходятся, пока у него есть возможность ухаживать за животными.

— Странно, как хорошо все обернулось, — сказала я.

— Словно лето после суровой зимы, — согласилась бабушка. — Но не надо забывать, любушка, что опять должна прийти зима, что она непременно наступит снова. Не бывает так, чтоб все время лето.

Но я верила, что мне предстоит вечное лето. Лишь несколько мелочей омрачали мое приятное существование. Одной из них было увиденное мною зрелище: Джо и ветеринар проезжали поселок, направляясь в конюшни аббатства. Джо стоял на запятках двуколки, и мне показалось недостойным, что мой брат ездит, как слуга. Я бы предпочла видеть, что он ездит как друг или помощник ветеринара. А еще бы лучше, если б он ехал в докторской карете.

Я по-прежнему ненавидела, когда Меллиора отправлялась в гости в своем лучшем платье и длинных белых перчатках. Мне хотелось быть с ней рядом, научиться входить в гостиную, вести непринужденную беседу. Но меня, конечно, никто не приглашал. И потом, миссис Йоу время от времени давала мне понять, что несмотря на все дружеское расположение Меллиоры, я была в доме всего лишь прислугой, хотя и высшего ранга — почти что на одном уровне с ее врагом мисс Келлоу. Это были маленькие булавочные уколы в моей безмятежной жизни.

Иногда мы с Меллиорой занимались рукоделием — вышивали свое имя и дату крошечными стежками, что для меня было сущей мукой. Мисс Келлоу поэтому разрешила нам вышивать для разнообразия каждой свой девиз. Я выбрала себе: «Жизнь свою надлежит сделать такой, какой захочешь». И поскольку это было моим кредо, я наслаждалась каждым стежком, Меллиора выбрала себе девиз: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой», потому что, говорила она, следуя этому девизу, будешь всем хорошим другом, ведь себе ты самый лучший друг.

Я часто вспоминаю то лето: как мы сидели у открытого окна, готовясь к занятиям, или порой устраивались в тени каштана на лужайке, занимаясь своим рукоделием и болтая друг с другом под жужжанье сытых пчел в сладко пахнущей лаванде. Сад был напоен ароматом — запах множества цветов, сосен и мягкой влажной земли смешивался с долетавшими время от времени запахами из кухни. Белые бабочки — а их в то лето было великое множество — бешено плясали среди свисающих лиловых головок колокольчиков. Мне хотелось остановить мгновенье и прошептать самой себе: «Сейчас. Это все сейчас!» Мне хотелось, чтобы так длилось вечно. Но время всегда брало свое — оно уходило, утекало, и даже пока я говорила «сейчас», оно оказывалось уже в прошлом. Я не забывала о кладбище и надгробиях за изгородью — постоянном напоминании о том, что время не станет останавливаться ради нас, — но упорно поворачивалась к нему спиной — мне так хотелось, чтобы лето длилось бесконечно! Может быть, я интуитивно чувствовала, что это лето положит конец той жизни, где я отыскала для себя такое удобное местечко.

Прошел уже год, как Джастин Сент-Ларнстон закончил университет, и мы видели его чаще. Нередко я встречала его, когда он ехал верхом через поселок. Теперь следить за поместьем стало его обязанностью, в ожидании того дня, когда он станет его владельцем, эсквайром. Если со мной; прогуливалась и Меллиора, он вежливо раскланивался и даже улыбался, но какой-то рассеянной улыбкой. Встречи с ним озаряли для Меллиоры целый день — она хорошела, погружаясь в приятные мысли.

Ким, который был немного моложе Джастина, все еще продолжал учиться, и я думала о тех днях, когда он закончит университет: может, тогда он будет почаще попадаться нам в поселке.

Однажды мы сидели на лужайке, занимаясь своими вышивками. Я как раз закончила свой девиз и вышивала точку после «захочешь», когда на лужайку прибежала Бесс, Она кинулась прямо к нам и закричала:

— Мисс, ужасные вести с аббатства!

Меллиора побледнела и уронила вышивку в траву.

— Какие вести? — испуганно спросила она, очевидно решив, что что-то ужасное случилось с младшим Джастином.

— Да с сэром Джастином. Его, говорят, удар хватил в кабинете. Приходил доктор. Плохи его дела. Может, и не оклемается.

У Меллиоры явно отлегло от сердца:

— Кто говорит?

— Ну, мистер Белтер слыхал от главного конюха. Говорит, что они там все страсть как переживают.

Бесс ушла, а мы остались сидеть на лужайке, но заниматься рукоделием больше не могли. Как я понимала, Меллиора думала о том, что это будет означать для Джастина. Если его отец умрет, он станет сэром Джастином, владельцем аббатства. Интересно знать, что ее расстроило: известие о болезни или то, что Джастин теперь, пожалуй, окажется еще более недосягаемым, чем прежде?


А следующую новость первой узнала мисс Келлоу. Каждое утро она читала колонку объявлений, потому что, как она говорила, ей интересно узнать о том, кто родился, умер или сочетался браком в именитых семьях, где она служила.

С газетой в руке она вошла в комнату для занятий. Меллиора глянула на меня и незаметно от мисс Келлоу состроила гримаску. Это означало: «Ну, теперь послушаем, как сэр такой-то женился или умер, а когда она у них «служила», с ней там обращались как с членом семьи, что жизнь ее была совсем другой до того, как она опустилась до гувернантки в бедном доме сельского священника».

— Тут кое-что любопытное, — сказала мисс Келлоу.

— Да?

Меллиора всегда проявляла интерес, потому что у бедняжки мисс Келли, часто говорила мне она, так мало в жизни радостей. Пусть равлечется своими высокочтимыми и благородными.

— В аббатстве будет свадьба.

Меллиора не проронила ни слова.

— Да, — продолжила мисс Келлоу в своей обычной медлительной манере, означавшей, что она хочет подольше подержать нас в напряжении.

— Джастин Сент-Ларнстон помолвлен и обручен.

Никогда не думала, что могу так остро почувствовать чужое горе. Мне, в конце концов, было совершенно все равно, на ком женится Джастин Сент-Ларнстон. Но бедная Меллиора с ее мечтами! И даже отсюда я извлекла урок. Глупо мечтать и ничего не делать для осуществления своей мечты. А что сделала Меллиора? Только мило улыбалась, когда он проходил мимо, да наряжалась с особой тщательностью, получив приглашение на чай в аббатство! А он все это время считал ее ребенком.

— На ком он женится? — спросила Меллиора, тщательно выговаривая слова.

— Ну, вообще-то немного странно делать объявление сейчас, — сказала мисс Келлоу, все еще желая оттянуть развязку, — когда сэр Джастин так болен и может в любую минуту умереть. Хотя, наверное, в этом-то и дело.

— На ком? — повторила Меллиора.

Мисс Келлоу не могла больше сдерживаться. — На мисс Джудит Деррайз, — сказала она.


Сэр Джастин не умер, но его парализовало. Мы больше не видели его едущим верхом на охоту или пробирающимся по лесу с ружьем через плечо. Доктор Хилльярд посещал его дважды в день, и самым распространенным вопросом в Сент-Ларнстоне было: «Не слыхали, как он там сегодня?»

Все ожидали, что он того гляди скончается, но он остался жить, и постепенно до нас дошло, что он пока и не думает умирать, хотя разбит параличом и не может ходить.

Услышав о свадьбе, Меллиора удалилась в свою комнату и никого не желала видеть — даже меня, сказав, что у нее разболелась голова, и ей хочется побыть одной.

А когда я все же вошла к ней, она была очень спокойна, хоть и бледна.

Она сказала только:

— Джудит Деррайз! Одна из тех, над кем тяготеет проклятье. Она принесет его в Сент-Ларнстон. Вот чего я не хочу.

И тут я подумала, что, должно быть, Меллиора всерьез и не любила Джастина. Он был просто ее кумиром, детской мечтой. А я-то воображала, что ее чувство настолько же сильно, насколько сильно было мое желание вырваться из круга, в котором я родилась.

Наверное, так. Иначе ей было бы все равно, на ком бы он ни женился. Вот что я тогда подумала, и это показалось мне вполне разумным.


Не было никаких причин откладывать свадьбу, и она состоялась через шесть недель после оглашения.

Кое-кто из Сент-Ларнстона пошел в церковь Деррайзов на венчание. Меллиора совсем изволновалась, ожидая, придет ли им с отцом приглашение на свадьбу, но она напрасно беспокоилась. Никакого приглашения не последовало.

В день венчания мы вместе с ней сидели в саду в самом мрачном настроении. Словно в ожидании чьей-то казни.

К нам доходили новости через слуг, и мне подумалось, что нас окружала целая шпионская сеть. Слуги из дома священника, из аббатства и из замка Деррайзов образовали как бы цепочку, по которой передавались и распространялись новости.

На невесте было чудесное кружевное атласное платье, а ее фату с венком из флердоранжа несли девушки из рода Деррайзов. Интересно, была ли среди гостей та, что увидела чудовище и сошла с ума? Я поделилась этой мыслью с Меллиорой.

— Она была не из Деррайзов, — заметила Меллиора. — Она была чужая. Потому-то и не знала, где держат чудовище.

— А ты видела Джудит? — спросила я.

— Всего раз. Она была как-то в аббатстве в один из дней, когда у леди Сент-Ларнстон приемы. Очень высокая, стройная и красивая, с темными волосами и большими темными глазами.

— По крайней мере, она красива, и Сент-Ларнстоны теперь, пожалуй, станут побогаче. За ней дадут приданое.

Меллиора повернулась ко мне, разгневанная, что с ней бывало редко, схватила меня за плечи и тряхнула:

— Прекрати говорить о богатстве. Прекрати о нем думать. Разве на свете нет ничего важнее? Я тебе говорила, что она принесет проклятье в аббатство. Оно же над ней висит. Над ними всеми.

— Нас это не касается.

Ее глаза потемнели от чувства, весьма похожего на ярость.

— Они наши соседи. Конечно, нас это касается.

— Не вижу, почему. Они-то о нас не беспокоятся. Так чего же мы будем беспокоиться о них?

— Это мои друзья.

— Друзья! Не больно-то они о тебе заботятся. Даже приглашение на свадьбу не прислали.

— Я не хотела идти на свадьбу.

— Это не причина, чтоб тебя не приглашать.

— Ой, перестань, Керенса. Говорю тебе, все теперь стало не так. Все изменилось, разве ты не понимаешь?

Я понимала. Не столько изменилось, сколько менялось, — и причина в том, что мы больше не были детьми. Меллиоре скоро должно исполниться семнадцать, а несколько месяцев спустя и мне тоже. Мы сделаем себе прически и будем молодыми леди. Мы взрослели и уже сейчас с грустью думали о долгих солнечных днях детства.


Жизни сэра Джастина больше не угрожала опасность, и его старший сын привел молодую жену в аббатство. Это событие надо было отпраздновать, и Сент-Ларнстоны решили устроить бал. Он должен был состояться до конца лета, пока ночи еще теплые, чтобы гости могли насладиться красотой окрестностей наряду с великолепием дома.

Разослали приглашения, получили их и Меллиора с отцом. По возвращении молодоженов из свадебного путешествия по Италии в их честь состоится бал. Он будет костюмированный — не рядовое событие. Ходили слухи, что устроить бал пожелал сэр Джастин, который сам не мог принять в нем участие.

Мне было не совсем понятно, что думает Меллиора по поводу приглашения — казалось, она то приходит в приятное возбуждение, то впадает в уныние. Взрослея, она менялась. Когда-то она была такой безмятежной. Я откровенно ей завидовала.

— Как бы я хотела, чтобы ты тоже смогла пойти, Керенса, — сказала она. — Как чудесно было бы видеть тебя там. Ведь этот старый дом для тебя что-то значит?

— Да, — сказала я. — Он вроде символа.

Меллиора кивнула. Часто случалось, что наши мысли совпадали, и мне не было нужды объяснять ей что-либо. Несколько дней она ходила в хмурой задумчивости и нетерпеливо переводила разговор на другое, когда я упоминала о бале.

Дня через четыре после получения приглашения она вышла из кабинета отца с убитым видом.

— Папе нездоровится, — сказала она. — Я знала, что ему уже давно нездоровится.

Я тоже знала — с каждым днем кожа у него желтела все больше и больше.

— Он говорит, — продолжала Меллиора, — что не сможет пойти на бал.

Я уже задавалась вопросом, в каком костюме он пойдет, потому что трудно было представить его кем-нибудь, кроме священника.

— Значит ли это, что и ты не пойдешь?

— Ну не могу же я идти одна.

— Ах… Меллиора.

Она нетерпеливо пожала плечами. В тот день Меллиора отправилась на прогулку в двуколке с мисс Келлоу. Я услышала шум коляски в окно, выглянула и, увидев их, расстроилась, что она не пригласила меня проехаться с ними.

Вернувшись, она влетела в мою комнату с горящими глазами и румянцем на щеках.

Она уселась на кровать и начала на ней подпрыгивать.

Потом перестала и сказала, склонив голову набок:

— Золушка, не хочешь ли ты попасть на бал?

— Меллиора, — охнула я. — Ты хочешь сказать…

— Ты приглашена. Ну, не совсем ты, потому что у нее нет ни малейшего понятия… но у меня есть приглашение для тебя, и будет так весело, Керенса. Гораздо лучше, чем с папой или с какой-нибудь дуэньей, которую он бы для меня подыскал.

— Как тебе это удалось?

— Сегодня я нанесла визит леди Сент-Ларнстон. У нее приемный день. Так что мне предоставилась возможность поговорить с ней, и я сказала ей, что папа себя плохо чувствует и не сможет сопровождать меня на бал, но у меня гостит подруга и нельзя ли ей передать приглашение вместо него? Она была очень любезна.

— Меллиора… но если она узнает!

— Не узнает. Я изменила твою фамилию на тот случай, если ей что-нибудь придет в голову. У нее сложилось впечатление, что речь идет о моей тетушке, хотя я этого не говорила. Бал костюмированный, все будут в масках. Она будет встречать гостей у лестницы. Ту уж постарайся выглядеть постарше — ну так, чтобы казаться в подходящем возрасте для того, чтобы сопровождать молодую девушку на бал. Теперь я прямо загорелась, Керенса! Надо решить, что мы наденем. Карнавальные костюмы! Ты только представь себе! Все будут великолепны. Да, кстати, ты будешь мисс Карлион.

— Мисс Карлион, — пробормотала я. И добавила: — А где мне взять костюм?

Она склонила голову набок:

— А для чего же ты училась рукоделию? Видишь ли, у папы неважно с деньгами, и он не сможет дать мне побольше на наряд, а нам надо сделать два вместо одного.

— Как же я пойду без костюма?

— Не сдавайся так легко. «Жизнь свою надлежит сделать такой, какой захочешь». Так ведь? А ты тут «не смогу» при первой же трудности. — Неожиданно она обвила меня руками и прижалась ко мне. — Так хорошо иметь сестру, — сказала она. — Как там говорит твоя бабушка?

— Поделишься с кем своей радостью — вдвое умножишь ее, поделишься с кем своим горем — вдвое уменьшишь его.

— Это правда. Теперь, когда ты тоже идешь, я так рада! — Она оттолкнула меня и снова уселась на кровать. — Первым делом мы должны решить, какие костюмы нам бы хотелось, а потом поглядим, что мы сможем раздобыть. Вообрази себя такой, как на картинах там, в аббатстве. Ах да, ты же их еще не видела. Бархат, я думаю. Из тебя выйдет прелестная испанка, если подобрать волосы, а потом прикрепить гребень и мантилью. Теперь обрадовалась я.

— Во мне действительно есть испанская кровь, — сказала я. — Мой дед был испанцем. Я могу достать гребень и мантилью.

— Ну вот видишь. И, пожалуй, тебе подойдет красный бархат. У мамы было красное бархатное вечернее платье. Все ее вещи целы. — Она опять взяла меня за руки и развернула кругом. — Ну, с масками просто. Ты их вырежешь из черного бархата, и мы разошьем их бисером. У нас целых три недели на подготовку.

Я радовалась даже больше, чем она. Пусть приглашение было не совсем мне, и леди Сент-Ларнстон никогда не послала бы его, если б знала, кому оно предназначается, но тем не менее я попаду на бал. На мне будет красное бархатное платье — я его уже видела и примерила. Его пришлось перекраивать, но с этим мы справились. Помогла мисс Келлоу, хоть и без особой охоты. Зато шила она прекрасно.

Я была довольна, что мой костюм ничего не стоил, и все деньги, которые дал Меллиоре его преподобие, пошли на ее костюм. Мы решили, что он будет греческий, и купили белого тонкого бархата и золотистого шелка, на который мы нашили золотые блестки. В платье свободного покроя, поблескивающем золотом, с распущенными по плечам белокурыми волосами и в черной бархатной маске Меллиора выглядела просто красавицей.

Весь этот день мы только и говорили о бале и о здоровье сэра Джастина. Мы ужасно боялись, что он умрет и бал не состоится.


Я отправилась рассказать обо всем бабушке.

— На мне будет костюм испанский, — сообщила я ей — Это самое лучшее событие в моей жизни.

Она взглянула на меня с легкой грустью, а потом сказала:

— Не больно-то на это рассчитывай, любушка.

— Я ни на что не рассчитываю, — сказала я. — Просто я все время думаю о том, как пойду в аббатство… в качестве гостьи. На мне будет платье из красного бархата. Бабушка, видела бы ты это платье!

— Дочка священника добра к тебе, любушка. Ты с ней дружбы не порывай.

— Конечно, не буду, бабушка. Она так же рада, что я пойду с ней на бал, как и я сама. Зато мисс Келлоу считает, что мне идти туда не следует.

— Лишь бы она не исхитрилась как-нибудь дать знать леди Сент-Ларнстон, кто ты есть.

Я победно тряхнула головой.

— Она не посмеет.

Бабушка отправилась в кладовку, я пошла за ней и смотрела, как она открывает шкатулку и вынимает из нее два гребня и мантилью.

— Люблю одевать их иногда по вечерам, — сказала она. — И коли я тут одна, кажется мне, будто мой Педро рядом. Ведь он так любил смотреть на меня в этом наряде. Ну, давай, я попробую приладить это на тебя. — Легким движением она подняла мне волосы и воткнула в них гребень — высокий, украшенный бриллиантами. — Ты выглядишь точь-в-точь как я, когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, любушка. Теперь мантилью. — Она прикрепила ее у меня на голове и отступила. — Когда мы сделаем все как надо, они мизинца твоего не будут стоить, — заявила она. — Я хотела бы сама причесать твои волосы, внучка.

Первый раз она меня так назвала, и я почувствовала, что она гордится мной.

— Приходи в дом священника вечером перед балом, бабушка, — сказала я. — Посмотришь мою комнату и причешешь меня.

— А позволят?

Я сузила глаза.

— Я там не прислуга… вот уж нет. Только ты можешь сделать мне прическу, значит, ты ее и сделаешь!

Она положила мне на руку свою ладонь и улыбнулась.

— Будь начеку, Керенса, — сказала она. — Всегда будь начеку.


Мне пришло приглашение. В нем говорилось, что сэр Джастин и леди Сент-Ларнстон просят мисс Карлион почтить своим присутствием костюмированный бал. Мы с Меллиорой чуть не задохнулись от смеха, читая его, и Меллиора все называла меня «мисс Карлион», подражая голосу леди Сент-Ларнстон.

Нельзя было терять времени. Когда наши платья были готовы, мы каждый день стали их примерять, а я училась обходиться с гребнем и мантильей. Мы сидели вместе, делая маски, расшивая их блестящими черными бисеринками так, что они все сверкали. В эти дни я чувствовала себя как никогда счастливой.

Мы учились танцевать. Это очень легко, если ты молода и легка на ногу, сказала Меллиора. Просто слушайся партнера. Я обнаружила, что могу хорошо танцевать, и это занятие мне очень понравилось.

В те дни мы не замечали, что его преподобие становится все более и более изнуренным и осунувшимся. Он проводил много времени у себя в кабинете. Она знал, как мы радуемся и, наверное, — хотя это пришло мне в голову только потом, — не хотел ничем омрачать нашу радость.


И вот наконец наступил день бала. Мы с Меллиорой надели свои костюмы, и бабушка пришла в дом священника уложить мне волосы.

Она расчесала их и смазала своим специальным снадобьем так, что они заблестели и засверкали. А потом приладила гребень и мантилью. Увидев, что получилось, Меллиора восхищенно всплеснула руками.

— Все обратят внимание на мисс Карлион, — сказала она.

— Это красиво тут, в спальне, — напомнила я ей. — А подумай про чудесные костюмы, в которых будут богатые. Бриллианты, рубины…

— А у вас двоих только молодость, — сказала бабушка и рассмеялась. — Бьюсь об заклад, кое-кто из гостей не прочь бы обменять на нее свои брилльянты и рубины.

— Керенса ни на кого не похожа, — заметила Меллиора. — Хоть они и будут стараться выглядеть как можно лучше, ни одна из женщин не будет выглядеть так, как она.

Мы надели маски и встали рядышком, смеясь и изучая наши отражения в зеркале.

— Вот мы какие, — сказала Меллиора, — ужасно загадочные.

Бабушка ушла домой, и мисс Келлоу отвезла нас в аббатство. Двуколка выглядела просто нищенской среди прекрасных экипажей, но нас это только позабавило, а я приближалась к наивысшему моменту свершения своей мечты. Чувства переполняли меня, когда я вошла в зал. Я пыталась увидеть сразу все и поэтому получила лишь самое смутное представление. Канделябры, с тысячью, как мне показалось, свечей, стены, обитые гобеленами, вазы с цветами, аромат которых напоил воздух, и люди, люди, люди. Я словно оказалась среди заморских придворных, о которых читала на уроках истории. Многие дамы были в итальянских платьях четырнадцатого века, как я узнала позже, и волосы у некоторых были убраны под сеточки, усыпанные драгоценностями. Парча, бархат, шелка и атлас. Какое роскошное общество, тем более приятное, что все были в масках. Я порадовалась этому — так мне легче было почувствовать себя одной из них, не опасаясь, что меня узнают.

Маски снимали в полночь, но к тому времени бал закончится, и я не окажусь в положении Золушки.

В дальнем конце зала была красивая широкая лестница, и вместе со всеми мы поднялись по ней наверх, туда, где, держа маску в руке, стояла леди Сент-Ларнстон и приветствовала гостей.

Мы оказались в длинной комнате с высокими потолками. По стенам с обеих сторон были развешаны портреты Сент-Ларнстонов. Изображенные в шелковых и бархатных нарядах, они вполне могли бы принять участие в теперешнем празднике. По всей комнате были расставлены вечнозеленые растения и позолоченные кресла, каких я никогда еще не видывала. Мне хотелось разглядеть все поближе.

Я не забывала о стоящей рядом Меллиоре. По сравнению с другими она была одета очень просто, со своими золотыми волосами и золотом вокруг тонкой талии.

К нам подошел человек в зеленом бархатном камзоле и длинных зеленых панталонах в обтяжку.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал он, — но, по-моему, я догадался. Это Златовласка.

Я узнала голос Кима, хотя ни за что не угадала бы его в этом костюме.

— Вы выглядите очень красиво, — продолжал он. — И испанская леди тоже.

— Ким, вы слишком быстро догадались, — пожаловалась Меллиора.

— Да. Мне бы притвориться озадаченным, задать кучу вопросов и уж потом, за секунду до полуночи, угадать.

— По крайней мере, — сказала Меллиора, — вы разгадали только меня.

Он повернулся ко мне, и я увидела сквозь маску его глаза — я легко могла себе представить, какие они сейчас: смеющиеся, с морщинками вокруг них; когда он смеялся, они становились почти не видны.

— Признаю свое поражение.

Меллиора облегченно вздохнула.

— Я полагал, что вы будете здесь с отцом, — сказал он.

— Он себя плохо чувствует и не смог прийти.

— Извините. Но я рад, что это не помешало вашему появлению здесь.

— Благодаря моей… сопровождающей.

— О, так эта испанская красавица вас сопровождает? — Он притворился, что заглядывает мне под маску. — Она выглядит слишком молодо для этой роли.

— Не говорите о ней так, будто ее здесь нет. Ей это не понравится.

— А я так жажду заслужить ее одобрение. Она говорит только по-испански?

— Нет, она говорит и по-английски.

— Она до сих пор ничего не сказала.

— Быть может, она говорит только, когда есть что сказать.

— О, Меллиора, ты упрекаешь меня! Леди из Испании, — продолжал он, — смею ли надеяться, что мое присутствие не оскорбляет вас?

— Нет, не оскорбляет.

— О, теперь я могу вздохнуть свободно. Будет ли мне дозволено сопроводить двух юных леди в буфетную?

— Было бы очень приятно, — сказала я, выговаривая слова медленно и осторожно, потому что боялась, оказавшись среди тех, с кем всегда хотела сравняться, выдать неправильным ударением или выговором свое происхождение.

— Так идемте. — Ким встал между нами, поддерживая нас под локотки и прокладывая путь через толпу.

Мы сели за один из маленьких столиков около помоста, где были накрыты большие столы. Я в жизни не видела так много еды. Пироги и печенье были основным блюдом и у бедных, и у богатых. Но какие пироги, а какое печенье! Печенья были золотисто-коричневого цвета, а пироги — самой причудливой формы. В центре стоял пирог, изображающий аббатство, с башнями и арочным входом. Все его разглядывали, выражая свое восхищение. Пироги украшали фигурки животных, показывающие, какая в них начинка: овечки на «маггети» и «ламми», свинка на «нэттлинах» и крохотные поросята на «таддеджи», означавшие, что начинка сделана из молочных поросят, птички на пирогах с молодой голубятиной. Стояли огромные блюда с топлеными сливками, потому что дворяне, которые могли себе это позволить, всегда ели пироги с топлеными сливками. Было мясо всех сортов: ломти говядины и ветчины, были сардины, по-разному приготовленные — в пирогах и в виде, как мы их тут называли, «фырмамочек», а Педро говорил бабушке, что корнуэльцы так переиначили слово «фурмадо». Сардины подавались с маслом и лимоном и считались испанским блюдом, подходящим для самого что ни есть важного испанского сеньора.

Напитки были всех сортов: дорожное вино, которое мы тут называли «хлебни и отдохни», мед с разными травками, джин и разные вина из заморских стран. Было забавно увидеть среди них Хаггети, подобострастно кланяющегося и совершенно непохожего на того самодовольного дворецкого, что хотел нанять меня на Трелинкетской ярмарке. Подумав, что бы он сказал, если бы знал, что ему приходится обслуживать девчонку, которую чуть не нанял, я едва не расхохоталась.

Если вы молоды и знавали, что такое голод, вы всегда сможете откушать с удовольствием, как бы ни были взволнованы, и я воздала должное и «ламми», и «фырмамочкам», которые приносил нам Ким, пока я попивала мед, налитый мне дворецким Хаггети.

Ранее мне не доводилось пробовать этот напиток, и хотя мне понравился его медовый аромат, я знала, что он опьяняет и вовсе не собиралась притуплять свои чувства в самый волнующий вечер моей жизни.

Ким с удовольствием смотрел, как мы едим, и я знала, что он размышляет обо мне. Было ясно — он вспомнил, что мы уже встречались, и теперь гадал, где же это было. Мне доставляло удовольствие подольше подержать его в недоумении.

— Смотрите, — сказал он, пока мы потягивали мед, — сюда идет юноша из семейства Борджиа.

Я посмотрела и увидела его: в черном бархатном костюме, с маленьким кепи на голове и с фальшивыми усами. Он взглянул на Меллиору, потом на меня. Его взгляд застыл на мне.

Он поклонился и театрально сказал:

— Смею полагать, что встречал сию прекрасную гречанку в наших Сент-Ларнстонских долинах.

Я тут же поняла, что это Джонни Сент-Ларнстон, потому что, как и прежде с Кимом, узнала его голос.

— Но убежден, что никогда ранее не видел испанскую красавицу.

— Не следует быть ни в чем уверенным, — сказала Меллиора.

— Если бы я повстречал ее хоть раз, я бы не забыл этого, и теперь ее образ останется со мной до конца моих дней.

— Странно, — сказала Меллиора, — оказывается, недостаточно просто надеть маску, тебя все равно узнают.

— Выдают голос, жесты, — сказал Ким.

— И мы все трое знакомы друг с другом? — продолжал Джонни. — Это еще более усиливает мое любопытство, кто же сия незнакомка?

Он придвинул стул ко мне поближе, и мне стало не по себе.

— Вы подруга Меллиоры, — добавил он. — Мне известно ваше имя. Вы — мисс Карлион.

— Не следовало бы вам смущать гостей, — сухо сказала Меллиора.

— Моя милая Меллиора, весь смысл бала-маскарада в том, чтобы угадать ваших знакомых до того, как начнут снимать маски. Разве вы этого не знаете? Мисс Карлион, моя мать сказала мне, что Меллиора приведет подругу, так как ее отец не сможет прийти. Сопровождающую… тетушку, по-моему. Вот что мне сказала мать. Уж конечно вы не тетушка Меллиоры?

— Не стану говорить вам, кто я, — ответила я. — Придется подождать, пока не наступит время снимать маски.

— Если в этот волнующий момент я смогу быть возле вас, то готов ждать.

Заиграла музыка, и высокая красивая пара открыла бал. Я поняла, что стройный мужчина в костюме эпохи Регентства — Джастин, и догадалась, что высокая тонкая темноволосая женщина — его молодая жена.

Я не могла отвести глаз от Джудит Сент-Ларнстон, еще недавно звавшейся Джудит Деррайз. На ней было алое бархатное платье, очень похожее по цвету на мое, но насколько же богаче! На ее шее поблескивали бриллианты, они сверкали также у нее в ушах и на длинных тонких пальцах. Темные волосы были убраны в прическу в стиле Помпадур, от чего она казалась чуть выше Джастина, а он был очень высокий. Она выглядела очень привлекательной, но я сразу заметила в ней какую-то нервозность, проявлявшуюся в резких движениях головы и рук. Я заметила также, что она цепляется за руку Джастина и даже танцуя кажется полной решимости никогда его не отпускать.

— Как она привлекательна! — сказала я.

— Моя новая невестка, — пробормотал Джонни, следя за ней взглядом.

— Красивая пара, — сказала я.

— Мой брат — вот кто у нас в семье красавец, не правда ли?

— Трудно сказать, пока не сняты маски.

— Ох уж эти маски! Тогда я попрошу вас вынести свой приговор. Но к тому времени я надеюсь доказать вам, что и брат Джастина обладает достоинством, которые восполняют недостаточность его красоты. Давайте потанцуем?

Я встревожилась, опасаясь, что в танце Джонни Сент-Ларнстон невольно заметит, что я никогда не танцевала с мужчиной. Будь это Ким, я бы не так боялась, потому что уже имела возможность убедиться, что на него можно положиться в трудном случае; а тут я не была уверена. Но Ким уже повел Меллиору.

Джонни взял мою руку и тепло пожал ее.

— Испанская леди, — сказал он, — вы ведь не боитесь меня?

У меня вылетел короткий смешок — так я могла бы рассмеяться несколько лет назад. А потом сказала по-прежнему медленно и осторожно:

— Не вижу никаких причин для этого.

— Неплохое начало.

Музыканты, сидевшие на галерее в конце бального зала, играли вальс. Я вспомнила, как мы вальсировали в спальне с Меллиорой, и надеялась, что не выдам своей неопытности. Но это оказалось легче, чем я думала, — моего умения хватило, чтобы не вызвать подозрений.

— Как хорошо у нас с вами получается, — сказал Джонни.


Я потеряла Меллиору из виду во время танца и подумала, не нарочно ли Джонни сделал так, чтобы я ее потеряла; и когда мы снова сели в золоченые кресла и кто-то пригласил меня танцевать, я почувствовала облегчение, что не буду в обществе Джонни. Мы беседовали, танцуя — вернее, беседовал мой партнер — о других балах, об охоте, о том, что положение в стране меняется, а я слушала и следила за тем, чтобы ничем себя не выдать. В тот вечер я узнала, что если девушка слушает и соглашается, она быстро завоевывает симпатии. Но я не собиралась играть такую роль до бесконечности. Потом меня отвели на место, где нетерпеливо поджидал Джонни. Подошла Меллиора и Ким, и я танцевала с Кимом. Это доставило мне большое удовольствие, хотя танцевать с ним было не так легко, как с Джонни; наверное потому, что Джонни танцевал лучше. И все это время я думала: вот ты и здесь, в аббатстве! Ты, Керенса Карли — на эту ночь загадочная мисс Карлион.

Мы еще пили и ели, и мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Я знала, с какой неохотой буду снимать свое красное бархатное платье и распускать волосы. И я старалась запомнить каждую мельчайшую деталь, чтобы назавтра рассказать Меллиоре.

Танцевала я и котильон; одни партнеры относились ко мне по-отечески, другие со мной флиртовали. Со всеми я справлялась, как мне казалось, весьма искусно, и я спрашивала себя, почему я так нервничала перед балом.

Я выпила немного дорожного вина, которое принесла на наш стол вместе с закусками Джонни и Ким. Меллиора была какая-то притихшая; наверное, думала о том, как бы ей потанцевать с Джастином.

Я опять танцевала с Джонни, и он сказал:

— Здесь такая толчея. Давайте выйдем.

Я спустилась за ним по лестнице, и мы вышли на газоны, где танцевали некоторые гости. Это было волшебное зрелище. Сквозь открытые окна ясно слышалась музыка, а одежда дам и кавалеров в лунном свете казалась фантастической.

Мы тоже стали танцевать на газоне, пока не остановились у изгороди, которая отделяла газоны аббатства от луга, где стояли Шесть Девственниц и располагалась шахта.

— Куда вы меня ведете? — спросила я.

— Посмотреть на Девственниц.

— Мне всегда хотелось взглянуть, как они выглядят при лунном свете, — сказала я.

На губах у него заиграла легкая усмешка, и я тут же сообразила, что теперь он знает, что я приехала на бал не издалека, потому что слышала о Девственницах.

— Ну что ж, — прошептал он, — вот и увидите.

Он взял меня за руку, и мы побежали по траве. Я прислонилась к одному из камней, и он подошел ко мне почти вплотную. Он попытался меня поцеловать, но я отстранила его.

— Зачем вы меня мучаете? — сказал он.

— Я не хочу, чтобы меня целовали.

— Какая вы странная, мисс Карлион. Сначала вы меня завлекаете, а потом на вас находит чопорность. Разве это честно?

— Я пришла посмотреть на Девственниц в лунном свете.

Он положил руки мне на плечи, прижав меня к камню.

— Шесть Девственниц. Может, сегодня их тут будет семь?

— Вы забыли, как это было, — сказала я. — Все это случилось потому, что они не были девственницами.

— Именно. Мисс Карлион, не обратитесь ли вы сегодня в камень?

— Не понимаю вас.

— Разве вы не знаете легенду? Всякий, кто окажется здесь при лунном свете и прикоснется к одному из этих камней, подвергает себя опасности.

— Откуда же опасность? От нахальных молодых людей?

Его лицо почти касалось моего. Было в нем что-то сатанинское — эти накладные усы и блеск глаз в прорезях маски.

— Так вы не знаете легенду? Ах да, вы же нездешняя, ведь так, мисс Карлион? Тогда я вам расскажу. Если вас спросят: «Вы девственница?», и вы не сможете ответить: «Да», вы превращаетесь в камень. Вот я вас и спрашиваю.

Я попыталась освободиться.

— Я хочу вернуться в дом.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Мне кажется, вы ведете себя не по-джентльменски.

— А вы так хорошо знаете, как ведут себя джентльмены?

— Пустите.

— Пущу, когда вы ответите на мои вопросы. Один я вам уже задал. Теперь я хочу ответа на второй.

— Ни на какие вопросы я отвечать не стану.

— Тогда, — сказал он, — мне придется самому удовлетворить свое любопытство и нетерпение. — Быстрым движением он рванул с меня маску, и, когда он отвел руку, я услышала, как от изумления у него перехватило дыхание.

— Ах вот, что… мисс Карлион! — сказал он. — Карлион?

Потом он запел:

Тили-дили-дотце,

Керенса в колодце.

За что ж ее, бедняжку?

Видать, грешила тяжко.

Он засмеялся.

— Так ведь? Я тебя помню. Такую девушку, как вы, мисс Карлион, трудно забыть. И что же ты делаешь у нас на балу?

Я выхватила у него свою маску.

— Я здесь потому, что получила приглашение.

— Гм! Здорово же ты нас обманула. Моя мать обычно не приглашает деревенских на балы в Сент-Ларнстоне.

— Я подруга Меллиоры.

— Ах да… Меллиора! Кто бы мог подумать, что она способна на такое! Интересно, что скажет мать, когда я ей все расскажу?

— Но вы же не расскажете, — сказала я, и мне стало неприятно, потому что в моем голосе мне послышалась нотка просьбы.

— Но ведь это мой долг — как ты думаешь? — Он меня явно поддразнивал. — Впрочем, за вознаграждение я мог бы согласиться поучаствовать в этом обмане.

— Отойдите, — решительно сказала я. — Никакого вознаграждения не будет.

Он наклонил голову и разглядывал меня с каким-то недоумением. — Что-то ты уж больно нос задираешь, красотка из деревни.

— Я живу в доме священника, — отвечала я.

— Тра-ла! — Он снова меня поддразнивал. — Тра-ла-ла!

— А теперь я хочу вернуться на бал.

— Без маски? Чтобы вас узнали слуги? Ах, мисс Карлион!

Я увернулась от него и побежала. Зачем мне, собственно, теперь на бал? Вечер все равно испорчен. Вернусь к себе — так хоть обойдется без унижений.

Он догнал меня и схватил за руку.

— Ты куда?

— Раз уж я не возвращаюсь на бал, то вас это теперь не касается.

— Так ты уходишь от нас? Ну, пожалуйста, не надо. Я ведь только пошутил. Ты что, шуток не понимаешь? Надо этому тоже учиться. Что же я тебя с бала прогоняю, что ли? Я тебе помочь хочу. Маску ведь можно починить?

— Можно, если найти иголку и нитку.

— Я тебе найду, пойдем со мной.

Я заколебалась — верить ему было нельзя, но уж очень заманчиво было вернуться на праздник, и я не удержалась от искушения.

Джонни подвел меня к стене, совсем заросшей плющом. Он раздвинул плющ, и в стене оказалась дверь. Пройдя через нее, мы очутились в саду, прямо перед тем местом, где в стене нашли кости. Он вел меня в самое старое крыло аббатства.

Он открыл массивную дверь, и мы попали в темный коридор. На стене висел фонарь, слабо освещавший часть коридора. Джонни снял фонарь со стены и, подняв его высоко над головой, повернулся ко мне и ухмыльнулся. Вид у него был сатанинский, и мне хотелось убежать, но я понимала, что тогда мне уже на бал не вернуться. Он сказал: «Ну, пошли!», и я стала подниматься за ним по винтовой лестнице, по крутым ступенькам, отполированным множеством ног за эти сотни лет.

Он повернулся ко мне и сказал глуховатым голосом:

— Это та часть дома, где раньше наверняка был монастырь. Здесь и жили девственницы. Жутковато, правда?

Я согласилась.

Лестница закончилась, и он остановился. Я увидела коридор с множеством келий — так, во всяком случае, они выглядели. В одну из них и зашел Джонни. Я зашла вслед за ним и увидела вырезанную в каменной стене полку, которая, наверное, служила монахине кроватью; увидела в стене узкую прорезь без всякого стекла, видимо служившую окном.

Джонни поставил фонарь на пол и ухмыльнулся.

— Значит, нужны иголка и нитка? — сказал он. — А может, что-нибудь другое?..

Мне стало не по себе.

— Ну, здесь-то ничего такого не найдешь.

— Да ладно тебе. Есть в жизни вещи поважнее, это я тебе точно говорю. Дай-ка мне маску.

Я попятилась и повернулась, чтобы уйти, но он уже был со мною рядом. Я бы совсем испугалась, если б не вспомнила, что это всего лишь Джонни Сент-Ларнстон, которого я хорошо знаю, мальчишка чуть старше меня. Одним движением, которого он никак не ожидал, я изо всех сил оттолкнула его, и он упал, зацепив ногой фонарь.

Надо было пользоваться случаем. Я побежала по коридору, зажав маску в руке, к той винтовой лестнице, по которой мы поднимались.

Ее я не нашла, но увидела другую, которая вела наверх. И хотя я понимала, что не следует углубляться в дом, если хочешь из него выйти, но идти назад побоялась, чтобы не наткнуться на Джонни. К стене была прикреплена веревка, которая служила перилами, и я поняла, что ходить по такой крутой лестнице, не пользуясь веревкой, было бы опасно. В этой части дома мало кто бывал, но сегодня вечером, вероятно на случай, если кто из гостей заблудится и попадет в это крыло, кое-где висели фонари. Света от них было немного — только чтобы видеть, куда идешь.

Тут были такие же альковы, как там, куда меня завел Джонни. Я стояла, прислушиваясь, и размышляла, не повернуть ли мне все же назад. Сердце у меня сильно колотилось, и я украдкой поглядывала то в одну, то в другую сторону. Я бы не удивилась, если передо мной в любую минуту появились призрачные фигуры монахинь — так на меня подействовало пребывание в одиночестве в этой части дома. Веселье бала казалось далеким, далеким — не только по расстоянию, но и по времени. Надо было поскорее уходить.

Я осторожно пошла назад, но увидела коридор, по которому, я точно знала, не проходила раньше, и не на шутку перепугалась. Мне подумалось: а что, если меня никогда не найдут? Что, если я навсегда останусь взаперти в этой части дома? Все равно что замурованная. Но ведь за фонарями-то придут. Хотя зачем? Они сами постепенно погаснут один за другим, никому и в голову не придет зажигать их до следующего бала или какого-нибудь торжества в аббатстве.

У меня началась просто паника. Гораздо опаснее будет, если кто-нибудь увидит, как я брожу по дому, и узнает меня. Могут заподозрить, что я хотела что-нибудь украсть. Такие, как я, им всегда подозрительны.

Я постаралась успокоиться и припомнить, что мне известно о доме. Старое крыло — та часть дома, что выходит на сад. Где-то здесь я, наверное, и была… может, неподалеку от того места, где нашли кости монахини. От этой мысли мне стало не по себе. В переходах все выглядело так мрачно, а пол в коридоре ничем не был покрыт — такой же холодный камень, как на винтовых лестницах.

Интересно, подумала я, правда ли, что если к кому-нибудь применяют насилие, то его дух возвращается туда, где человек провел последние часы на этой земле? Я представила себе, как ее ведут по этим коридорам из того алькова, что был ее кельей. Какое ужасное отчаяние, должно быть, сжимало ее душу! Как ей должно было быть страшно!

Я приободрилась. По сравнению с ней мое положение было просто смешным. Я не боюсь, сказала я себе. Если понадобится, я честно расскажу, как сюда попала. Леди Сент-Ларнстон тогда больше рассердится на Джонни, чем на меня.

В конце этого длинного коридора была тяжелая дверь, которую я осторожно открыла. И как будто попала в другой мир. В коридоре лежали ковры, на стене, недалеко друг от друга, висели лампы; и слышались — хотя и приглушенно — звуки музыки, которая раньше была совсем не слышна.

Я почувствовала облегчение. Теперь надо попасть в гардеробную, там непременно найдутся булавки. По-моему, я даже видела их в гипсовой вазочке. Почему же я раньше об этом не подумала? У меня было странное ощущение, что мне помогло, когда я стала думать о седьмой девственнице — это успокоило мою голову, взбудораженную непривычным вином и всеми происшествиями.

Дом был огромный. Говорили, что в нем чуть не три сотни комнат. Я остановилась у одной из дверей, полагая, что она выведет меня в то крыло, где проходил бал, повернула ручку и открыла ее. И тут же задохнулась от ужаса: в тусклом свете затененной лампы, стоявшей у кровати, мне на несколько секунд показалось, что передо мной труп. На кровати, обложенной подушками, полулежал мужчина; левая половина лица — и рот, и глаз — были перекошены. Кошмарное зрелище, и после всех моих страхов в коридоре я подумала, что передо мной привидение, потому что его лицо выглядело как у мертвого — ну, почти. А потом я почувствовала, что он тоже меня заметил, потому что фигура в постели издала какой-то странный звук. Я быстро закрыла дверь, чувствуя, как колотится в груди сердце.

Человек, которого я только что видела, представлял собой жалкую пародию на сэра Джастина, и мне было жутко думать, что когда-то здоровый и надменный мужчина мог превратиться в такое.

Похоже, что я попала в спальные покои. Если сейчас мне кто-нибудь попадется, я скажу, что искала гардеробную и заблудилась. Я снова зажала в руке сорванную маску и в нерешительности остановилась у полуоткрытой двери. Заглянув внутрь, я увидела спальню; на стене горели две лампы. Я вдруг подумала, что на туалетном столике могут быть булавки. Я огляделась — в коридоре никого не было — и вошла в комнату; и действительно на зеркале на шелковых лептах висела подушечка с булавками. Я взяла несколько булавок и только собиралась выйти, как в коридоре послышались голоса.

И тут меня снова охватила паника. Мне нужно сейчас же уйти из этой комнаты. Старые страхи вновь обуяли меня, как в ту ночь, когда я хватилась Джо. Если бы в одной из этих комнат застали Меллиору и она сказала бы, что заблудилась, ей бы поверили; а застанут меня — а они знают, кто я — начнутся унизительные подозрения. Нельзя, чтобы меня тут застали.

Я огляделась и увидела две дверцы. Не раздумывая, я открыла одну и переступила порог. Это был стенной шкаф, где висела одежда. Времени у меня уже не оставалось, и я закрыла дверцу, затаив дыхание.

Прошла пара секунд, и я с ужасом поняла, что в комнату кто-то вошел. Я услышала, как закрывается дверь, и ждала, что вот-вот меня обнаружат. Надо все им рассказать — как Джонни меня домогался и кто я такая. Надо, чтобы мне поверили. Мне следует сейчас же открыть дверь и объясниться. Если меня найдут, это будет так подозрительно, а если я сейчас выйду и все объясню, как на моем месте сделала бы Меллиора, то мне скорее всего поверят. А если не поверят, тогда что? Но момент был упущен. Послышался голос:

— Так в чем дело, Джудит?

Усталый голос, который я узнала, — это был Джастин Сент-Ларнстон.

— Мне надо было с тобой поговорить, милый. Просто немного побыть с тобой. Чтобы ты меня успокоил. Ну, ты меня понимаешь…

Джудит, его жена! Ее голос был такой, каким я его себе и представляла. Она говорила короткими предложениями, как будто ей не хватало воздуха; и в голосе ощущалась напряженность, это сразу было слышно.

— Джудит, не надо так волноваться.

— Волноваться? А как же, если… я вижу, что ты и эта девушка… танцуете вместе.

— Послушай, Джудит. — Он говорил медленно, чуть растягивая слова, но скорее всего так казалось по контрасту с ее речью. — Она всего только дочь священника.

— Она красивая! Она тебе нравится, да? И молодая… такая молодая… И я видела, как она на тебя смотрит… когда вы танцевали.

— Джудит, это же нелепо. Я эту девочку знаю с колыбели. Конечно, мне следовало с ней потанцевать. Ты же знаешь, что так принято.

— Но мне показалось… мне показалось…

— Разве ты не танцевала? Или ты все время следила за мной?

— Ты же знаешь, как я все переживаю. Я все время чувствовала, где ты, Джастин. Ты и эта девушка. Тебе, может быть, смешно, но что-то ведь было. Я хотела, чтобы ты меня успокоил.

— Но Джудит, на самом-то деле тебе абсолютно не о чем беспокоиться. Ты же моя жена, верно! Разве этого не достаточно?

— Это для меня все! Просто все! Потому-то мне и трудно…

— Ладно, забудем об этом. И надо вернуться. Нам нельзя так вдруг исчезать.

— Хорошо, а сейчас поцелуй меня, Джастин.

Тишина, а мне показалось, что я слышу, как колотится в груди сердце. Хорошо, что я к ним не вышла. Сейчас они уйдут, а я выскользну отсюда, заколю булавками свою маску, и все будет в порядке.

— Ну пойдем, Джудит.

— Еще, милый. Ах, милый, если бы можно было не возвращаться ко всем этим скучным людям!

— Бал скоро закончится.

— Милый…

Тишина. Дверь закрылась. Я хотела сразу же выскочить, но заставила себя подождать, пока не досчитаю до десяти. Потом я осторожно открыла дверцы, оглядела пустую комнату, побежала к двери и со вздохом облегчения вышла в коридор.

Я почти бежала от этой открытой двери, стараясь не думать о том, что могло бы случиться, если б один из них открыл дверцу шкафа и обнаружил там меня. Этого не случилось, но ах! — мне это было уроком никогда больше не делать подобных глупостей.

Музыка стала громче, и я вышла на ту лестницу, где нас встречала леди Сент-Ларнстон. Теперь я знала, где нахожусь. За всеми этими заботами я забыла о маске, пока не встретила Меллиору с Кимом.

— Маска! — воскликнула Меллиора.

Я показала ей.

— Она порвалась, но я нашла булавки.

Ким воскликнул:

— Да по-моему это Керенса?!

Я смущенно глянула на него.

— Ну и что? — горячо вступилась Меллиора. — Керенсе хотелось попасть на бал. А почему бы и нет? Я сказала, что приду с подругой, а она мне подруга.

— Действительно, почему бы и нет, — согласился Ким.

— А как она разорвалась? — спросила Меллиора.

— Наверное, я недостаточно прочно ее зашила.

— Странно. Дай-ка я посмотрю. — Она взяла маску. — А, понятно. Давай булавки. Сейчас я все сделаю. Она еще годится. А ты знаешь, что до полуночи осталось всего полчаса?

— Я потеряла счет времени.

Меллиора починила маску, и я с удовольствием спряталась за ней.

— Мы ходили в сад, — сказала Меллиора. — Там так чудесно при лунном свете.

— Я знаю. Я тоже была там.

— Пойдем теперь в бальный зал, — сказала Меллиора. — Осталось совсем немного времени.

Мы пошли в зал, и Ким с нами вместе. Ко мне подошел партнер и пригласил на танец, и меня охватила бурная радость оттого, что я снова в маске и снова танцую, и я поздравила себя с тем, что все обошлось. Потом я вспомнила, что Джонни Сент-Ларнстон знает, кто я, но теперь это казалось мне не таким уж и важным, Если он расскажет своей матери обо мне, я тут же расскажу ей, как он себя вел; и думаю, что его поведение понравится ей не больше чем то, что я сделала.

Потом я танцевала с Кимом и была этому рада, потому что мне хотелось понять, как он относится к тому, что узнал меня. Мне стало ясно, что это его забавляет.

— Карлион, — сказал он. — Это мне непонятно. Мне казалось, что ваше имя Карли.

— Это Меллиора дала мне такое имя.

— Ах, Меллиора!

Я рассказала ему все, что произошло, пока он был в университете, как Меллиора увидела меня на ярмарке и увезла к себе в дом.

Он внимательно слушал.

— Я рад, что так случилось, — сказал он мне. — Это хорошо и для вас, и для нее.

Я прямо расцвела от радости, Он был так непохож на Джонни Сент-Ларнстона.

— А ваш брат? — спросил он. — Как он ладит с ветеринаром?

— А вы знаете?

Он засмеялся.

— Мне тем более интересно узнать, как у него идут дела, потому что это я посоветовал Полленту обратить на него внимание.

— Вы… говорили с Поллентом о нем?

— Говорил. И уговорил его попробовать, не выйдет ли из мальчика хороший помощник.

— Так вот оно что! Наверное, надо вас за это поблагодарить?

— Ну, если вам не хочется, то и не нужно.

— А бабушка так рада. У него дела идут хорошо. Ветеринар им доволен, и… — я уловила в своем голосе нотки гордости, — он тоже доволен ветеринаром.

— Это хорошая новость. Я подумал, что мальчик, который готов идти на такой риск ради раненой птицы, должен обладать особым даром. Значит, все идет хорошо.

— Да, — повторила я. — Все идет хорошо.

— Позвольте сказать вам, что вы выросли именно такой, как я себе и представлял.

— Какой же?

— Вы стали весьма очаровательной молодой леди.

Какие разные чувства я испытывала в тот вечер — ведь танцуя с Кимом, я чувствовала себя абсолютно счастливой. Мне хотелось, чтобы это длилось и длилось. Но танцы быстро подходят к концу, когда танцуешь с партнером, который тебе нравится, и я еще не успела насладиться своим счастьем, как начали перезвон часы, которые специально внесли в зал, чтобы не пропустить полночь. Музыка перестала звучать. Пришло время снимать маски.

Мимо нас прошел Джонни Сент-Ларнстон; увидев меня, он ухмыльнулся.

— Не сюрприз — сказал он, — но все равно приятно.

И в его насмешливой улыбке был намек. Ким вывел меня из зала, чтобы никто больше не узнал, что мисс Карлион — это всего лишь бедная Керенса Карли.

Белтер отвез нас обратно в дом священника, и мы с Меллиорой почти всю дорогу молчали. В ушах у нас все еще звучала музыка, и мы чувствовали себя в ритме танца. Такой вечер никогда не забудется; позже мы поговорим о нем, но сейчас мысленно мы оставались там, очарованные пережитым.

Мы спокойно разошлись по комнатам. Физически я устала, но спать не хотелось. Пока на мне это красное бархатное платье, я была молодой леди, которая ездит по балам, но как только я его сниму, жизнь опять станет не такой интересной. Другими словами, мисс Карлион превратится в Керенсу Карли.

Но я же не могла стоять перед зеркалом всю ночь, мечтательно глядя на свое отражение. И при свете двух свечей я с неохотой вытащила гребень из волос, так что они рассыпались по плечам, разделась и повесила в шкаф красное бархатное платье.

Вы стали весьма очаровательной молодой леди, вспомнила я.

А потом я подумала, какой интересной теперь будет моя жизнь, потому что верно ведь, что какой ты захочешь свою жизнь сделать, такой она и будет.

Трудно было заснуть. Я все представляла себе, как танцую с Кимом, как сражаюсь с Джонни, как прячусь в шкафу, и тот ужасный момент, когда я открыла дверь комнаты сэра Джастина и увидела его.

Неудивительно, что когда я наконец уснула, мне приснился кошмарный сон. Мне снилось, что Джонни меня замуровал, что я задыхаюсь и Меллиора пытается голыми руками разобрать кирпичи, и я понимаю, что она не успеет меня спасти. Я проснулась от собственного крика и увидела, что у моей кровати стоит Меллиора. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам, и она была в своей фланелевой ночной рубашке без халата.

— Проснись, Керенса, — говорила она. — Тебе, наверно, что-то страшное приснилось.

Я села в постели и уставилась на ее руки.

— Что же это был за сон? — сказала она.

— Мне снилось, что меня замуровали и что ты пытаешься меня спасти. Я задыхалась.

— Ничего удивительного: ты вся была под одеялом, а потом вспомни, сколько мы выпили вина и меда.

Она, смеясь, села на мою кровать, а я все никак не могла очнуться от страшного сна.

— Что за вечер! — сказала она и обхватила руками колени, устремив взгляд перед собой.

Я постепенно приходила в себя, и тут вспомнила о том, что слышала, стоя в шкафу. Это ведь из-за того, что Меллиора танцевала с Джастином, Джудит его приревновала.

Я посмотрела на Меллиору.

— Ты ведь танцевала с Джастином? — спросила я.

— Конечно.

— Его жене это не понравилось.

— Откуда ты знаешь?

Я рассказала ей о своих приключениях. Глаза у нее широко раскрылись, она вскочила, схватила меня за плечи и затрясла.

— Керенса, я так и знала, что с тобой что-нибудь случится! Расскажи мне слово в слово, что ты слышала из этого шкафа.

— Да я уже все рассказала… все, что помню. Я жутко перепугалась.

— Ну еще бы! Как ты вообще смогла?

— Не знаю. Мне казалось, что это единственное, что мне остается. А она была права, Меллиора?

— Права?

— Что его ревнует?

Меллиора засмеялась.

— Она же за ним замужем, — сказала она; а я подумала, не кроется ли за этой легкостью какая-то горечь.

Мы немного помолчали; каждая думала о своем. Потом я прервала молчание.

— По-моему, Джастин всегда тебе нравился.

Обстановка располагала к откровенности, можно было поверить друг другу тайны. На нас все еще действовала магия бала, и в эту ночь Меллиора и я стали еще ближе друг к другу, чем раньше.

— Он не такой, как Джонни, — сказала она.

— Ну и слава Богу, что не такой, — хотя бы ради жены.

— От Джонни никому покоя нет. А Джастин, похоже, людей совсем не замечает.

— Даже тех, у кого греческий профиль и длинные золотистые волосы?..

— Да нет, просто никого. Он как будто на всех со стороны смотрит.

— Может, ему лучше быть монахом, чем мужем.

— Ну что ты говоришь! — И тут она стала рассказывать про Джастина; как они с отцом были в первый раз приглашены к Сент-Ларнстонам на чай; как в тот день на ней было муслиновое платье с узорами; как вежливо вел себя Джастин. Мне стало ясно, что это у нее детское восхищение, и я надеялась, что больше тут ничего нет, потому что мне не хотелось, чтобы она сильно переживала.

— Да кстати, — сказала она. — Ким сказал мне, что уезжает.

— Да?

— По-моему, в Австралию.

— Прямо сейчас? — Голос мой звучал напряженно, хотя я старалась, чтобы ничего не было заметно.

— Надолго. Он отплывает вместе со своим отцом, но сказал, что может какое-то время побыть в Австралии, — у него там дела.

Очарование бала, похоже, совсем прошло.

— Устала? — спросила Меллиора.

— Да, уже наверно очень поздно.

— Ну, скорее рано.

— Надо немного поспать.

Она кивнула и пошла в свою комнату. Странно, как мы обе сразу сникли. Может быть потому, что она думала о Джастине и о страстно любящей его жене? Может быть потому, что я думала о Киме, который уезжает и ей об этом сказал, а мне нет?

Примерно через неделю после бала к нам приехал доктор Хилльярд. Я была на лужайке перед домом, когда подъехала его карета, и он со мной поздоровался. Я знала, что совсем недавно его преподобие был у доктора, и решила, что тот приехал посмотреть, как себя чувствует пациент.

— Его преподобия Чарльза Мартина нет дома, — сказала я ему.

— Ну что ж. Я приехал поговорить с мисс Мартин. Она-то дома?

— Да, конечно.

— Тогда, пожалуйста, скажите ей, что я приехал.

— Разумеется. Проходите, пожалуйста.

Я провела его в гостиную и пошла за Меллиорой. Она была у себя в комнате и вроде бы удивилась, когда я сказала ей, что доктор Хилльярд хочет ее видеть.

Она тут же спустилась к нему, а я пошла в свою комнату, размышляя о том, не больна ли Меллиора и не обращалась ли она потихоньку к доктору.

Через полчаса карета уехала, и тут же дверь моей комнаты распахнулась и вошла Меллиора.

Лицо у нее было бледным, глаза казались почти темными; такой я ее еще никогда не видела.

— Ах, Керенса, — сказала она, — это ужасно!

— Да что случилось?

— Это о папе. Доктор Хилльярд говорит, что он серьезно болен.

— Ах… Меллиора.

— Он говорит, что у папы какая-то опухоль и что он посоветовал ему проконсультироваться у другого врача. Папа ничего не говорил мне. Я не знала, что он обращался к врачам. Теперь они считают, что картина ясна. Керенса, это невыносимо! Они говорят, что он скоро умрет.

— Да как они могут это знать?

— У них почти не осталось сомнений. Доктор Хилльярд считает, что ему осталось жить три месяца.

— Не может быть!

— Он говорит, что папе нельзя больше работать, потому что силы у него на исходе. Ему надо лежать в постели и отдыхать… — Она закрыла лицо руками; я подошла к ней и обняла ее. Мы прижались друг к другу.

— Может быть, они ошиблись, — сказала я.

Но сама я этому не верила. На лице его преподобия уже давно видны были признаки смерти.


Все изменилось. С каждым днем его преподобию становилось хуже. Меллиора и я ухаживали за ним. Меллиора твердо решила, что будет все делать для него, а я знала, что буду ей помогать.

В доме появился Дэвид Киллигрю — викарий, которого прислали исполнять обязанности священника, пока, как говорилось, не будут произведены соответствующие изменения. Имелось в виду, пока не умрет его преподобие.

Пришла осень, и мы с Меллиорой почти безотлучно были дома. Уроками мы занимались мало, хотя мисс Келлоу никуда не уезжала: просто мы почти все время хлопотали вокруг больного. В доме все шло не так, как прежде, и я думаю, мы все испытывали благодарность к Дэвиду Киллигрю, редкостной доброты человеку. Ему было лет под тридцать, и его ненавязчивое присутствие в доме никому не доставляло хлопот; он хорошо читал проповеди в церкви и справлялся с приходскими делами на удивление успешно.

Дэвид часто сидел с его преподобием, беседуя о приходских делах. С нами он тоже беседовал, и вскоре мы как бы забыли, почему у нас появился новый человек: он стал словно Членом семьи. Викарий старался нас приободрить и давал нам понять, что благодарен за то, что мы приняли его в свой круг; из прислуги все его любили, и прихожане тоже; и так оно все шло, и казалось, что так будет всегда.

Пришло Рождество — для нас печальное Рождество. Миссис Йоу готовила угощение на кухне — потому что прислуга рассчитывает на праздник, говорила она, и она была уверена, что так хочет и его преподобие. Дэвид с этим согласился, и она стала готовить пироги и пудинги, как делала каждый год.

Я помогла Дэвиду принести остролист к празднику; и когда он его обрезал, я сказала:

— А зачем мы это делаем? У нас ведь совсем не праздничное настроение.

Он грустно посмотрел на меня и ответил:

— Всегда лучше надеяться.

— Да? Даже когда мы все равно знаем, что конец близок, — и знаем, какой это конец?

— Мы живем надеждой, — сказал он мне.

Тут я с ним согласилась. Я внимательно посмотрела на него.

— А вы на что надеетесь? — спросила я.

Он помолчал немного, потом сказал:

— Наверно, как и каждый — иметь домашний очаг, свою семью.

— И вы рассчитываете, что ваши надежды сбудутся?

Он подвинулся ко мне поближе и ответил:

— Если я получу приход.

— А до тех пор?

— У меня на руках больная мать. Я обязан о ней подумать.

— А сейчас она где?

— Сейчас за ней присматривает племянница; она живет у нас дома, пока я не вернусь.

Он укололся об остролист и стал сосать палец, а вид V него был смущенный; я заметила, что он покраснел.

Он чувствовал себя неловко. Видимо, думал о том, что когда умрет его преподобие, ему вполне могут предложить этот приход.

В канун Рождества к нам пришли с рождественскими гимнами, и под окном у его преподобия тихо пропели «новое Рождество».

На кухонном столе миссис Йоу готовила рождественский букет — она скрепила два деревянных обруча и украсила их утесником и хвоей. Потом она повесила этот букет за окном комнаты больного, чтобы сделать вид, что мы празднуем Рождество, несмотря на печаль в доме.

Дэвид провел службы так, что все остались довольны, и я слышала, как миссис Йоу сказала Белтору, что если беды все равно не избежать, то уж лучше пусть будет т! как есть.

Ким приехал на Двенадцатую ночь. С тех пор я всегда не любила Двенадцатую ночь, часто оправдываясь перед собой — это потому, что приходит время снимать все рождественские украшения, и праздник кончается — до будущего года.

Я увидела как Ким подъехал к дому на гнедой кобыле — он всегда на ней ездил, — и подумала, как он красиво и мужественно выглядит — не вредным, как Джонни, и не святым, как Джастин, а именно так, как должен выглядеть мужчина.

Я знала зачем он приехал, потому что Ким обещал заехать попрощаться. По мере того, как приближалось время отъезда, он все грустнел.

Я вышла встретить его, потому что думала, что и со мной ему не хотелось расставаться.

— Я увидела, что вы подъезжаете.

Подошел Белтер и взял у него повод, а Ким пошел к входной двери. Мне хотелось задержать его, чтобы он поговорил со мной наедине, прежде чем пройти в гостиную, где, я знала, сидят Меллиора и мисс Келлоу.

— Когда вы едете? — спросила я, стараясь не выдать голосом, как мне отчаянно грустно.

— Завтра.

— По-моему, вам ни капельки не хочется ехать.

— Ну, капельку хочется, — сказал он. — А все остальной противится тому, чтобы покинуть дом.

— Зачем же тогда уезжать?

— Милая Керенса, все уже готово к отъезду.

— Не понимаю, почему нельзя все отменить.

— Увы, — ответил он, — я понимаю.

— Ким, — сказала я с жаром, но если вы не хотите…

— Но я же хочу поехать за море и разбогатеть.

— Для чего?

Чтобы вернуться богатым и знатным.

— Зачем?

— Ну, чтобы обосноваться, жениться и завести семью.

Он говорил почти то же самое, что Дэвид Киллигрю.

Может быть, все этого хотят.

— Значит, так и будет, Ким, — сказала я серьезно.

Он засмеялся и, наклонившись ко мне, легко поцеловал меня в лоб. Я почувствовала себя безмерно счастливой, и тут же мне сделалось отчаянно грустно.

— Вы так похожи на прорицательницу, — сказал он мне, как бы извиняясь за свой поцелуй. А потом весело добавил: — Я думаю, вы вроде ведьмы… ну, из приятных, конечно. — Минуту мы стояли, улыбаясь друг другу, а потом он сказал: — Такой резкий ветер — это уж слишком… даже для ведьмы.

Он взял меня под руку, и мы вместе вошли в дом.

В гостиной ждали Меллиора и мисс Келлоу, и, как только мы вошли, мисс Келлоу позвонила, чтобы несли чай.

Ким в основном говорил об Австралии, а он, похоже, много о ней знал. Он говорил с энтузиазмом, и мне было приятно его слушать, я как бы видела перед собой все то, что он описывал: гавань со всеми ее изгибами и песчаными пляжами, окаймленными деревьями; невиданные птицы с блестящими перьями; влажная жара, в которой чувствуешь себя как в бане; там сейчас зима, как он нам объяснил. Он рассказывал и о тех местах, куда сам направлялся; как там дешева земля — и рабочие руки. У меня сжалось сердце при воспоминании о той ночи, когда мой брат лежал в капкане и этот человек отнес его туда, где ему не грозила опасность. Если бы не Ким, мой брат тоже мог бы стать «дешевой рабочей силой» за полмира отсюда.

Ах, Ким, подумала я, вот бы мне поехать с тобой!

Впрочем, едва ли я этого хотела. Моим желанием было жить в аббатстве Сент-Ларнстон как леди. А ехать в какое-то отдаленное поселение в чужой и мало освоенной стране, даже с Кимом?..

У меня появилась сумасбродная мечта, чтобы Ким остался, чтобы он, а не Сент-Ларнстоны, был владельцем аббатства. Я хотела жить в аббатстве вместе с Кимом.

Керенса задумалась. Ким смотрел на меня лукаво. Может быть, нежно, подумала я.

— Я представляла себе то, о чем вы рассказывали. Вы так красочно все описывали.

— Подождите, вот я вернусь.

— И что тогда?

— Мне будет о чем вам порассказать.

Он пожал нам руки на прощанье, а потом поцеловал сначала Меллиору, потом меня.

— Я вернусь, — сказал он. — Вот увидите.

И еще долго после его отъезда я вспоминала эти слова.


Нельзя сказать, что я подслушала какой-то конкретный разговор; но время от времени до меня доходили намеки, из которых я поняла, о чем думают окружающие.

Никто не сомневался, что его преподобие умирает. Иногда он выглядел чуть получше, но настоящего выздоровления не было, и мы замечали, что с каждой неделей силы его покидают.

Я все время думала о том, что будет с нами, когда он умрет; ведь понятно, что так, как сейчас, оставаться не могло — это временный компромисс.

Первый намек я уловила, когда миссис Йоу говорила о Дэвиде Киллигрю. Она воспринимала его как нового хозяина; она считала — и не она одна, так думали многие, — что когда умрет его преподобие, приход получит Дэвид. Он станет приходским священником. А Меллиора? Что ж, Меллиора — дочь священника, так что логично предположить, что из нее выйдет хорошая жена священника.

Им это казалось разумным и правильным, а потому они считали, что это неизбежно. Меллиора и Дэвид. Они уже подружились. Меллиора была ему благодарна, а уж Дэвиду она и подавно должна нравиться. А если они правы, то что будет со мной?

Я не покину Меллиору. Дэвид был ко мне дружески расположен. Я останусь в доме и буду что-нибудь делать. В каком качестве? Горничной Меллиоры? Она никогда не обращалась со мной как с горничной. Я была для нее желанной сестрой, которую звали так же, как ту, что она потеряла в детстве.


Через несколько недель после отъезда Кима я повстречалась с Джонни Сент-Ларнстоном недалеко от фирмы Пенгастеров. Я ходила к бабушке, относила ей корзинку с едой и шла в задумчивости: хотя она очень оживленно рассказывала мне о том дне, когда была в доме ветеринара, куда ее пригласили на Рождество, она вроде бы похудела и глаза у нее стали какие-то тусклые. А еще я заметила, что она по-прежнему часто кашляет.

Я убеждала себя в том, что беспокоюсь потому, что живу в доме, где все думают о болезни. Раз болен его преподобие, то я боюсь, что и другие в его возрасте ни от чего не застрахованы.

Бабушка рассказала мне, как хорошо живется Джо у ветеринара и что его считают членом семьи. Все хорошо складывалось, потому что у ветеринара было четыре дочери, а сына не было, и ему приятно, что в доме есть мальчик, который ему помогает.

Мне было как-то грустно, когда я вышла из ее домика; так много туч омрачало мою жизнь: болезнь в доме, который я привыкла считать своим; беспокойство о здоровье бабушки; ну и то, что Джо сидел все-таки за столом в доме ветеринара, а не доктора Хилльярда.

— Наше вам! — Джонни сидел на изгороди, за которой начинались поля Пенгастера. Он спрыгнул и пошел со мной рядом. — Я так и думал, что мы встретимся.

— Вот как?

— Позвольте помочь нести корзинку.

— Совсем незачем. Она пустая.

— Куда же путь держишь, красотка моя?

— Вы, похоже, без ума от детских стишков. Может, это потому, что никак не повзрослеете?

— «Богатство мое — красота моя, сэр», — процитировал он. — Что верно, то верно, мисс… ммм… Карлион. Ну и язычок же у тебя! Кстати, а почему Карлион? Почему не Сент-Айвс, не Маразион? Карлион! Хотя, знаешь, тебе как раз идет.

Я пошла побыстрее.

— Я спешу.

— А жаль. Я надеялся, что мы возобновим знакомство. Я бы тебя и раньше разыскал, можешь быть уверена, но я уезжал и только-только вернулся.

— Надо думать, скоро снова уедете?

— Хочешь сказать, что ты на это надеешься? Ах, Керенса, почему ты не хочешь со мной подружиться? Я так очень хочу, ей-Богу!

— Может быть, вы не умеете заводить друзей?

— Тогда научи меня, как надо.

Он схватил меня за руку и повернул лицом к себе. В глазах у него загорелся огонек, который мне не понравился. Я вспомнила, как он смотрел в церкви на Хетти Пенгастер, а теперь я застала его на этой изгороди. Наверно, возвращался после свидания с ней в каком-нибудь укромном месте.

Я вырвала руку.

— Отстаньте от меня, — сказала я. — И не только сейчас, а… совсем. Я не какая-нибудь Хетти Пенгастер.

Он удивился; я сужу по тому, что он так легко меня отпустил. Я побежала, а когда оглянулась через плечо, он все еще стоял и смотрел мне вслед.


К концу января его преподобию стало так плохо, что доктор начал давать ему успокоительное, и поэтому он почти все время спал. Меллиора и я тихо сидели, беседуя за шитьем или читая. Время от времени одна из нас поднималась и заглядывала в комнату больного. Дэвид Киллигрю тоже приходил, когда бывал свободен, и мы обе считали, что его присутствие нас подбадривает. Иногда приходила миссис Йоу, она приносила нам поесть и всегда с одобрением смотрела на молодого человека. Я слышала, как она говорила Белтеру, что когда вся эта печальная история закончится, ее первой задачей будет подкормить молодого священника. Приходили Бесс или Кит, чтобы разжечь камин, и то, как они смотрели на него и Меллиору, казалось мне очень красноречивым, хотя ни он, ни Меллиора, похоже, этого не замечали. Она вообще думала только об отце.

В доме царило печальное умиротворение. Все чувствовали, что смерть у порога, но это не могло длиться долго; а когда трагедия свершится, все пойдет по-старому, только служить будут другому хозяину.

Меллиора и Дэвид. Это казалось неизбежным. Со временем Меллиора успокоится; она перестанет грезить о рыцаре, преданность которого отдана другой даме.

Я подняла глаза и увидела, что Дэвид смотрит на меня. Он улыбнулся, когда понял, что я застала его врасплох. В его взгляде было что-то необычное. Или мне показалось?

Я почувствовала беспокойство. События должны были развиваться совсем не так.

Прошло еще несколько дней, и я уже знала, что подозрения меня не обманули.

Окончательно в своей правоте я убедилась после одного разговора. Нельзя сказать, что он сделал мне предложение. Дэвид был не такой человек, чтобы делать предложение, пока у него нет возможности содержать жену. А тогда у него такой возможности не было: простой викарий, да еще со старой матерью на руках. Но если бы — а так все думали, и поэтому он тоже, — ему дали приход в Сент-Ларнстоне, то это было бы совсем другое дело.

Мы сидели с ним вдвоем у камина, а Меллиора находилась у постели отца.

Он сказал мне:

— Для вас ведь это как родной дом, мисс Карли?

Я подтвердила.

— Я слышал, как вы здесь оказались.

Я знала, что так и будет. Как тема для сплетен, это было уже не интересно; другое дело, когда появляется новичок, который еще не слышал эту историю.

— Я восхищаюсь вами за то, что вы сделали, — продолжал он. — По-моему, вы просто… просто замечательная. Я полагаю, что вы рассчитываете и дальше жить в этом доме.

— Не уверена, — ответила я.

Его слова заставили меня задуматься, на что же, собственно, я рассчитываю. Жить вечно в доме священника не было моей мечтой. Тот вечер, когда я поднималась по широкой лестнице навстречу леди Сент-Ларнстон в платье из красного бархата и маске, больше походил на осуществление мечты, чем жизнь в доме священника.

— Конечно, у вас нет уверенности. В жизни есть вещи, которые требуют времени для обдумывания. Я и сам сейчас думаю о своей жизни. Видите ли, мисс Карли, человек в моем нынешнем положении не может позволить себе жениться, но если бы положение изменилось…

Он замолчал, а я подумала: он просит меня выйти за него замуж, когда умрет его преподобие, а он займет его место. Ему было стыдно, что он думает о будущем, которое зависит от смерти другого человека.

— Я полагаю, — продолжал он, — что вы были бы прекрасной женой священника, мисс Карли.

Я засмеялась.

— Я? Вряд ли.

— Почему же?

— Да у меня все не так. Начать хотя бы с происхождения.

Он щелкнул пальцами.

— Вы есть вы. А остальное несущественно.

— Ну, потом мой характер…

— А чем он плох?

— Не могу похвастать, что я слишком серьезна и благочестива.

— Дорогая мисс Карли, вы себя недооцениваете.

— Вы меня плохо знаете. — Я снова засмеялась. Когда это я себя недооценивала? Разве я не чувствовала в себе силу, которая приведет меня туда, куда я захочу? Я была по-своему так же высокомерна, как леди Сент-Ларнстон. Вот уж действительно, подумала я, любовь слепа, я все яснее понимала, что Дэвид Киллигрю в меня влюбился.

— Я уверен, — продолжал он, — что вам удастся все, за что бы вы ни взялись. Кроме того…

Он не закончил, потому что в этот момент вышла Меллиора; ее осунувшееся лицо было озабочено.

— По-моему, ему хуже, — сказала она.


Его преподобие Чарльз Мартин умер на пасху, когда церковь была украшена нарциссами. В доме был траур, и Меллиора была безутешна: хотя мы давно знали, что никакой надежды нет, все же смерть была сильным ударом. Меллиора весь день сидела в своей комнате и никого не хотела видеть; потом она послала за мной. Я сидела с ней, а она говорила о нем, какой он был хороший и как плохо и одиноко она чувствует себя без него. Она вспоминала его доброту, любовь и заботу. Потом тихонько плакала, и я с ней плакала, потому что я тоже его любила, и мне больно было видеть горе Меллиоры.

Пришел день похорон; казалось, весь дом наполнился колокольным звоном. Меллиора была очень красива в черном и с черной вуалью; мне с моей смуглой кожей черное шло меньше, а платье, которое я надела под черную накидку, было мне велико.

Мерно выступали кони, покачивая черными плюмажами; молча шли люди за гробом; потом была торжественная заупокойная служба, а потом мы стояли у могилы, на том самом месте, где Меллиора когда-то рассказала мне, что у нее была сестра по имени Керенса; и все было так мрачно и печально.

Но еще хуже стало, когда мы вернулись в дом, который казался пустым, потому что не было в нем того доброго спокойного человека, которого мы так редко видели.

К нам пришли принимавшие участие в похоронах, в том числе леди Сент-Ларнстон и Джастин; в их присутствии наша гостиная, где предлагали сандвичи с ветчиной и вино, казалась маленькой и простенькой, — хотя когда я попала туда в первый раз, она показалась мне великолепной. Джастин почти все время был с Меллиорой. Он был нежен и почтителен и искренне ей сочувствовал в ее горе. Дэвид не отходил от меня. Я считала, что вскорости он наверняка попросит меня стать его женой; и я не знала, что ему сказать, — я же знала, что все ждут, что он непременно женится на Меллиоре. Пока присутствующие угощались сандвичами и пили вино, подавать которое пригласили Белтера, я мысленно представляла себя на месте хозяйки дома, которая отдает распоряжения миссис Йoy и Белтеру. Прямо скажем, совсем непохоже на девчонку, которая пришла наниматься на ярмарку в Трелинкете. Высоко я поднялась. Но в деревне никогда не забыли бы о моем прошлом. «Жена священника — да ведь она же из деревенских». Мне станут завидовать, и я останусь чужой. Но стоит ли обращать на это внимание?

И все же… У меня ведь была мечта, которая должна была воплотиться по-другому. Я не чувствовала к Дэвиду Киллигрю того, что я чувствовала к Киму; впрочем, я не была уверена, что хочу быть и с Кимом; ведь он так далек от аббатства.

Когда все разошлись, Меллиора пошла к себе. Заехал доктор Хилльярд, который считал меня разумной молодой особой и потому обратился ко мне.

— Мисс Мартин очень переживает, — сказал он. — Я привез для нее слабое успокоительное, но, пожалуйста, не давайте его без нужды. Она совсем измоталась. Но если она не сможет спать, то пусть примет. — Он улыбнулся мне — непринужденно, как и все, что он делал. Это был знак уважения. И я начала думать о том, что смогу поговорить с ним и о моем брате. Даже в том, что касалось других, мне непременно нужно было, чтобы мои мечты осуществлялись.

Немного погодя я пошла к Меллиоре. Она сидела в спальне у окна и смотрела туда, где за газоном было кладбище.

— Простудишься, — сказала я. — Ложись спать.

Она покачала головой; я накинула ей на плечи шаль и, пододвинув стул, села рядом с ней.

— Ах, Керенса, теперь все будет по-другому. Разве ты не понимаешь?

— Должно быть так.

— Я чувствую, будто попала между небом и землей… между двумя жизнями. Старая жизнь кончилась, начинается новая.

— Для нас обеих, — сказала я.

Она схватила меня за руку.

— Да, новое для меня означает и новое для тебя. Похоже, Керенса, что теперь твоя жизнь неразрывно связана с моей.

Я стала думать о том, что же ей теперь делать. Я-то, наверно, могу остаться в этом доме, если захочу. А Меллиора? Какое будущее ожидает дочерей священников? Если у них нет денег, они становятся гувернантками — или компаньонками пожилых леди. Что будет с Меллиорой? А со мной?

Она, казалось, совсем не думала о своем будущем; она все еще думала только об отце.

— Теперь он лежит там, — сказала она, — рядом с мамой и младенцем… маленькой Керенсой. Интересно, душа его уже улетела на небо?..

— Не надо все время об этом думать. Его ведь не вернешь, а потом он ведь не хотел бы, чтобы ты чувствовала себя несчастной. Его главной целью было сделать так, чтобы ты всегда была счастлива.

— Он был лучшим отцом во всем мире, Керенса, и, может, лучше было бы, если бы он хоть изредка бывал Строг и безжалостен, — тогда мне не пришлось бы так горевать.

Она начала тихо плакать. Я ее обняла, уложила в постель и дала ей то успокоительное, которое привез доктор Хилльярд.


А будущее оказалось совсем не таким, как мы себе его представляли. Как будто какой-то злой рок напоминал нам что человек предполагает, а Бог располагает.

Начать с того, что Дэвид Киллигрю так и не получит места в Сент-Ларнстоне. А в нашем доме должен был поселиться его преподобие Джеймс Хэмфилл с женой и тремя дочерьми.

Опечаленный Дэвид вернулся к себе в приход на должность викария, чтобы, как и прежде, жить с матерью-вдовой. Мечту о женитьбе пришлось отложить. Он сказал, что мы будем переписываться — и надеяться.

У миссис Йоу и Белтера была только одна забота — да и у Бесс и Кит тоже: нужны ли будут Хэмфиллам их услуги.

Меллиора, казалось, в эти недели повзрослела, наверно, и я тоже: мы вдруг обнаружили, что наша безмятежная жизнь навсегда закончилась.

Меллиора позвала меня в свою спальню, где можно было спокойно поговорить. У нее был печальный вид; но необходимость позаботиться о своем будущем по крайней мере заглушила горечь утраты. На траур уже не было времени.

— Керенса, — начала она, — садись. Я узнала, что отец оставил мне так мало, что мне самой придется зарабатывать себе на жизнь.

Я взглянула на нее; она похудела и казалась такой хрупкой в своем черном платье. Она зачесала волосы наверх и от этого выглядела какой-то беспомощной. Я представила ее себе в каком-нибудь роскошном особняке в роли гувернантки — и не служанка, и в то же время недостаточно высокого положения, чтобы считаться членом семьи. Мне стало не по себе. А со мной что будет? В одном я была уверена: я все же сумею лучше постоять за себя, чем она.

— И что же ты собираешься делать? — спросила я.

— Я хочу обсудить это с тобой. Потому что тебя это тоже касается. Отсюда тебе тоже придется уйти.

— Надо будет искать, чем заработать на жизнь. Посоветуюсь с бабушкой.

— Керенса, мне не хотелось бы разлучаться с тобой.

— И мне тоже.

Она слабо улыбнулась мне.

— Хорошо бы нам быть где-нибудь вместе… Может, нам открыть школу?

— Где?

— Где-нибудь здесь, в Сент-Ларнстоне.

Это было совсем нереально, и я понимала, что она и сама не верит в то, что говорит.

— Когда нам надо отсюда уходить?

— Хэмфиллы переезжают в конце месяца. Так что у нас осталось три недели. Миссис Хэмфилл была со мной очень мила. Она сказала, что ничего страшного, если я побуду здесь и подольше.

— Ну, я-то ей здесь ни к чему. Наверное, я могу побыть у бабушки…

Лицо у нее сморщилось, и она отвернулась.

Я тоже готова была заплакать. Мне казалось, что у меня отнимают все, чего я сумела добиться. Нет, не все. Я пришла в этот дом глупой девчонкой. А теперь я почти такая же образованная барышня, как Меллиора. И так же, как она, могу быть гувернанткой.

При мысли об этом у меня появились и уверенность, и храбрость. Поговорю с бабушкой. Пока еще рано отчаиваться.

Несколько дней спустя леди Сент-Ларнстон прислала за Меллиорой. Я сознательно говорю «прислала», потому что это было не приглашение. Раньше Меллиору приглашали, теперь это было распоряжение.

Меллиора надела черную накидку и черную соломенную шляпку, и мисс Келлоу, которая в конце недели собиралась уезжать, отвезла ее в аббатство.

Они вернулись примерно через час. Меллиора прошла в свою комнату и позвала меня к себе.

— Я все сделала, — воскликнула она.

Я не поняла, и она быстро заговорила:

— Леди Сент-Ларнстон предложила мне работу, и я согласилась. Я буду ее компаньонкой. Во всяком случае, нам не придется уезжать.

— Нам?

— А ты думала, что я с тобой расстанусь? — Она улыбнулась и стала похожа на прежнюю Меллиору. — Ах, я знаю, что нам это не очень понравится… но по крайней мере хоть что-то определенное. Я буду ее компаньонкой, и тебе тоже нашлась работа. Камеристка у миссис Джастин Сент-Ларнстон.

— Камеристка!

— Да, Керенса. Ты справишься. Надо следить за ее гардеробом, причесывать ее… и вообще быть в ее распоряжении. Это не так уж трудно… и потом, ты же любишь заниматься одеждой. Вспомни, как у тебя здорово получилось с красным бархатным платьем.

Я была так ошарашена, что не могла вымолвить ни слова.

Меллиора вдохновенно продолжала:

— Когда леди предложила мне стать ее компаньонкой, она сказала, что это лучшее, что она может мне предложить. Сказала, что считает своим долгом что-нибудь для нас сделать — не может же она допустить, чтобы я осталась одна без гроша. Я ей объяснила, что ты очень долго со мной жила, что я считаю тебя своей сестрой и не хочу с тобой расставаться. Тогда она немного подумала и сказала, что миссис Сент-Ларнстон нужна камеристка, что она возьмет тебя. Я ответила, что ты, конечно, будешь ей очень благодарна…

Она была возбуждена, и в глазах ее просвечивала радость. Она готова была жить в аббатстве даже в качестве компаньонки леди Сент-Ларнстон. Я знала почему: она не могла и подумать о том, чтобы уехать из Сент-Ларнстона, пока там Джастин.


Я тут же побежала к бабушке Би и рассказала ей, что произошло.

— Ну что ж, ты ведь всегда хотела жить в этом доме, — сказала она.

— Служанкой!

— Ну, по-другому есть только один способ.

— Какой?

— Выйти замуж за Джонни Сент-Ларнстона.

Бабушка положила руку мне на голову: я сидела на скамейке около ее стула.

— Ты ведь хорошенькая, деточка.

— Такие, как он, не женятся на таких, как я.

— Это верно, обычно не женятся. Да только такие, как ты, обычно не бывают ученые да воспитанные, иль не так говорю?

Я кивнула.

— Так разве ж это не добрый знак? Да ты и сама ведь думаешь, что у тебя по-другому все выйдет, чем у простых да обычных — то иль не то говорю?

— Да, но мне не нравится Джонни. И он на мне никогда не женится, бабушка. В нем есть что-то такое, что мне подсказывает, что он этого никогда не сделает. Он не так со мной ведет себя, как с Меллиорой, хотя теперь, может, будет и по-другому. Я знаю, что он меня хочет, но чувств у него ко мне нисколечки нет.

Бабушка кивнула.

— Да, сейчас так оно и есть, — сказала она. — Но ведь все меняется. Ты там будь поосторожнее в этом доме, любушка. А особо осторожна с Джонни. — Она вздохнула. — Я-то надеялась, что ты выйдешь замуж, скажем, за священника или там за доктора. Вот чего бы мне хотелось для тебя.

— Если бы сложилось так, как мы думали, бабушка, я не знаю, может, я и пошла бы за Дэвида Киллигрю.

Она погладила мои волосы.

— Я знаю. Ты спишь и видишь этот дом. Тебя к нему тянет, Керенса. Он тебя околдовал.

— Ах, бабушка, если бы не умер священник!

— Каждому приходит время помирать. Он уже в годах был, вот его срок и подошел.

— И еще сэр Джастин. — Я вздрогнула, вспомнив, что я увидела, когда по ошибке открыла не ту дверь. — Сэр Джастин и его преподобие отец Чарльз. Вот уже двое, бабушка.

— Так уж водится. Ты же видела: как приходит осень, куда деваются листья на деревьях? Вянут, падают и засыхают. Падают один за другим. Потому что осенью так им и положено. Ну вот, и к нам тоже, то к одному, то к другому, приходит осень; и тогда мы один за другим быстрехонько падаем с деревьев.

Я с ужасом посмотрела на нее.

— Только не ты, бабушка. Ты не должна умирать!

Она засмеялась.

— Ну, я-то вот она. Непохоже, чтобы настал мой черед — иль не так?

В такие моменты мне становилось страшно — страшно за свое будущее и за то, что меня ждало в аббатстве, страшно от мысли, что придется жить в мире, где не будет бабушки Би.


предыдущая глава | Седьмая девственница | cледующая глава