home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3

Я стояла у окна в отведенной мне комнате и говорила себе: «Ты здесь. Ну вот ты и здесь. Ты здесь живешь!» — и ликовала несмотря ни на что.

Комната была маленькой и располагалась рядом с комнатами Джастина и Джудит Сент-Ларнстон. Повыше на стене висел колокольчик, и в случаях, когда он зазвонит, мне следовало спешить на зов своей госпожи. Мебели было маловато, как раз для горничной: небольшая кровать, шкафчик, комод, два стула и туалетный столик с поворачивающимся зеркальцем. Вот и все. Но на полу лежали ковры, а занавеси были из того же плотного велюра, что и в богато обставленных покоях. Я смотрела из окна на газоны и изгородь, отделявшую их от луга, мне как раз было видно Шесть Девственниц и старую шахту.

Моя госпожа меня еще не видела, и я размышляла о том, как она ко мне отнесется. С тех пор как сэра Джастина парализовало, почти все решения в доме принимала старая леди Сент-Ларнстон, и раз она решила, что камеристкой ее невестки буду я, так и сделали.

Встретили нас весьма прохладно, не то что в прошлый раз, когда мы приезжали сюда в масках. Белтер, который служил теперь у Хемфиллов, подвез нас.

— Ну, удачи вам, — сказал он, кивнув сперва Меллиоре, а потом мне, и весь его вид говорил, что без удачи нам тут никак не обойтись.

Миссис Роулт встретила нас, как мне показалось, с некоторым самодовольством, словно ей доставляло радость видеть нас в таком униженном положении, особенно меня.

— Я пошлю одну из моих девушек наверх поглядеть, готовы ли ее светлость вас принять, — сказала она. Она отвела нас к задней двери, подчеркивая усмешкой, что мы сделали ошибку, подойдя со стороны большого каменного портика к двери, ведущей в главный зал. В будущем, сказала миссис Роулт, не следует забывать, что эта дверь не про нас.

Миссис Роулт отвела нас в большую кухню, огромное помещение со сводчатыми потолками и каменным полом, но теплое, благодаря печи, размеры которой, казалось — и наверняка так оно и было, — позволяли зажарить в ней быка целиком. За столом сидели две девушки и чистили серебро.

— Ступай к ее светлости и доложи, что прибыли новая компаньонка и горничная. Она желала их видеть лично.

Одна из девушек направилась к двери.

— Только не ты, Дейзи, — поспешно закричала миссис Роулт. — Нет, ну надо же! Отправиться к ее светлости в таком виде! Ты глянь только, что у тебя на голове — будто на сеновале валялась. Ступай ты, Долл.

Я отметила, что у той, которую назвали Дейзи, было пухленькое, ничего не выражающее личико — с глазками, будто ягодки смородины, и буйной шевелюрой, растущей чуть ли не от самых бровей. Долл была поменьше, погибче, и вид у нее в отличие от напарницы был настороженный, что могло означать и лукавство. Она прошла через кухню в соседнее помещение, и я услышала шум льющейся воды. Когда девица появилась снова, на ней был чистый фартук. Миссис Роулт одобрительно кивнула и, когда Долл вышла, переключила свое внимание на нас.

— Ее светлость сказали, что есть ты будешь с нами, в зале для прислуги. — Это она обратилась ко мне. — Мистер Хаггети покажет тебе твое место. — И потом к Меллиоре: — А вы, мисс, как я понимаю, будете кушать в своей комнате.

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, и поняла, что мое состояние не укрылось от миссис Роулт, доставив ей удовольствие. Я уже предвидела предстоящие баталии. Нужно заставить себя сдержаться и не выпалить, что я буду есть вместе с Меллиорой. Ясно, что мне этого не позволят, и я буду вдвойне унижена.

Я уставилась в сводчатый потолок. Этими кухонными помещениями с их печами и вертелами пользовались с давних пор, и позднее я обнаружила, что к ним примыкали молочные, кондитерские, холодильные комнаты и кладовки.

Миссис Роулт продолжала:

— Мы все сочувствуем вам, мисс, переживаем о вашей утрате. Мистер Хаггети говорит, что теперь уж не будет такого, как раньше, когда в приходе станет жить новый преподобный отец, а вы, мисс, заживете тут.

— Спасибо, — кротко сказала Меллиора.

— Мистер Хаггети еще говорил, ну, мы с ним еще толковали, что надо надеяться, вам тут неплохо будет. Ее светлости страсть как надо компаньонку с тех пор, как сэра Джастина прихватило.

— Я тоже на это надеюсь, — быстро ответила Меллиора.

— Само собой, вы, мисс, быстро разберетесь, что к чему в таком большом доме.

Она бросила взгляд на меня, а с губ ее не сходила усмешка. Она давала мне понять разницу между положением Меллиоры и моим. Меллиора была дочерью священника, леди по рождению и воспитанию. А меня она, как я видела, хорошо помнила стоящей на помосте для найма на Трелинкетской ярмарке и иначе думать обо мне не собиралась.

Вернулась Долл и сообщила, что ее светлость желают нас видеть сейчас же. Миссис Роулт велела нам идти за ней. Мы поднялись по дюжине каменных ступеней к обитой зеленым сукном двери, ведущей в главные покои дома. Прошли несколько коридоров и наконец попали в главный зал и поднялись по лестнице, которую я запомнила со дня бала.

— Тут господа живут, — сказала с нажимом миссис Роулт. Она все подначивала меня. — Гляди вовсю, дорогуша. Небось думаешь, до чего же тут все богато, а?

— Нет, — парировала я. — Я думала, как, должно быть, далеко от кухни до столовой. Пища при транспортировке не стынет?

— При транспортировке, ишь ты! Да кто ты такая есть? Тебе-то что до этого, дорогуша. Ты-то в ихней столовой есть не будешь, — она весело хихикнула.

Я поймала взгляд Меллиоры и прочла в нем предостережение и мольбу. Не теряй самообладания, говорил он мне. Потерпи. Это наш единственный шанс остаться вместе.

Мне показалось, что я узнаю некоторые из коридоров, — это по ним я в ужасе бежала в тот вечер, когда был бал. Наконец мы остановились возле одной из дверей, и миссис Роулт тихо постучалась.

Когда ей велели войти, она сказала совсем не тем голосом, каким разговаривала со мной:

— Ваша светлость, пришли новая компаньонка и горничная.

— Введите их, миссис Роулт.

Миссис Роулт кивком головы велела нам войти. Комната была большая, с очень высокими потолками и огромными окнами, выходящими на газоны; в громадном камине горел огонь; обставлена комната была, как мне показалось, роскошно, но я сосредоточила все внимание на пожилой женщине, сидящей очень прямо в кресле у камина.

— Подойдите сюда, — властно сказала она. И добавила: — Благодарю вас, миссис Роулт. Подождите за дверью, пока вас позовут.

Мы подошли поближе, а миссис Роулт ретировалась.

— Прошу вас, садитесь, мисс Мартин, — велела леди Сент-Ларнстон.

Меллиора села, а я осталась стоять, так как мне приглашения сесть не было.

— Мы не обсуждали в деталях ваши обязанности, но это вы, несомненно, выясните со временем. Полагаю, что вы прекрасно читаете. Мои глаза уже не так хорошо видят, как прежде, и мне нужно, чтобы вы читали мне каждый день. Вы приступите к своим обязанностям безотлагательно. У вас хороший почерк? Я хочу, чтобы вы занимались моей корреспонденцией. Обычно такие вещи обсуждают заранее, до того, как принимают на работу, но поскольку мы были соседями, я думаю, можно отступить от обычая. Вам отведена неплохая комната. Она рядом с моей спальней, чтобы вы были поблизости, если мне вдруг понадобятся ваши услуги ночью. Миссис Роулт сообщила вам, где вы будете принимать пищу?

— Да, леди Сент-Ларнстон.

— Ну, кажется, мы все обговорили. Вам покажут вашу комнату, где вы сможете разобрать свои вещи.

Она повернулась ко мне, подняла лорнет, висевший у нее на поясе, и холодно меня рассматривала.

— А это мисс Карли, — подсказала Меллиора.

— Керенса Карли, — сказала я так же гордо, как в тот день, когда стояла там, в стене.

— Я слышала вашу историю. Я взяла вас, потому что мисс Мартин очень просила меня об этом. Надеюсь, вы нас не разочаруете. По-моему, миссис Джастин Сент-Ларнстон сейчас нет дома. Вам покажут вашу комнату, и вы будете ожидать там, пока миссис Джастин Сент-Ларнстон не пошлет за вами, что она непременно сделает по возвращении, так как ей известно, что вы должны прибыть сегодня. А теперь скажите миссис Роулт, пусть она войдет.

Я резко открыла дверь, и миссис Роулт отпрянула от замочной скважины, у которой, как я догадывалась, она, нагнувшись, подслушивала.

— Миссис Роулт, — приказала леди Сент-Ларнстон, — покажите мисс Мартин и мисс Карли их комнаты.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Выходя, я ощущала на себе взгляд леди Сент-Ларнстон и чувствовала себя подавленной. Все это оказалось еще более унизительным, чем я себе представляла. Меллиора, похоже, потеряла всякое присутствие духа. Со мной этого не случится. Я почувствовала, что готова бросить им вызов, и разозлилась.

Скоро, пообещала я себе, я разузнаю все в этом доме получше. Буду знать каждую комнату, каждый коридор. Я вспомнила тот вечер, когда ускользнула от Джонни, и ужас, который пережила после. Ни за что не позволю Джонни унижать меня, даже если какое-то время и придется терпеть оскорбления от его матери!

— Все господские комнаты в этой части дома, — поясняла миссис Роулт. — Тут вот комнаты ее светлости, а рядышком ваша, мисс Мартин. Чуть дальше по коридору будут комнаты Джастина и его леди. — Она кивнула мне. — И твоя там же.

Вот так меня привели в мою комнату. Комнату горничной — но не простой горничной, а камеристки леди Джастин, напомнила я себе. Я не то что Долл или Дейзи. У меня есть особый дар, и я собиралась вскоре дать об этом знать всей этой кухонной прислуге.

А пока не следует торопиться. Я взглянула на свое отражение в зеркале. Нет, я решительно сама на себя не похожа. На мне была черная накидка и черная шляпка. Черное мне вообще-то никогда не шло, а траурная шляпка еще прятала мои волосы и была просто ужасна.

Потом я подошла к окну и взглянула на газоны и на Шесть Девственниц.

Тут-то я и сказала себе: «Ну вот ты и здесь. Ты здесь живешь». И все же, несмотря ни на что, я ощущала торжество, потому что здесь-то я и хотела быть. Моя печаль улетучилась. Я радовалась и ликовала. Я в доме — пусть в качестве служанки, но это было само по себе вызовом судьбе.

Я все стояла у окна, когда дверь отворилась — и мне сразу стало ясно, кто это вошел. Она была высокой и темноволосой, хотя и посветлей меня, элегантной, одетой в жемчужно-серую амазонку, и лицо ее разгорелось, наверное, от верховой езды. Она была красива и не выглядела злой. Я узнала в ней мою госпожу Джудит Сент-Ларнстон.

— Вы мисс Карли, — сказала она. — Мне сообщили, что вы приехали. Хорошо, что вы здесь. В моем гардеробе все совершенно вверх дном. Вы наведете там порядок, надеюсь.

Ее отрывистая манера говорить тут же напомнила мне о тех ужасных минутах в шкафу.

— Да… мадам.

Я стояла спиной к окну, так что оказалась в тени — весь свет падал ей на лицо. Я отметила беспокойные топазовые глаза, довольно широкие ноздри, полные, чувственные губы.

— Вы уже распаковали свои вещи?

— Нет еще. — Я не собиралась говорить ей «мадам» без особой нужды и уже поздравила себя с тем, что моя госпожа будет более снисходительной и тактичной, чем у Меллиоры.

— Ну так распаковывайтесь и приходите в мою комнату. Знаете, где это? Ах, конечно же, нет. Откуда вам знать? Я покажу.

Я вышла вслед за ней из своей комнаты и прошла несколько шагов по коридору.

— Эта дверь ко мне в спальню и в гардеробную. Когда будете готовы, постучите.

Я кивнула и вернулась в свою комнату. Мне с ней было лучше, чем с миссис Роулт. Я сняла эту ужасную шляпку и почувствовала себя еще лучше. Я поправила волосы, и вид блестящих черных локонов успокоил меня. Под черной накидкой на мне было черное платье — одно из Меллиориных. Мне очень хотелось прикрепить у шеи что-нибудь красное или изумрудно-зеленое, но я не осмелилась, так как предполагалось, что я соблюдаю траур. Ну, как бы там ни было, а уж белый воротничок я надену как можно скорей, пообещала я себе.

Я прошла к комнате леди Джудит, негромко постучалась, как было велено, и меня попросили войти. Она сидела у зеркала, отсутствующе глядя на свое отражение, и не обернулась. Я увидела большую кровать с парчовым покрывалом, длинную, обитую декоративной тканью скамеечку в изножье, богатый ковер и занавеси, туалетный столик, за которым она сидела, с резьбой по дереву, и большими канделябрами по обеим сторонам зеркала, украшенными позолоченными амурами. И, конечно же, тот шкаф, который я так хорошо помнила.

Она увидела мое отражение в зеркале и повернулась посмотреть на меня, задержавшись взглядом на моих волосах. Я знала, что, сняв шляпку, преобразилась, и поэтому она уже не так была довольна мной, как сначала.

— Сколько вам лет, Карли?

— Почти семнадцать.

— Вы так молоды. Полагаете, что справитесь с работой?

— О да, я умею делать прически, и мне нравится заботиться об одежде.

— Не думала, что… — Она прикусила губу. — Я полагала, вы постарше. — Она подошла ко мне, по-прежнему не сводя с меня взгляда. — Я хотела бы, чтобы вы занялись моим гардеробом. Наведите в нем порядок, чтобы все было аккуратно. Я зацепила каблуком кружева у вечернего платья. Вы умеете чинить кружева?

— О да, — заверила я ее, хотя никогда еще этим не занималась.

— Это очень тонкая работа.

— Я с ней справлюсь.

— Вам нужно будет каждый вечер к семи часам подготавливать мои вещи. Будете готовить мне воду для ванны. Будете помогать мне одеваться.

— Да, — сказала я. — Какое платье вы желаете надета сегодня вечером?

Она бросила мне вызов, и я собиралась доказать свое умение.

— Ну… серое атласное.

— Очень хорошо.

Я повернулась к гардеробу. Она села у зеркала и нервно играла расческами и щетками, а я подошла к гардеробу и стала вынимать оттуда одежду. Платья меня просто очаровали. Я никогда не видела такого великолепия. Не удержавшись, я погладила бархатные и атласные ткани. Я отыскала серое атласное платье, осмотрела его и как раз раскладывала на кровати, когда раскрылась дверь и вошел Джастин Сент-Ларнстон.

— Милый мой! — В произнесенных почти шепотом словах я уловила нотки беспокойной страсти. Она встала и подошла к нему. Наверное, она заключила бы его в объятия, несмотря на мое присутствие, если б он хоть чуть-чуть поощрил ее. — Я все думала, что с тобой случилось, думала, что…

— Джудит! — голос его прозвучал холодно, словно предостерегая.

Она рассмеялась и сказала:

— А, это мисс Карли, моя новая камеристка.

Мы посмотрели друг на друга. Он практически не изменился с того времени, когда меня застали в стене сада. В его взгляде не было узнавания. Он забыл об этом происшествии, как только оно закончилось, и у него не осталось никакого воспоминания о босоногой деревенской девчонке. Он только сказал:

— Ну что ж, теперь ты получила, чего тебе хотелось.

— Я не хочу ничего, кроме…

Он почти велел ей замолчать. Он сказал мне:

— Вы можете идти, мисс Карли, не так ли? Миссис Сент-Ларнстон позвонит, когда вы ей понадобитесь.

Я слегка склонила голову и, проходя через комнату, чувствовала, как она смотрит на меня и одновременно на него. Я знала, о чем она думает, потому что помнила, что подслушала тогда, спрятавшись в шкафу в этой самой комнате. Она была очень ревнива, обожала мужа и не могла вынести, когда он смотрел на другую женщину — пусть даже это всего лишь ее собственная камеристка.

Я поправила локоны на макушке, надеясь, что никто не заметил, как я довольна собой. Возвращаясь к себе в комнату, я думала о том, что деньги не обязательно приносят людям счастье. Неплохо помнить об этом, когда со всей своей гордостью вдруг оказываешься в унизительном положении.


Эти первые дни в аббатстве навсегда четко сохранятся в моей памяти. Сам дом заворожил меня даже больше, чем его обитатели. В нем вы оказывались как будто вне времени. Оставшись в одиночестве, так легко было представить себе, что вы находитесь совсем в другом веке. С тех пор, как я услышала историю о Девственницах, мое воображение было покорено: я часто представляла себе, как знакомлюсь с аббатством, и это оказался тот редкий случай, когда действительность превзошла все мои ожидания.

Комнаты с высокими резными расписными потолками — кое-где на них были картины, а кое-где надписи на латинском или корнуэльском языках, — доставляли мне настоящее наслаждение. Я любила трогать пальцами богатую материю занавесей, любила, скинув туфли, чувствовать легкий ворс ковра босыми ногами. Мне нравилось, усевшись в кресло или на диванчик, представлять, что я отдаю распоряжения, а иногда я разговаривала сама с собой, притворяясь будто я хозяйка дома. Это превратилось в любимую игру, и мне никогда не надоедало играть в нее. Но хотя я и приходила в восхищение от роскошных покоев, где проживала семья Сент-Ларнстонов, меня снова и снова тянуло в старое крыло дома, которым почти не пользовались и которое явно было частью старого монастыря. Это туда привел меня Джонни во время бала. Там стоял странный запах — отталкивающий и привлекающий одновременно, — темный тяжелый запах, запах прошлого. Лестницы, так неожиданно возникающие и уходящие спиралью на несколько этажей, а затем внезапно обрывающиеся у какой-нибудь двери или в каком-нибудь переходе, каменный пол, стертый тысячью ног, странные маленькие ниши с окошками-щелями, служившие кельями монахиням, и подземная темница, потому что в таком месте непременно должна была быть своя тюрьма. Я обнаружила там часовню — с древним триптихом, деревянными скамьями, вымощенным гранитными плитами полом и алтарем, где были установлены свечи, словно в ожидании, что обитатели дома придут вознести свои молитвы. Но я знала, что этой часовней никогда не пользовались, потому что Сент-Ларнстоны всегда молились в церкви Сент-Ларнстона.

В этой части дома когда-то жили семь девственниц, их ноги ступали по этим каменным переходам, их руки сжимали веревку, когда они поднимались по этим крутым лестницам.

Я начала любить дом, а так как любить значит быть счастливым, я не была несчастлива в те дни, несмотря на мелкие унижения. Я отстаивала свои права в зале для прислуги, и происходящие там баталии, пожалуй, даже приносили мне удовольствие, потому что я верила, что выхожу из них победителем. Мне было далеко до красоты Джудит Деррайз с ее тонкими чертами лица или Меллиоры с ее нежной фарфоровой хрупкостью, но благодаря моим блестящим черным волосам, огромным глазам, которые так хорошо умели выразить презрение, и горделивости я привлекала внимание еще больше. Я была высока и стройна почти до худобы, и во мне чувствовалось что-то чужестранное, чем, как я скоро начала понимать, я могла пользоваться.

Хаггети это чувствовал. Он посадил меня за столом рядом с собой, к вящему неудовольствию миссис Роулт, как я знала, потому что слышала ее возмущенные протесты.

— Ах, да успокойтесь, дорогуша, — ответил он, — в конце концов она камеристка молодой хозяйки. Не чета этим вашим девчонкам.

— А из каких таких графьев она взялась тут, скажите на милость?

— Мало ль чего было прежде. Лучше соображайте, кто она теперь, да мотайте себе на ус.

— Кто она теперь! — думала я, поглаживая себя по бокам.

С каждым днем, с каждым часом я все больше и больше примирялась со своей жизнью. Да, унижения, но жизнь в аббатстве всегда будет для меня радостнее, чем где бы то ни было. А я жила здесь.

Сидя за столом в зале для прислуги, я получила возможность изучать тех обитателей дома, что жили внизу. Во главе стола сидел мистер Хаггети — маленькие поросячьи глазки, губы, причмокивающие при виде аппетитного блюда или особы женского пола, — как петух в курятнике; король кузни, дворецкий аббатства. Следующей по старшинству была миссис Роулт, домоправительница, самозваная вдова, скорее всего присвоившая себе обращение «миссис», но питающая надежду, что в один прекрасный день она сможет называться «миссис» по праву, когда дальше будет следовать не Роулт, а Хаггети. Скупая, пронырливая, полная решимости никому не уступить своего положения главы прислуги под началом у мистера Хаггети. Потом шла миссис Солт, кухарка, полнотелая, как и подобает кухарке, обожающей еду и сплетни. Она была склонна к меланхолии; будучи когда-то замужем, она так страдала, что сбежала от мужа, которого всегда называла «он», рассказывая о нем при малейшей возможности. Она ушла от него, добравшись до аббатства с самого края корнуэльского запада — из Сент-Айвс; и всем говорила, что просто трясется от страха, как бы он в один несчастный день не разыскал ее. Еще была Джейн Солт, ее дочь — женщина лет тридцати, служившая горничной в гостиных, спокойная, выдержанная, преданная своей матушке. Потом Долл, дочка шахтера, лет примерно двадцати, с волнистыми белокурыми волосами и пристрастием к ярко-синей одежде, которую она надевала, если у нее, по ее словам, выдавался часок-другой, чтоб полюбезничать с ухажером. С ней на кухне работала простушка Дейзи, которая ходила за ней по пятам, во всем ей подражала и мечтала, чтоб с ней тоже кто-то полюбезничал. Все их разговоры, по-моему, вертелись вокруг сего предмета. Эти слуги постоянно жили в аббатстве, но были еще и приходящие, которые тоже столовались в аббатстве. Полор, его жена и их сын Вилли: Полор и Вилли работали на конюшне, а миссис Полор помогала по дому в аббатстве. Домиков для прислуги было два, и во втором жили мистер и миссис Треланс и их дочь Флорри. Считалось, что Вилли и Флорри должны пожениться. Все, кроме самой парочки, находили, что это превосходная мысль, только Вилли да Флорри пока так не считали. Но, как выразилась миссис Роулт, «со временем они созреют».

Таким образом, немало народу собиралось поесть за большим обеденным столом, после того как откушают господа. Миссис Роулт вместе с миссис Солт следили, чтоб у нас ни в чем не было недостатка, и если уж на то пошло, мы питались лучше, чем те, кто сидел в величественной столовой.

Я начала получать удовольствие от разговоров за столом, из которых узнавала много интересного, потому что мало что касающееся положения дел в доме или в деревне оставалось неизвестным этим людям.

Долл всегда развлекала сидящих за столом рассказами о приключениях ее семьи в шахтах. Миссис Роулт заявляла, что от некоторых из этих историй у нее прямо-таки мурашки бегают, и, вздрогнув, пользовалась случаем придвинуться поближе к мистеру Хаггети в поисках защиты. Мистер Хаггети был не слишком отзывчив — он в это время обычно занимался тем, что наступал мне под столом на ногу, считая, видно, что выражает таким образом свое одобрение.

От повествований миссис Солт о ее жизни с «ним» волосы вставали дыбом. А Полоры и Трелансы рассказывали, как обустраивается новый священник, и о том, что миссис Хэмфилл настоящая любопытная Варвара и всюду сует свой нос. Не успеешь обмахнуть пыль со стула, чтоб предложить ей сесть, глядишь, а она уже шмыгнула на кухню. В первый же вечер за столом в трапезной я узнала, что Джонни сейчас в университете и вернется в аббатство только через несколько недель. Я обрадовалась. Его отсутствие давало мне шанс укрепить свое положение в доме.


Я вошла в ритм новой жизни. Моя госпожа оказалась не злой; больше того, она была просто великодушной: в первые же дни она подарила мне свое зеленое платье, которое ей надоело; мои обязанности были совсем не обременительны. Я получала удовольствие, причесывая ее волосы, гораздо мягче и тоньше, чем мои; мне было интересно заниматься ее одеждой. У меня бывало много свободного времени, и тогда я шла в библиотеку, брала книгу и часами читала в своей комнате, ожидая, пока она позвонит в колокольчик.

Жизнь Меллиоры была далеко не так легка. Леди Сент-Ларнстон решила воспользоваться ее услугами в полной мере. Меллиора должна была ей читать ежедневно по нескольку часов, подавать ей чай, часто и по ночам; она должна была массировать ей голову, когда у нее была головная боль — а это бывало частенько; она должна была заниматься перепиской леди Сент-Ларнстон, принимать для нее сообщения, сопровождать в экипаже во время визитов. Она практически никогда не бывала свободной. Не успела пройти неделя, как леди Сент-Ларнстон решила, что Меллиора, так нежно ухаживавшая за своим отцом, может быть полезна и сэру Джастину. Так что, если Меллиора не прислуживала леди Сент-Ларнстон, она была в комнате больного.

Бедная Меллиора! Несмотря на то, что она обедала у себя в комнате и с ней обращались почти как с леди, ее доля была гораздо тяжелее моей.

Это я приходила к ней в комнату. Как только моя госпожа выходила из дома — у нее было обыкновение совершать длительные прогулки верхом, часто в одиночку, — я отправлялась в комнату Меллиоры, надеясь застать ее там. Мы редко бывали вместе подолгу, потому что звонил колокольчик, и ей приходилось идти. Тогда я читала до ее возвращения.

— Меллиора, — сказала я ей однажды, — как ты можешь это выносить?

— А ты? — ответила она.

— Я другое дело, я привыкла довольствоваться малым. И потом, у меня не так много работы, как у тебя.

— Приходится, — заметила она философски.

Я посмотрела на нее; да, ее лицо выражало удовлетворение. Поразительно, что она, дочь приходского священника, делавшая все по-своему, лелеемая и обожаемая, так легко перешла к новой жизни в услужении. Меллиора просто святая, подумала я.

Мне нравилось смотреть на нее, лежа на ее кровати, в то время как она сидела в кресле, готовая вскочить при первом же звуке колокольчика.

— Меллиора, — сказала я как-то ранним вечером, — что ты думаешь об этом месте?

— Об аббатстве? Ну, это чудесный старинный дом! — Невозможно остаться равнодушной, правда?

— Правда. И тебе он тоже нравится, да?

— А о чем ты думаешь, когда эта старуха тебя тиранит?

— Стараюсь отключить голову и не обращать на это внимания.

— Не думаю, что сумела б так скрывать свои чувства, как ты. Мне повезло. Джудит не так уж плоха.

— Джудит… — медленно произнесла Меллиора.

— Ну ладно, миссис Джастин Сент-Ларнстон. Странная она. Всегда какая-то слишком чувствительная, словно жизнь чересчур трагична… Словно она чего-то боится…

Ну вот! Я заговорила задыхающимся голосом — как она.

— Джастин несчастлив с ней, — медленно произнесла Меллиора.

— Думаю, что счастлив, настолько, насколько он вообще может быть счастлив с кем-нибудь.

— Что ты об этом знаешь?..

— Я знаю, что он холоден, как… рыба, а она пышет жаром, словно печка.

— Ты говоришь чепуху, Керенса.

— Да ну? Я их вижу чаще, чем ты. Не забывай, моя комната рядом с ними.

— Они ссорятся?

— С ним нельзя поссориться. Слишком холодный. Его ничего не волнует, а ее волнует… даже слишком. Не могу сказать, что она мне не нравится. В конце концов, если она его не волнует, так чего ж он на ней женился?

— Прекрати. Ты не знаешь, что говоришь. Ты не понимаешь.

— Ну, разумеется, я знаю, что он рыцарь без страха и упрека. Ты всегда к нему так относилась.

— Джастин хороший человек. Ты не понимаешь его. Я знаю Джастина всю жизнь…

Неожиданно дверь комнаты распахнулась, и на пороге возникла леди Джудит, с диким взглядом и раздувающимися ноздрями. Она посмотрела на меня, лежащую на кровати, и на Меллиору, которая встала со стула.

— О… — сказала она, — я не ожидала, что…

Я поднялась с кровати и спросила:

— Я вам нужна, мадам?

Выражение гнева сошло с ее лица, и я увидела на нем облегчение.

— Вы меня искали? — продолжала я, помогая ей.

Теперь на ее лице мелькнул проблеск благодарности.

— Да-да, Карли, Я, э-э… подумала, что вы можете быть тут.

Я пошла к двери. Она заколебалась.

— Я… хотела, чтоб вы сегодня приготовили все чуточку пораньше. Где-нибудь без пяти или без десяти семь.

— Да, мадам, — сказала я.

Она кивнула и вышла.

Меллиора ошеломленно глядела на меня.

— Что ей было надо? — прошептала она.

— Пожалуй, я знаю, — ответила я. — Она удивилась, так ведь? Знаешь, почему? Потому что застала здесь меня, а думала, что застанет…

— Кого?

— Джастина.

— Она, должно быть, с ума сошла.

— Ну, она же Деррайз. Помнишь тот день на болотах, когда ты рассказывала мне об их семье?

— Да, помню.

— Ты сказала, что сумасшествие у них в роду. Да, Джудит сходит с ума… по своему мужу. Она думала, что он тут с тобой. Вот почему она так ворвалась. Разве ты не заметила, как она обрадовалась, что это ты со мной разговариваешь, а не с ним?

— Это сумасшествие.

— В некотором смысле.

— Ты хочешь сказать, что она ревнует Джастина ко мне?

— Она ревнует его ко всем хорошеньким женщинам, что попадаются ему на глаза.

Я с тревогой посмотрела на Меллиору. Она не сумела скрыть правду от меня. Она любит Джастина Сент-Ларнстона и всегда его любила.

Мне стало очень не по себе.


Теперь уж я не могла носить бабушке еду. Можно представить себе, как возмущенно завопила бы миссис Роулт или миссис Солт, заикнись я об этом. Но я по-прежнему время от времени улучала пару часов, чтобы с ней повидаться, и как-то раз она попросила меня, не занесу ли я на обратном пути в аббатство кой-какие травки Хетти Пенгастер. Хетти их ждала, и, зная, что она одна из лучших клиентов бабушки, я согласилась.

Вот так в один жаркий день я и оказалась на пути из бабушкиного домика в Ларнстон- Бартон, ферму Пенгастеров.

Я увидела в поле Тома Пенгастера и подумала: правда ли, что он ухаживает за Долл, как она намекала Дейзи? Он был бы хорошей парой для Долл. Ферма Бартон преуспевала, и в один прекрасный день именно Том, а не его свихнувшийся братец Ройбен, который теперь подрабатывал, чем мог, получит ее в наследство.

Я прошла под высокими деревьями, на которых гнездились грачи. Каждый год в мае в Ларнстон-Бартоне стреляли грачей — своего рода праздник; и пироги с грачами, которые пекла миссис Пенгаллон, кухарка в Бартоне, считались особым лакомством. Непременно посылался пирог в аббатство, где его с благодарностью принимали. Миссис Солт как раз недавно говорила об этом — как она подала его со сметаной и как миссис Роулт съела лишку, а после, конечно, маялась животом.

Я дошла до конюшни — там было лошадей восемь, а два стойла пустовали, и прошла к дворовым постройкам. Мне была видна голубятня и слышно воркование птиц, монотонно повторяющих одну и ту же фразу, что-то вроде, как нам казалось, «Так-то как, Тэффи».

Проходя мимо подъемника, я увидела Ройбена Пенгастера, который вышел из-за голубятни, держа в руках голубка. При ходьбе Ройбен как-то странно заплетал ногами. В нем, пожалуй, всегда было что-то странное. В Корнуолле говорят, что в каждом помете бывает «чужак», то есть не совсем такой, как остальные. Вот Ройбен и был таким «чужаком» в семье Пенгастеров Ненормальные всегда вызывали во мне омерзение, и, хотя был ясный день и светило солнце, я слегка вздрогнула, когда Ройбен направился ко мне своей причудливой походкой. У него было неоформившееся, как у подростка, лицо, голубые, словно фарфоровые, глаза и соломенного цвета волосы, но слегка отвисшая челюсть и раздвинутые распущенные губы выдавали в нем «зачарованного».

— Здорово, — окликнул он. — Чего надо? Говоря, он ласкал головку голубя, и видно было, что он больше думает о нем, чем обо мне.

— Я принесла травки для Хетти, — сказала я ему.

— Травки для малявки! — Он рассмеялся звонким невинным смехом. — А на кой они ей? Чтоб красивше стать. — На его лице появилось воинственное выражение. — Разве наша Хетти не красотка и безо всяких травок? — На мгновение он угрожающе выпятил челюсть, словно готовясь напасть на меня за то, что я сомневаюсь в ее красоте.

— Это дело Хетти решать, нужны ли ей эти травки, — резко возразила я.

И вновь зазвенел этот невинный смех.

— Точно, — сказал он. — Хоть Сол Канди и думает, что она куда как хороша.

— Надо полагать.

— Она, можно сказать, уже помолвлена, — продолжал он почти застенчиво и нельзя было не заметить его любви к сестре и гордости за нее.

— Надеюсь, они будут счастливы.

— Они будут счастливы! — Сол — большой человек. Капитан Сол… шахтерам не побалуешь, а, с Солом-то. Скажет Сол — идите, они и идут, скажет — приходите, они приходят. Вот те крест. Сам мистер Феддер не такой важный начальник, как капитан Сол Канди.

Я решила не углубляться в эту тему. Мне надо было побыстрей отдать травки да уйти.

— А где Хетти? — спросила я.

— Да небось на кухне, с матушкой Пенгаллон.

Я заколебалась, подумав, не отдать ли ему пакетик, чтобы он передал Хетти, но решила, что не стоит.

— Пойду ее поищу, — сказала я.

— Я тебя к ней провожу, — пообещал он и пошел со мной рядом. — Гули-кули-гули, — бормотал он голубю, и мне сразу вспомнилось, как Джо лечил лапку голубю наверху у нас в домике. Я обратила внимание, какие огромные ручищи у Ройбена и как бережно держит он в них птицу.

Он подвел меня к дому сзади и указал на черепичный конек, служивший украшением. К стене была прислонена лестница — он занимался ремонтом.

— Кой-где черепица поразболталась, — сказал он, как бы подтверждая это. — Так не годится. Вдруг маленький народец придет сюда в полночь погулять?

И снова этот высокий звонкий смех, который уже начал меня раздражать. Да такой громкий, что мне захотелось, чтоб Ройбен поскорее ушел.

Я знала, что он говорит об «альфовой площадке», как ее у нас называли, — о черепичном коньке, куда, как считалось, приходят эльфы и танцуют после полуночи. Если такой конек не в порядке, то, говорили, эльфы могут рассердиться и навлечь на дом несчастье. Естественно, подумала я, человек, про которого говорят, что его зачаровали эльфы, должен верить этой легенде.

— Вот теперь порядок, — сказал Ройбен. — Уж я постарался. А потом захотелось взглянуть на моих пташек.

Он провел меня через моечную с каменными полами и вымощенный плитами переход, а затем распахнул дверь, ведущую в громадную кухню с двумя большими окнами, очагом и глиняной печью, красными изразцами и огромным обеденным столом; с дубовых балок свисали свиные окорока, колбасы и пучки трав.

За столом сидела и чистила картошку миссис Пенгаллон, которая с тех пор как умерла миссис Пенгастер, была на ферме кухаркой и домоправительницей. Эта большая, приятного вида женщина казалась сейчас непривычно грустной. Хетти была на кухне и гладила себе блузку.

— Батюшки, — сказала Хетти, когда мы вошли, — разрази меня гром, ежели это не Керенса Карли. Ах, какая честь. Входите, входите. То есть ежели не побрезгуете нами, грешными.

— Да угомонись ты, — вмешалась миссис Пенгаллон. — Это ж всего только Керенса Карли. Входи, милушка, и скажи-ка мне, не видела ль ты где моего Табса.

— Так вы потеряли кота, миссис Пенгаллон? — спросила я, не обращая никакого внимания на Хетти.

— Уже два дня тому, милушка. Так на него не похоже. Он и раньше погуливал целыми днями, да к ужину всегда в аккурат приходил… всегда мурлыкал, как я ему молочка в блюдечко налью.

— Ах, как жаль. Нет, я его не видала.

— Я прямо так беспокоюсь, что с ним сталось. Все кажется, что он, голубчик, в какой-нибудь капкан угодил. Было бы просто ужасно, милушка, у меня это из головы нейдет. Я уж подумываю, не сходить ли к твоей бабушке. Может, она мне чего скажет. С миссис Томс она прямо чудо сотворила. У ней теперь дыхание куда как лучше, а делала она только то, что ей твоя бабушка велела: взять паутины, скатать в комочек да проглотить. Конечно, это колдовство, а твоя бабушка — замечательная женщина.

— Да, — согласилась я, — замечательная.

— Ты скажи ей, как ее следующий раз будешь навещать, что ячмень больше о себе знать не дает, как я потерла глаз Табсовым хвостом, как она велела. Ой, бедненький мой Табс! Ума не приложу, куда он подевался, и не будет мне покоя, пока он не найдется.

— Может, его кто прикормил, миссис Пенгаллон, — предположила я.

— Навряд ли, милушка. Он свой дом знает. Никогда он так подолгу не гулял. Любил свой дом-то, Табсик мой. Ох ты, горюшко, только бы он вернулся ко мне.

— Я буду посматривать, — сказала я ей.

— И попроси бабушку, не поможет ли мне.

— Но, миссис Пенгаллон, я сейчас туда не иду.

— Ах, нет, — злобно ввернула Хетти. — Сейчас ты пойдешь работать в аббатство, вместе с Долл и Дейзи. Долл тут хороводится с нашим Томом, так что все нам об этом рассказала. Ни в жисть бы не согласилась работать на эту семейку.

— Думаю, тебе вряд ли представится такая возможность, — парировала я.

Ройбен, пристально наблюдавший за нашей беседой, расхохотался вместе с Хетти.

Я холодно сказала:

— Я принесла тебе трав.

Хетти схватила их и запихнула в карман платья, а я повернулась, чтобы уйти.

— Так не забудь попросить бабушку, — сказала миссис Пенгаллон. — Я прямо ночей не сплю, все думаю, что с моим Табсом приключилось.

Вот тут-то я и перехватил взгляд, которым обменялись Хетти и Ройбен Я была ошарашена, потому что мне показалось, что в нем… само зло. У них была какая-то общая тайна, и я догадывалась, что раз она была забавой для них, для всех прочих это было не забавно.

И мне очень захотелось поскорее убраться из кухни Пенгастеров.


Я была слишком погружена в свои заботы и не замечала, что происходит с Меллиорой Я часто слышала громкие голоса в соседних с моей комнатах и догадывалась: Джудит упрекает мужа, что он ею пренебрегает. Эти сцены стали немного надоедать, и, хотя мне нравилась моя госпожа, мои симпатии — если мое чувство заслуживало такого названия, — были на стороне Джастина, несмотря на то, что он едва меня замечал; он обращал внимание на мое присутствие только в те минуты, когда Джудит смущала его излишними проявлениями своих нежных чувств. Я не думала, что он очень привязан к своей жене, и хорошо представляла себе, как утомительно, когда кто-то постоянно требует от тебя пылких чувств.

Но вскоре я к этому привыкла и не замечала растущего напряжения. Не замечала и того, какое действие оно оказывает на троих участников драмы: на Джудит, Джастина и… Меллиору, Будучи очень занята собой, я на время забыла, что в жизни Меллиоры могут произойти столь же разительные перемены, как и в моей.

Произошло два события, имевших, по-видимому, огромное значение.

Сначала я нечаянно выяснила, что произошло с котом миссис Пенгаллон. Проболталась Долл. Она спросила меня, не даст ли ей бабушка травок для кожи, как те, что она давала Хетти Пенгастер Я сказала, что знаю, какие это были травы, и что в следующий раз, как пойду навестить бабушку, прихвачу их с собой; и кстати упомянула, что, когда я относила Хетти травы, миссис Пенгаллон горевала о своем коте.

Долл захихикала.

— Навряд ли ей доведется его снова увидеть, — сказала она.

— Полагаю, он поселился где-нибудь в другом месте.

— Ага, под землей!

Я вопросительно посмотрела на Долл, и она пожала плечами.

— Да это его Ройбен придушил. Я как раз там была, когда он это сделал. Он будто озверел. Кот, видишь ли, сцапал у него голубка… а он сцапал кота. И придушил его голыми руками, ей-ей.

— А теперь не смеет признаться миссис Пенгаллон!

— Ройбен говорит, что, мол, поделом ей. Она знала, что ее кот гоняется за его голубями. Знаешь, где голубятня? А позади еще такой маленький садик, вот там-то он голубя и схоронил… и кота тоже. Жертва и убийца, говорит, Он в тот день точно совсем свихнулся.

Я перевела разговор на другое, но не забыла о сказанном. В тот же день я пошла к бабушке и рассказала ей про кота и о том, что узнала.

— Его закопали за голубятней, — сообщила я ей. — Так что знай, если миссис Пенгаллон спросит.

Бабушка была довольна. Она поговорила со мной о том, почему ее считают мудрой, и объяснила, как важно замечать все, что вокруг происходит. Нельзя пренебрегать ни одной мелочью в жизни — никогда не знаешь, в какую минуту она может понадобиться.

Травок для Долл я в тот раз брать не стала, потому что не хотела, чтобы она узнала, что я ходила к бабушке. А на следующий же день к бабушке и вправду пришла миссис Пенгаллон, умоляя ее с помощью колдовства отыскать котика.

В бабушкиных силах оказалось направить ее в маленький садик за голубятней Ройбена, и когда миссис Пенгаллон увидела свежевскопанную землю и обнаружила тело своего ненаглядного кота, ее захлестнул гнев против его убийцы и горе от утраты любимца. А когда эти чувства немного поутихли, она преисполнилась восхищения бабушкиным мастерством; и несколько дней в домиках поселка только и разговоров было что о могуществе бабушки Бк.

На порог к ней стали приносить дары, и в домике получился настоящий праздник. Я пошла ее навестить, и мы вместе посмеялись над тем, что произошло. Я считала ее самой мудрой бабушкой на свете и очень хотела быть на нее похожей.

Возвращаясь, я взяла с собой трав для Долл, и так велика была ее вера в них, что они оказали очень сильное действие, и пятна на спине, от которых она хотела избавиться с помощью этих трав, исчезли совершенно.

Бабушка обладала сверхъестественными силами. Бабушка знала о событиях, при которых она, ясное дело, присутствовать не могла; она умела избавить от болезни. С такой, как бабушка, нельзя не считаться, а поскольку все знали, как она привязана ко мне, со мной следовало обращаться очень и очень осторожно.

А от того, что мы сами добились такого положения, использовав маленькую случайную удачу, было вдвойне приятно.

Ко мне вернулась моя мечта, что я сумею достичь всего, к чему буду стремиться. Я верила, что неудачи у меня быть не может.


Мы сидели за столом и ужинали. Прошедший день был очень утомительным. Джудит ездила кататься верхом с Джастином — они отправились на прогулку рано утром, и она выглядела просто очаровательной в своем жемчужно-сером костюме для верховой езды, украшенном у ворота изумрудно-зеленым. Она всегда выглядела красавицей, когда бывала счастлива, а в этот день она радовалась, что Джастин вместе с ней. Но я знала, что подолгу она не бывает радостной; она неотрывно следила за Джастином, и его малейшего жеста, малейшего изменения голоса было достаточно, чтобы она начала думать, что наскучила ему. И тогда начиналось: она задавала нескончаемые вопросы, требовательно спрашивала, любит ли он ее по-прежнему; как сильно он ее любит. Мне были слышны их голоса: громкий ее и тихий его. Чем настойчивее она становилась, тем больше он отдалялся от нее. Мне казалось, что он мог бы обращаться с ней получше, — и по-моему, он понимал это, потому что я видела порой облегчение на его лице, когда она выходила из комнаты.

Но в то утро они выехали в хорошем расположении духа, чему я была рада, так как это означало, что у меня будет время для себя. Пойду проведаю бабушку — бесполезно надеяться побыть немного с Меллиорой, потому что леди Сент-Ларнстон следила, чтоб она была занята весь день. Бедная Меллиора! Моя участь была лучше, чем ее; и все же мне казалось иногда, что она выглядит необычайно счастливой, а иногда я не была в этом уверена. Но одно я знала наверное: ока похорошела с тех пор, как мы перебрались в аббатство.

Я провела утро у бабушки, а в середине дня Джудит возвратилась одна. Она была в смятении — настолько, что доверилась мне, — полагаю, потому что ей было необходимо выговориться хоть перед кем-нибудь.

Они с Джастином поехали в поместье ее родителей на второй завтрак. Они выехали оттуда вместе, а потом, потом… Она замолчала, и я догадалась, что они поссорились. Я вообразила себе, как они завтракают в этом мрачном доме; может, и ее мать была там, немного рассеянная — и они все время гадали, что она сделает в следующее мгновение. Этот дом, полный таинственных теней, где невозможно не вспомнить легенду о страшном чудовище. Я представила, как Джастин жалеет о том, что женился на ней, спрашивая себя, быть может, зачем он это сделал; представила, как он обронил какое-нибудь замечание, расстроившее ее, — и последовали страстные просьбы, чтобы он доказал свою любовь, а потом — ссора.

Они выезжают вместе из поместья Деррайзов, он сердито нахлестывает своего коня и скачет от нее прочь — все равно куда, лишь бы сбежать, и она плачет. Я видела, что она плакала. Она пытается догнать мужа, но поздно; понимает что потеряла его, и начинает мучительно думать, где же он.

Она вернулась в аббатство, чтобы его найти, и, когда его и тут не оказалось, ее охватило ревнивое беспокойство.

Я чинила одно из ее платьев, когда она ворвалась ко мне.

— Керенса, — сказала она, так как догадывалась, что мне не нравится, когда меня зовут по фамилии, а одним из секретов ее очарования было то, что она хотела делать приятное всем, при условии, что это не потребует от нее слишком многого. — Где эта компаньонка?

— Мисс Мартин? — выдавила я.

— Ну да, да. Где она? Найдите ее… сию минуту.

— Хотите с ней поговорить?

— Поговорить? Нет. Я хочу знать, здесь ли она.

Я поняла. У нее мелькнула мысль, не с Меллиорой ли Джастин. Каким приятным и спокойным должно показаться общество Меллиоры после этой требовательной, страстной женщины. В тот момент я сообразила, что обстоятельства складываются опасные — не для меня, но все, что касалось Меллиоры, должно касаться и меня, ведь наши жизни так тесно переплелись. Я бы обдумала это, если б не последовавшие вскоре события, которые более касались меня лично.

Я спокойно сказала, что пойду посмотрю, нет ли где Меллиоры Я отвела свою госпожу обратно в ее комнату, заставила лечь в постель и оставила ее там.

Мне не понадобилось долго искать Меллиору: она была в саду с леди Сент-Ларнстон, которая собирала розы. Меллиора шла рядом с ней и несла корзину и ножницы. Мне были слышны властные распоряжения леди Сент-Ларнстон и кроткие ответы Меллиоры.

Так что я могла вернуться к моей госпоже и доложить, что Меллиора в саду со старой леди.

Джудит вроде стало полегче, но она была совершенно измождена. Я встревожилась, так как решила, что она заболевает. У нее болит голова, сказала она мне, и. мне пришлось массировать ей голову и втирать в виски одеколон. Я задернула шторы и вышла, чтоб она могла поспать, но, отдохнув не больше десяти минут, она вновь потребовала меня к себе.

Мне пришлось расчесывать ей щеткой волосы, что, как она говорила, ее успокаивает, и каждый раз, как внизу слышался какой-нибудь шум, она кидалась к окну, явно надеясь, что это вернулся Джастин.

Так долго продолжаться не могло. Рано или поздно что-нибудь должно было произойти и все изменить. Подобно тому, как сгущаются тучи перед бурен, — а потом буря неизбежно разразится. Я начала немного беспокоиться за Меллиору.

Вот с какими чувствами спустилась я в тот день в трапезную к ужину вместе с остальными слугами. Я была очень утомлена, потому что чувства Джудит в какой-то мере передались и мне, поэтому Меллиора занимала мои мысли почти полностью.

Едва мы уселись, мне стало ясно, что у миссис Роулт есть какая-то новость; но она, по обыкновению, оставляла самое вкусненькое под конец. Когда она ела, то всегда оставляла самые лучшие кусочки напоследок, и мне было забавно смотреть, как она с удовольствием поглядывает на них. Именно такой вид она сейчас имела.

Миссис Солт рассказывала низким монотонным голосом про своего мужа, но слушала ее на самом деле одна только Джейн. Долл все поправляла волосы, в которые она вплела новую голубую ленту, и шептала Дейзи, что эту ленту подарил ей Том Пенгастер. Хаггети, сопя мне в лицо, сказал:

— Кажись, у них там наверху неприятности, а, дорогуша?

— Неприятности? — переспросила я.

— Ну, у молодого хозяина с хозяйкой.

Миссис Роулт следила за нами, неодобрительно поджав губы Она внушала себе, что я завлекаю бедного мистера Хаггети; это устраивало ее больше, чем то, что было на самом деле. Она относилась к тем женщинам, которые всегда склонны верить тому, чему хочется. И наблюдая за нами, она слегка улыбалась, думая о той лакомой новости, которой она собиралась нас огорошить.

Я не ответила мистеру Хаггети, потому что мне не хотелось обсуждать Джудит и Джастина с прислугой на кухне.

— Ха, — продолжал Хаггети. — Она прискакала прямо как бешеная. Я ее видел.

— Что ж, — напыщенно вставила миссис Роулт, — вот тут-то сразу и видать, что деньги-то — это еще не все.

Хаггети благочестиво вздохнул.

— Нам тут всем, считай, повезло.

— Беда никого не обходит, — продолжала миссис Роулт, давая мне понять, какую новость она придерживает, — благородные они там или такие же, как мы.

— Истинную правду говорите, дорогуша, — вздохнул Хаггети.

Миссис Солт начала разрезать большой пирог, приготовленный ею утром, и миссис Роулт дала знак Дейзи наполнить кружки элем.

— Чую я, беды тут не миновать, — сказала миссис Солт. — А уж кому знать, что беда рядом, как не мне. Вот, помню…

Но миссис Роулт не собиралась позволить кухарке пускаться в воспоминания.

— Это, что называется, одностороннее чувство, а оно никому добра не приносит, уж я-то знаю.

Хаггети согласно кивнул и посмотрел своими глазками навыкате на миссис Роулт, не переставая наступать мне на ногу под столом.

— Но вот чего забывать нельзя, — продолжала миссис Роулт, которой всегда доставляло удовольствие выказывать большое знание в области отношений между полами, — мистер Джастин совсем не тот человек, чтобы дать себя в этакое втянуть.

— Вы хотите сказать, с другой женщиной, дорогуша? — спросил Хаггети.

— Именно это я и хочу сказать, мистер Хаггети. В том-то и беда, говорю я вам. Один жаром пышет, а другой словно изо льда. Будто ему и одной не надо, не говоря уж про двух.

— Буйная семейка, — вставил мистер Треланс. — У меня там брат работал, у Деррайзов-то.

— Мы все это знаем, — угомонила его миссис Роулт.

— Говорят, — взволнованно вставила Долл, — что когда в последний раз стояла полная луна…

— Довольно, Долл, — сказала миссис Роулт, которая не могла допустить, чтобы младшие слуги обсуждали господ, потому что это было дозволено только слугам, занимавшим более высокое положение.

— Помнится, я здесь видела как-то раньше, — мечтательно сказала миссис Треланс, — эту мисс Мартин… Тогда еще ее отец был жив. Хорошенькое было создание! Она слезала с лошадки, и мистер Джастин. помогал ей сойти… а я тут и говорю своему: «Глянь-ка на эту чудную картинку», а мой-то и говорит, что кабы дочка священника стала госпожой в аббатстве, так краше и милей ее нам никого не сыскать.

Миссис Роулт бросила на миссис Треланс свирепый взгляд.

— Ну, она тут теперь в компаньонках, а кто ж это слыхивал, чтоб компаньонки становились госпожами.

— Ну, она теперь и не может… он ведь женатый, — сказала миссис Солт. — Хотя мужчины все на один лад… — Она покачала головой, и за столом воцарилось молчание.

Миссис Роулт резко сказала:

— Мистер Джастин не какой-нибудь там вертопрах, миссис Солт. И нечего думать, что все мужчины похожи на вашего благоверного, потому что, смею вам сказать, это не так. — Она потихоньку улыбнулась и продолжала многообещающим голосом: — А что насчет неприятностей…

Мы все сидели молча и ждали, что она скажет дальше. Она подобралась к лакомому кусочку новостей; все наше внимание принадлежало ей, и она была готова.

— Ее светлость послала за мной нынче днем. Она велела мне проследить, чтоб комната кой для кого была готова. Не больно-то она выглядела довольной, скажу я вам. Жуткие неприятности. Как придет мистер Джастин, срочно послать его к ней. Проследите, сказала она, и как только войдет — сию минуту ко мне. Ну, я проследила и видела, как он пришел. Она была там внизу… миссис Джастин… вся в слезах, так и повисла на нем. Ох, милый… милый… да где ж ты был?..

За столом пробежал шепоток, но миссис Роулт уже не терпелось рассказать дальше.

— Я все это дело прекратила. Ее светлость желает вас видеть немедленно, мистер Джастин, говорю. Ее светлость велела, чтоб не медля ни секунды. Он вроде как даже обрадовался… лишь бы убраться от нее и этих ее «милый… милый», и пошел прямиком к ее светлости. Ну я-то знала, в чем дело, она ж мне сказала, не сказала только почему, но пока я прибиралась в коридоре возле комнаты ее светлости, я и услышала случайно, как она говорит: «Это из-за какой-то юбки. Такой позор. Слава Богу, что его отец ничего не понимает. Это бы его убило». Ну, говорю я себе, беда приходит что к благородным, что к таким, как мы, и так оно по правде и есть.

Она замолчала, поднесла к губам свою кружку с элем, выпила, облизала губы и победно нас оглядела.

— Мистер Джонни возвращается. Его отослали домой. Они не хотят, чтоб он там оставался, поскольку он опорочил себя с какой-то женщиной.

Я уставилась в тарелку; мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из них заметил, как на меня подействовали эти слова.


Присутствие в доме Джонни многое изменило для меня. Я понимала, что он намеревается стать моим любовником, и то, что он обнаружил меня в собственном доме в качестве прислуги, позабавило и обрадовало его.

В первый же день после возвращения он меня разыскал. Я сидела у себя в комнате и читала, когда он вошел. Я гневно встала, потому что он не попросил разрешения войти.

— Что за встреча, красотка, — сказал он, иронически кланяясь.

— Не будете ли вы так любезны стучаться, когда я вам понадоблюсь?

— Это так принято?

— Это то, чего я жду.

— И всегда-то вы ждете большего, чем получаете, мисс… Карлион.

— Меня зовут Керенса Карли.

— Мне этого никогда не забыть, хотя вы как-то раз и назвались Карлион. А ты красивая стала, дорогая моя.

— Что вам от меня угодно?

Издевательская улыбка.

— Все! — ответил он. — Все-все.

— Я камеристка вашей невестки.

— Знаю, знаю. Потому-то и приехал из Оксфорда. Новость дошла там до меня, знаешь ли.

— Насколько мне известно, вы возвратились домой совсем по другой причине.

— Ну конечно, тебе известно! Слуги вечно подслушивают под дверью. А тут, готов поклясться, порядком поужасались, когда получили сообщение.

— Я под дверями не подслушиваю. Но зная вас и зная, почему обычно отсылают обратно молодых людей…

— Какая ты стала знающая… Помнится, было время… Но к чему ворошить прошлое? Будущее обещает быть гораздо более интересным. Я весь в предвкушении нашего будущего, Керенса.

— Не вижу, что может быть у нас общего в будущем.

— Не видишь? Нет, тебе надо продолжить обучение.

— Мне довольно того, что есть.

— Никогда не довольствуйся тем, что есть, Керенса, дорогая моя. Это неразумно. Давай начнем твое обучение, не откладывая. Вот так…

Он готов был схватить меня, но я сердито отстранила его. Он пожал плечами.

— Надо сначала поухаживать? Но, Керенса, это такая напрасная трата времени Ты не думаешь, что мы уже и так много времени упустили понапрасну?

Я сердито сказала:

— Я тут работаю… к несчастью. Но это не значит, что я ваша служанка. Имейте это в виду… пожалуйста.

— Да что ты, Керенса, разве ты не знаешь, что все, чего я хочу, — это доставить тебе удовольствие?

— Ну, тогда все просто. Если вы будете держаться от меня подальше, я охотно буду держаться подальше от вас — и это доставит мне огромное удовольствие.

— Как сказано! С каким видом, каким тоном! Не ожидал от тебя такого, Керенса. Так я не получу даже поцелуя? Что ж, теперь я буду здесь… и ты тоже. Под одной крышей. Ну, разве не приятная мысль?..

Он ушел, но в глазах у него светилась угроза. Замка в двери моей комнаты не было, и я встревожилась.


На следующий день после обеда Джастин, Джонни и леди Сент-Ларнстон удалились в гостиную ее светлости, где состоялся долгий и серьезный разговор. Хаггети, который подавал им туда вино, рассказал нам на кухне, что мистера Джонни обсуждали со всех сторон и очень серьезно решали, что с ним будет дальше. Казалось, все были этим озабочены, кроме Джонни.

Я убирала одежду Джудит, когда она пришла. Она велела, чтобы я снова расчесывала ей щеткой волосы. Это ее успокаивало. По ее словам, у меня были просто волшебные пальцы. Я обнаружила у себя талант делать прически. Из всех обязанностей камеристки эта получалась у меня лучше всего. Я пробовала делать Джудит различные прически, а потом повторяла то же самое на своих волосах. Это ей очень нравилось, и поскольку она была щедра по натуре, то часто делала мне небольшие подарки и старалась меня порадовать, если не забывала, но обычно ее мысли были заняты лишь мужем.

В тот вечер, когда я, как обычно, стелила ей на ночь постель, она казалась чем-то довольной.

— Вы знаете о неприятностях с мистером Джонни, Керенса, — спросила она.

— Да, мадам. Я слышала о них.

Она пожала плечами.

— Неприятно. Но неизбежно. Он не такой, как… его брат.

— Да, мадам. Трудно найти двух более непохожих братьев.

Джудит улыбнулась; она казалась покойнее, чем когда бы то ни было. Я заплела ей волосы в косы и уложила их вокруг головы. В своем свободном пеньюаре она выглядела очень привлекательной.

Я сказала ей:

— Вы очень красивы сегодня, мадам, — потому что чувствовала необходимость подбодрить ее; может, после того, что услышала от прислуги за столом.

— Спасибо, Керенса, — сказала она.

Вскоре после этого она меня отпустила, сказав, что в этот вечер я ей больше не понадоблюсь.

Я прошла в комнату к Меллиоре; она сидела у окна и глядела на залитый лунным светом сад. Рядом на столике стоял поднос — символ ее одинокой жизни.

— В кои-то веки ты свободна, — сказала я.

— Ненадолго, — она поморщилась. — Через несколько минут мне надо идти сидеть с сэром Джастином.

— Они заставляют тебя слишком много работать.

— Ну, что же.

У нее был сияющий вид. Вид влюбленной женщины, подумалось мне. Ох, Меллиора, забеспокоилась я, боюсь, ты станешь очень уязвимой.

Она продолжила:

— Бедный сэр Джастин. Просто ужасно видеть его в таком угнетенном состоянии и думать, каким он был раньше. Мне вспоминается папа…

— Несправедливо, что тебе приходится помогать ухаживать и за этим стариком, — сказала я.

— Могло быть и хуже.

Да, подумалось мне. Тебя могли заставить работать как лошадь и в доме, где не было бы Джастина. Ты ведь это имела в виду?

И тут я спросила себя, какими же стали наши отношения с Меллиорой? Раньше я обязательно сказала бы ей вслух то, о чем сейчас подумала. Не то чтобы мы изменились. Просто сложившиеся опасные обстоятельства были слишком деликатны, слишком важны для Меллиоры, чтобы она захотела обсуждать их или посоветоваться, даже со мной.

— Да, — сказала я, переводя разговор на другое, — Джонни вернулся.

— Л… Джонни! Ну, этого можно было ожидать. Джонни всегда останется Джонни.

Ее тон был почти самодовольным. Как отличается от него Джастин, хотела она сказать. И я подумала о Джудит: та сказала почти то же самое. Две женщины — обе любящие одного и того же мужчину, глубоко и страстно; потому что хотя Меллиора была спокойной, а Джудит далеко не спокойной, обе были жертвами сильного чувства.

— Лучше б он не возвращался, — сказала я.

— Ты его боишься?

— Не то чтобы боюсь, но он может порядком досадить, Ну да ладно, обойдется. Я найду способ, как с ним управиться.

— Уверена, что найдешь.

Она отвернулась и поглядела в окно, и я поняла, что думает она не о нас с Джонни; все ее мысли заняты только Джастином, и так будет и впредь. Она настолько же поглощена любовью, насколько и Джудит; к счастью для Меллиоры, у нее был более уравновешенный характер.

Какая-то нить, связующая нас, ослабла, потому что чем сильнее становилось ее чувство к одному человеку, тем меньше времени оставалось в ее жизни для других.

Я спросила ее, нет ли каких вестей от Кима; она как будто очнулась, и несколько секунд казалось, что она никак не может вспомнить, кто это такой.

— От Кима… ах, нет. Он не станет писать. Он всегда говорил, что писака из него неважный, но в один прекрасный день он вернется.

— А ты и вправду думаешь, Ким приедет?

— Конечно. Он в этом не сомневался. Это было вроде обещания, а Ким всегда держит свои обещания.

Я почувствовала большую радость. Я представила, как он возвращается в Сент-Ларнстон и однажды входит в аббатство. Я услышала его голос: «Керенса, вы стали весьма очаровательной молодой леди». А когда он увидит, что Меллиора поглощена Джастином, он подружится со мной больше, чем с ней. Я была убеждена, что можно заставить жизнь идти так, как ты хочешь, но возможно ли привлечь к себе тех людей, которых ты хочешь? Надо спросить у бабушки.

Меллиора сказала, что ей пора идти к сэру Джастину; я вышла из ее комнаты и пошла к себе. Некоторое время я постояла у окна, думая о Киме и о том вечере, когда был бал. Потом подошла к зеркалу и зажгла свечи. Сильно ли я изменилась с того вечера? Я стала старше, мудрее, кое-чему научилась. Много прочитала. Я становилась достойной… Кима? Нет. Себя самой, какой решила стать.

Я вытащила шпильки из волос и, тряхнув головой, рассыпала волосы по плечам. Густые, роскошные, они были красивее, чем у Джудит. Я начала проворно поднимать их в валик. Где мой испанский гребень? Где моя мантилья? Я прикрепила их и стала перед зеркалом завороженная собственным отражением. «Нарцисс несчастный — поддразнила я себя. — Самовлюбленная дурочка».

Я подошла к окну. Там, за окном, был хоровод камней, который, похоже, никогда не выходил надолго у меня из головы. Я ведь обещала себе посетить их как-нибудь в лунную ночь. Так за чем же дело стало? Я свободна, Джонни, наверное, сидит взаперти с братом, и нет опасности, что он где-нибудь поблизости. Сейчас самое время.

Скоро я была там. Как волнующе они выглядели при лунном свете. Живые! Шесть девственниц! А я седьмая. Правда ли, что все произошло как в легенде? Действительно ли они танцевали здесь? Были ли они наказаны за дерзость и обращены в камень, оставшись стоять здесь на века! Как им повезло! Внезапная смерть лучше, чем долгая, Я подумала о седьмой — той, которую затащили в стену, которую оставили там умирать; и на мгновение мне стало грустно.

Шаги! Кто-то тихо присвистнул Я в ожидании прислонилась к камню, подсознательно зная, кто последовал сюда за мной.

— Так сегодня здесь и седьмая?

Я разозлилась на себя, что пришла Джонни все-таки увидел, как я вышла из дома В тот момент я его ненавидела.

Он шагнул в каменный хоровод и ухмыльнулся мне.

— Мисс Карлион собственной персоной! — вскричал он. — Испанская леди.

— Разве есть какая-то причина, почему я не должна укладывать волосы так, как мне хочется?

— Есть все причины для того, чтобы ты их именно так укладывала, потому что тебе это очень идет.

— Мне бы хотелось, чтобы вы перестали меня преследовать.

— Преследовать тебя? Л разве я не могу прийти к Девственницам, если мне так захотелось? Они же не только твои, верно?

— Ну, раз вы пришли посмотреть на Девственниц, я вас оставляю.

— Ни к чему спешить. Я предпочитаю седьмую всем остальным шести вместе взятым. Каменные дамы не в моем вкусе. Правда, седьмая заставляет меня поверить, что и она сотворена из того же неподатливого материала. Я собираюсь доказать ей, что это не так.

— Вы не в состоянии поверить, что я не желаю ваших ухаживаний?

— Совершенно не в состоянии.

— Значит, вы еще более самонадеянны, чем я думала.

— Я вам вот что скажу, моя испанская красавица. Ты бы никогда не отвергла моих ухаживаний в определенных обстоятельствах.

— Не понимаю вас.

— У тебя всегда было ужасно высокое мнение о себе. Если б я тебе сказал: «Керенса, ты выйдешь за меня замуж?» — ты бы тщательно рассмотрела мое предложение, и даю гарантию, тебе бы немного времени понадобилось, чтобы увидеть все его преимущества. Ты такая неприступная только потому, что думаешь, будто я обращаюсь с тобой, как с любой девчонкой из прислуги.

У меня перехватило дыхание, потому что я представила себе, как живу в аббатстве, о чем всегда мечтала и что казалось таким несбыточным. Но если я выйду за Джонни, моя мечта осуществится. Я внезапно осознала, что это единственно возможный путь. И почти тут же поняла, что он меня просто дразнит.

Я надменно произнесла:

— Не желаю слушать никаких ваших предложений.

Он рассмеялся.

— Только потому, что знаешь, что того, чего тебе хочется услышать, я-то как раз никогда не произнесу.

Я отвернулась, и он схватил меня за руку.

— Керенса… — начал он.

Джонни придвинул лицо вплотную к моему, и огонь желания в его глазах встревожил меня. Я постаралась скрыть свой страх и попробовала отдернуть руку, но он не отпускал меня; его ухмыляющееся лицо по-прежнему было рядом с моим.

— Я, — сказал он, — могу быть так же упрям, как и ты.

— Вы еще не знаете, как я могу быть упряма, когда речь идет о том, чтобы избавить себя от вас.

— Ну что ж, посмотрим, — сказал он.

Несмотря на все мои старания, я не смогла высвободиться. Он привлек меня к себе, и я почувствовала, как его зубы прижались к моим. Я стояла, стиснув губы и испытывая к нему в этот момент такую сильную ненависть, что нашла в ней даже некоторое удовольствие, И все же в это мгновение Джонни Сент-Ларнстон вызвал во мне никогда ранее не испытанное мной чувство. Я почувствовала желание. Возможно, думала я позже, оставшись одна и пытаясь проанализировать свои чувства, желание относилось скорее к дому, к другому положению в жизни, отличному от того, в котором я родилась, к исполнению мечты. Я так сильно хотела всего этого, что, возможно, всякий, кто мог помочь мне осуществить мою мечту, мог возбудить во мне и желание другого рода, а слова Джонни о женитьбе заронили в мою голову подобную мысль.

Но в одном я была твердо уверена: он не должен ни на мгновение догадаться, что вызывает у меня что-либо, кроме презрения и стремления избавиться от него.

Удерживаясь в некотором отдалении от него, я сказала:

— Поосторожнее! Я пожалуюсь, если вы будете пытаться меня преследовать, и, учитывая вашу репутацию, полагаю, мне поверят.

Я знала, что Джонни ощутил некоторую перемену в моих чувствах и ожидал, что я уступлю; усыпив таким образом его бдительность, я слегка оттолкнула его, как в прошлый раз, и освободилась. Потом повернулась и гордо зашагала к дому.

Придя в свою комнату, я посмотрелась в зеркало.

Может ли это быть, спрашивала я себя? Посчитает ля Джонни Сент-Ларнстон возможным жениться на мне? А если да, приму ли я предложение?

Меня била дрожь. От надежды? От страха? От радости? От отвращения?

Я точно не знала.


В мою комнату проникал лунный свет. Я рывком села в постели. Что-то разбудило меня.

Я в опасности. Какое-то внутреннее чувство говорило мне об этом, Я в ужасе вглядывалась в темноту, так как в комнате кто-то был. Я видела очертания какой-то фигуры, сидящей в кресле.

У меня вырвался сдавленный крик, потому что фигура зашевелилась. Я думала, я всегда думала, что в аббатстве живут привидения! Теперь я это знала наверняка.

Послышался тихий смех, и я поняла, что моим посетителем был Джонни, как мне следовало догадаться с самого начала.

— Вы, — вскричала я. — Как вы посмели!

Он присел на край кровати, глядя на меня.

— Я очень на многое могу осмелиться, Керенса, особенно когда это касается тебя.

— Лучше уходите… и немедленно.

— Да нет. Тебе не кажется, что мне лучше остаться?

Я вскочила с кровати. Он встал, но не подошел ко мне.

Просто стоял и смотрел на меня.

— Мне всегда хотелось узнать, как ты причесываешь волосы на ночь. Две длинные косы. Сама скромность. Хотя я бы предпочел видеть их распущенными.

— Если вы сейчас же не уйдете, я позову на помощь.

— На твоем месте, Керенса, я бы не стал этого делать.

— Вы — не я, и говорю вам, я закричу.

— Ну почему ты ведешь себя так неразумно?

— Ну почему вы ведете себя не как джентльмен?

— С тобой… которую вряд ли можно назвать леди?

— Я вас ненавижу, Джонни Сент-Ларнстон.

— Теперь ты говоришь как деревенская девчонка. Но уж лучше твоя ненависть, чем безразличие.

— У меня к вам нет никаких чувств… совершенно никаких.

— Ты не можешь понять правду. Ты знаешь, что ненавидишь меня и желаешь, чтобы я любил тебя, но чувствуешь, что леди, которой ты пытаешься стать, должна настаивать на браке, прежде чем доставить удовольствие любовнику.

Я подбежала к двери и распахнула ее.

— Даю вам десять секунд, Джонни Сент-Ларнстон. Если вы до той поры не окажетесь за дверью и попытаетесь прикоснуться ко мне, я закричу и разбужу вашего брата и его жену.

Он увидел, что я действительно сделаю, как сказала, и временно отступил. Он прошел мимо меня в коридор; в его глазах были гнев и злоба. Я ужаснулась, поняв, что он на самом деле думал, что в эту ночь я стану его любовницей.

Я вошла в комнату и захлопнула дверь. Дрожа, я прислонилась к ней. Ну как, спрашивала я себя, мне можно спокойно спать, зная, что он может войти ко мне в комнату в любое время ночи?

Я не могла вернуться в постель. Я подошла к окну и выглянула наружу. В лунном свете мне был виден газон и за ним луг с хороводом камней.

Некоторое время я постояла так. Я слышала, как часа пробили полночь. А потом я увидела Джонни. Он целенаправленно шел прочь от дома. Я стояла неподвижно, наблюдая, как он пересекает поле и направляется по дороге к поселку. Эта же дорога вела и в Ларнстон-Бартон. Каким-то подсознательным чувством я поняла, что Джонни, потери неудачу со мной, отправился к Хетти Пенгастер.


Я прокралась по коридору к комнате Меллиоры и тихо постучала в дверь. Ответа не было, и я вошла. Меллиора спала.

Я постояла несколько мгновений, глядя на нее. Какой красивой и невинной выглядела она, лежа здесь. И Меллиора беззащитна в этом доме, подумала я. Но Джастин никогда не явится в ее комнату без разрешения. Все равно Меллиора более уязвима, чем я.

— Меллиора, — прошептала я. — Не бойся. Это я… Керенса.

— Керенса! — Она вскочила в тревоге. — А что случилось?

— Уже все в порядке. Но я боюсь возвращаться к себе в комнату?

— Что ты имеешь в виду? Что-нибудь случилось?

— Ко мне приходил Джонни. Я не чувствую себя в безопасности, зная, что он может войти, когда захочет.

— Джонни! — презрительно сказала она.

Я кивнула.

— Он пытался меня соблазнить, и я его боюсь…

— Ах… Керенса!

— Не тревожься. Я хочу только побыть с тобой.

Она подвинулась, и я скользнула в кровать.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Это было ужасно.

— Ты думаешь… тебе надо уехать?

— Уехать? Из аббатства? А куда?

— Не знаю… куда-нибудь.

— Работать в каком-нибудь другом доме и быть на побегушках у кого-нибудь еще?

— Может, Керенса, так было бы лучше для нас обеих.

Впервые она призналась мне, что у нее тоже есть трудности, и я испугалась. В тот момент я была убеждена, что никогда не покину аббатства по своей воле.

— С Джонни я как-нибудь справлюсь, — сказала я.

— Но этот последний случай…

— Все поймут, кто виноват, если мне придется рассказать о нем.

— Ты такая сильная, Керенса!

— Мне всю жизнь приходилось самой заботиться о себе. У тебя хоть был отец, который о тебе заботился. За меня не беспокойся, Меллиора.

Она помолчала. Потом сказала:

— А может, для нас обеих, Керенса…

— Мы могли бы «жить подальше и похуже», — процитировала я.

Она коротко вздохнула, и я уловила ее облегчение.

— Где мы найдем работу для обеих сразу? — спросила она.

— Да, где?

— А в Сент-Ларнстоне, в конце концов, мы дома.

Мы немного помолчали. Потом я сказала:

— Можно, я поживу с тобой в комнате, пока он тут?

— Ты же знаешь, что можно.

— Ну, тогда, — сказала я, — мне-то бояться нечего.

Мы обе долго не могли уснуть.

Джудит, конечно, знала, что я сплю в комнате Меллиоры, и, когда я намекнула на причину, не стала возражать.

За последующие недели мы вновь сблизились с Меллиорой, потому что когда живешь с кем-то вместе, делишься и тайнами; наши отношения теперь больше напоминали те, что были у нас в доме священника, чем те, которые установились между нами в аббатстве, когда ее чувство к Джастину немного отдалило нас друг от друга.

За это время я получила письмо от Дэвида Киллигрю. Он писал, что все время думает обо мне; его мать сейчас хорошо себя чувствует, но с каждым днем становится все забывчивее; он очень занят, но не видит никакой надежды на получение прихода, что, подразумевал он, было обязательно, прежде чем просить меня выйти за него замуж. Я едва помнила, как он выглядит, и чувствовала себя виноватой, потому что у него все было так серьезно. Одно время я даже подумывала, не выйти ли за него замуж, так же, как сейчас, в глубине души, я подумывала, не выйти ли мне за Джонни Сент-Ларнстона.

Да что же я за женщина такая, спрашивала я себя, если готова склониться то к одному, то к другому, исходя из практических соображений?

Я пыталась найти себе оправдание. Я вынашивала мечту; и осуществление этой мечты было для меня самым главным в жизни. Я больше всего хотела добиться в жизни положения, при котором не страдала бы от унижений. Мне хотелось дать бабушке покой и достаток в преклонные годы, сделать из Джо доктора. Ирония заключалась в том, что Джонни, который, как я себя уверяла, мне ненавистен, был единственным, кто имел ключ ко всему этому. Он не хотел этот ключ отдавать; но, может, если его подтолкнуть посильнее…

Джонни наблюдал за мной, и в его глазах горел огонь. Он по-прежнему сильно желал меня, но ничего не предпринимал. Полагаю, он побывал в моей комнате и обнаружил, что она пуста. Догадываясь, где я, все же не смел войти в комнату к Меллиоре.

Я по-прежнему слышала громкий голос Джудит из покоев, которые она делила с Джастином, и знала, что она беспокоится все сильнее.

А Меллиора жила в состоянии счастливого возбуждения. Я полагала, что знаю почему, так как однажды увидела ее с Джастином из окна. Они встретились случайно и едва обменялись двумя словами, но я видела, как он глядел ей вслед, как она обернулась, а затем какое-то мгновение они стояли и смотрели друг на друга.

Эти двое выдали себя. Подозрения Джудит имели под собой некоторое основание.

Они любили друг друга и подтвердили это, если не словом, так взглядом.


Мы сидели за столом, когда послышалось звяканье колокольчика из комнаты сэра Джастина. Несколько секунд мы молча глядели друг на друга, потом Хаггети, а за ним и миссис Роулт заспешили наверх.

Все переглянулись, потому что колокольчик звонил, не переставая, пока они не добрались до его комнаты, и мы поняли, что это не обычный звонок.

Через несколько минут Хаггети вернулся в кухню. Полору надо немедля ехать за доктором Хилльярдом.

Он уехал, а мы сидели за столом, но есть не могли.

Миссис Солт скорбно проговорила:

— Это конец, вот увидите. И если хотите знать, то по-моему, счастливый исход.

Доктор Хилльярд, к счастью, оказался дома, и не прошло и получаса, как он приехал с Полором. Он пробыл в комнате сэра Джастина немалое время.

Напряженное ожидание охватило весь дом; все говорили шепотом, а когда уехал доктор Хилльярд, Хаггети сказал нам, что у сэра Джастина случился второй удар. Он пока еще жив, но, по мнению Хаггети, вряд ли протянет эту ночь.

Я поднялась наверх подготовить Джудит и нашла ее более спокойной, чем обычно; она сказала мне, что Джастин у отца, вся семья там.

— Этого можно было ожидать, мадам, — сказала я.

Она кивнула.

— Рано или поздно это должно было случиться.

— И это… конец, мадам?

— Кто может сказать? Пока он жив.

Вскоре, подумала я, она станет леди Сент-Ларнстон, а Джастин будет главой дома. Для меня ничего не изменится. А для Меллиоры? Наверное, Джастину неприятно смотреть, как его мать помыкает Меллиорой. Когда он станет сэром Джастином, сможет ли он для нее сделать что-нибудь? Выдаст ли он свои чувства?

Жизнь никогда не стоит на месте, подумала я. Небольшая перемена тут, небольшая перемена там… и то, что было безопасным и обычным, перестает быть таковым. Я подумала о Седьмой девственнице из легенды, проводившей время в молитвах неподалеку от того места, где я сейчас стояла, которая приняла обет и несомненно верила, что проживет остаток жизни в мире и безопасности. Потом она влюбилась и подчинилась зову любви; и результатом была медленная смерть в монастырской стене.

Доктор Хилльярд приходил дважды в день, и каждое утро мы думали, что сэр Джастин умрет до исхода дня. Но прошла неделя, а он все еще держался.

Меллиора непрерывно дежурила у него. Ее освободили от чтения и собирания цветов. Я вернулась в свою комнату, потому что Меллиора была все время нужна у постели больного, а находиться одной в ее комнате не имело смысла.

Она мало отдыхала за эти шесть дней, но, похоже, и не нуждалась в отдыхе. Она немного похудела, что, кстати, ей очень шло, и вся как-то светилась. Мне, которая знала ее так хорошо, было понятно, что сейчас она наслаждается сознанием того, что Джастин ее любит.

Может быть, подумала я, они смогут продолжать в том же духе всю жизнь. Их отношения будут идеальными, не отягощенными никакими физическими потребностями. Джастин никогда не станет сгорать от страсти, а Меллиора с готовностью подладится под его темперамент. Между ними всегда будет пламенный меч правил приличия и общепринятой морали.

Каким контрастом было то низменное влечение, которое испытывал ко мне Джонни, а возможно, и я к нему.


Сэр Джастин наконец умер, и с началом подготовки похорон атмосфера в доме разрядилась. Шторы на всех окнах были опущены; мы двигались по дому в мрачной полутьме. Но истинной печали не было, потому что никто не любил сэра Джастина, а его смерти ждали так долго.

Вопрос стоял просто: «Сэр Джастин умер. Да здравствует сэр Джастин». Слуги потихоньку перешли на новую форму обращения. Джудит стала «миледи», и, почти незаметно, вдовствующая леди Сент-Ларнстон слегка отодвинулась на задний план.

Все работавшие в доме носили на рукаве черные креповые повязки — «в знак уважения», сказала миссис Роулт. Среди прислуги собрали деньги, нас с Меллиорой тоже пригласили внести свою лепту, и было немало волнений, когда принесли венок с надписью «Распахнутся врата небесные», которую выбрала миссис Роулт.

Когда я осторожно спросила, неужели они думают, что сэр Джастин попадет на небеса, ведь, насколько я слышала, он не вел примерной жизни, ответом мне были испуганно-удивленные взгляды. Долл даже легонько взвизгнула, оглянувшись через плечо, наполовину уверенная, как она пояснила, что тень сэра Джастина войдет в кухню и поразит меня насмерть медным пестиком, который Дейзи принесла из моечной и забыла унести обратно.

Разве я не знаю, как опасно дурно говорить о мертвых? Разве я не знаю, что на умерших снисходит благодать? Неважно, что сэр Джастин брал девушек силой; неважно, что он отправлял мужчин, женщин и детей в тюрьму или на каторгу за столь невеликий грех, как нарушение границ его владений; теперь он умер, а значит стал святым.

Они меня раздражали, а духа сэра Джастина я не боялась. Но пытаться что-либо объяснять было бесполезно.

Участники похоронной процессии, облаченные в черное, выполнили свой долг; лошади в бархатных чепраках увезли свою священную ношу, и похороны закончились.

Я уже не боялась Джонни. Больше того, мне даже хотелось еще встретиться с ним. Пока сэр Джастин был так тяжко болен, я навестила бабушку и поговорила с ней о Джонни.

Она глубоко задумалась, а потом сказала:

— Раз он толковал о женитьбе, значит, уже подумывал об этом.

— Только, — ответила я, — как о чем-то совершенно невероятном.

Бабушка покачала головой и одобрительно посмотрела на меня.

— Знаешь, Керенса, — сказала она, — я готова поклясться, что если тебя одеть как надо и отвести туда, где тебя никто не знает, все посчитают тебя за леди.

Я знала, что это правда, потому что изо всех сил к тому стремилась. Это был первый и важный шаг.

— Бабушка, — сказала я, — он никогда не женится на мне. Его мать никогда не позволит. И брат тоже.

У меня сузились глаза, когда я подумала о Джастине, который теперь стал главой дома. У него была тайна — любовь к Меллиоре. Только тайна ли это? Разве прислуга уже не подозревает? Но все равно у него есть уязвимое место, и сможет ли он со своей тайной причинить мне вред?

— Это ты сейчас так думаешь, любушка. Но кто скажет, что там, в будущем? Кто б когда подумал, что ты будешь читать, писать и говорить как настоящая госпожа?

— Кто бы подумал, — повторила я. Потом схватила ее за руку: — Бабушка, — сказала я, — может, дашь мне какого-нибудь зелья…

Она отдернула руку и засмеялась, подтрунивая:

— А я-то думала, ты ученая! Ты что, забыла, как я говорила тебе? Ты сама делаешь свое будущее. Ты можешь получить, чего хочешь… если готова заплатить нужную цену за это. Каждый может сделать свое будущее. Но никогда не забывай, что придется платить, а цена порой бывает куда выше, чем ты рассчитывала, Керенса! — Она говорила очень серьезно. — Слушай, что говорю. И гляди, никогда не забывай.


Я лежала на кровати Меллиоры. Когда все в доме успокоится, я вернусь в свою комнату.

— Но разве ты хочешь этого, Керенса? — спрашивала меня Меллиора. — Ты чувствуешь себя в безопасности?

— От Джонни? — презрительно спросила я. — Не беспокойся на мой счет. Я знаю, как управляться с Джонни.

Она сложила руки за спиной и глядела в потолок. И вновь у нее появилось выражение лица, которое я иначе, как ликующим, назвать не могла.

— Меллиора, — произнесла я, — расскажи мне.

— Рассказать что?

— Что-то случилось, так ведь?

— Ты хорошо знаешь, что случилось. В доме смерть.

— Ну, вряд ли неожиданная.

— Смерть всегда грустна, неожиданная она или нет.

— Я бы не сказала, что ты грустишь.

— Да?..

Я видела, что признания готовы сорваться с ее губ. Ей хотелось рассказать, но это была не только ее тайна. А я решила, что она мне расскажет. Казалось, я слышу бабушкин голос: «Важно знать все…»

— Ты меня не обманешь, Меллиора. Что-то случилось.

Она повернулась ко мне, и я увидела, что она встревожена. Словно грациозная газель, заслышавшая шорох в кустах: ей хочется удовлетворить свое любопытство, однако она знает, что разумнее убежать.

Но Меллиора не собиралась убегать от меня.

— Мне кажется, — твердо продолжила я, — это имеет отношение к Джастину.

— Сэру Джастину, — тихо сказала она.

— Ну да, теперь он сэр Джастин и глава дома.

— Как он будет отличаться от отца! Народ его полюбит. Он будет добр и справедлив, ведь его имя и значит «справедливый».

Я сделала нетерпеливый жест. У меня не было желания выслушивать панегирик новому сэру Джастину.

— Он будет во всех отношениях само совершенство, — сказала я, — если не считать того, что он оказался достаточно глуп, чтобы жениться не на той женщине.

— Керенса, что ты говоришь?

— Ты прекрасно меня слышала, и я лишь сказала вслух то, что у тебя уже давно в мыслях, — а может, и у него.

— Ты не должна никому больше говорить об этом, Керенса.

— Как будто я собираюсь. Это между нами. Ты знаешь Меллиора, что я всегда буду на твоей стороне. Ты же мне близка… мы близки, как сестры… нет, ближе, потому что я никогда не забуду, что ты взяла меня с помоста для найма и сделала своей сестрой… в некотором роде ты сделала меня такой, какая я есть, Меллиора. Наша связь крепче даже, чем кровные узы.

Вдруг она повернулась и бросилась ко мне в объятия. Я крепко прижимала ее сотрясающееся от неслышных рыданий тело.

— Ты должна мне рассказать, — проговорила я. — Ты же знаешь, что мне не безразлично все, что происходит с тобой. Ты любишь Джастина… сэра Джастина. Это я поняла уже давно.

— Ну как можно не любить такого человека, Керенса?

— Да вот я, к счастью, прекрасно обошлась без этого. Всем же нельзя его любить. Про твое чувство я давно знала… а вот как он?

Она отодвинулась и подняла ко мне заплаканное лицо:

— Он любит меня, Керенса. Думаю, что всегда меня любил. Только не знал об этом… пока не стало слишком поздно.

— Он тебе это сказал?

— Он бы не сделал этого. Но мы оба сидели у кровати его отца. Было уже за полночь. В доме было так тихо, и настал момент, когда оказалось невозможно скрыть правду.

— Если он всегда любил тебя, почему же он женился на Джудит? — не могла не спросить я.

— Ну, видишь ли, Керенса, он всегда смотрел на меня как на ребенка. Ему казалось, что он гораздо старше, и, поскольку он впервые увидел меня, когда я была еще ребенком, он так обо мне все время и думал. А потом появилась Джудит.

— А, Джудит! Он ведь на ней женился, это же факт.

— Он не хотел, Керенса. Это было против его воли.

— Да что ж он за мужчина, если женится против воли?

— Ты не понимаешь. Он женился на ней, потому что он хороший и добрый.

Я пожала плечами; видно было, что она борется с собой, рассказывать мне или нет. Она не могла вынести моего невысказанного скептического отношения к Джастину и потому решилась.

— Его отец желал этого брака до того, как заболел, но Джастин отказался, потому что не хотел жениться, пока сам не полюбит. Отец пришел в ярость, между ними были безобразные сцены, и во время одной из них его и хватил первый удар. Джастин ужаснулся, ты понимаешь, потому что посчитал себя виноватым. А когда отец так заболел, он решил, что если сделать по его воле, то он быстро поправится. И он женился на Джудит. Вскоре он понял, какую ужасную ошибку совершил.

Я молчала. Думаю, что Джастин сказал ей правду. Они были два сапога пара, Меллиора и Джастин. Как восхитительно они подходили друг другу! Я подумала, что если бы она вышла замуж за Джастина, я могла бы оказаться тут в совсем ином качестве. Ох, ну почему Меллиора не вышла замуж за Джастина!

Я представила себе их — по обеим сторонам постели умирающего, который сыграл в их жизни такую роковую роль, — признания, сделанные шепотом, их тягу друг к другу.

— Меллиора, — сказала я, — что ты собираешься делать?

Она недоуменно распахнула глаза:

— Делать? Что же мы можем сделать? Ведь Джастин женат.

Я промолчала. Я понимала, что в данное время ей было достаточно знать, что он ее любит, но долго ли она — или он — будут довольствоваться этим?

Шторы на всех окнах были подняты. Я чувствовала, что все чуть-чуть изменилось. Ничто не будет теперь таким, как прежде. Старая леди Сент-Ларнстон, наполовину искренне, поговаривала о том, что уедет в Дауэр Хауз, но когда Джастин уговорил ее остаться в аббатстве, она с удовольствием согласилась.

Новый сэр Джастин. Новая леди Сент-Ларнстон. Но это всего лишь имена. Я видела, как Джастин провожает Меллиору взглядом, и поняла, что их признания изменили отношения между ними, как бы они ни были убеждены в обратном. Интересно, подумала я, как долго, по их мнению, можно скрывать свою тайну от таких, как миссис Роулт, Хаггети и миссис Солт.

Скоро в кухне начнутся новые сплетни. А может, уже начались. И сколько осталось до того, как узнает Джудит — это она-то, не спускающая глаз с мужа все время, пока он с ней! Она уже заподозрила, что его чувства к Меллиоре до опасного сильны.

Вся атмосфера была пронизана опасностью… напряжение и штиль в ожидании бедствия.

Но я была слишком поглощена своими заботами, потому что страсть Джонни ко мне все росла, и чем отчужденнее я держалась, тем настойчивее он становился. Он больше не делал попыток войти ко мне в спальню, но всякий раз, когда я выходила из дому, он оказывался рядом. Пытался ли он подольститься или вспыхивал от гнева, тема разговоров у него была всегда одна.

Снова и снова я повторяла ему, что он понапрасну тратит время; он говорил мне в ответ, что это я трачу наше время понапрасну.

— Если ты ждешь свадьбы, то тебе долго придется ждать, — сердито сказал он.

— Вы случайно угадали. Я жду свадьбы, но не с вами. Дэвид Киллигрю хочет на мне жениться, как только получит приход.

— Дэвид Киллигрю! Значит, ты собираешься стать женой священника! Вот так шуточка!

— У вас, разумеется, совершенно детское чувство юмора. В этом нет ничего смешного, уверяю вас. Это очень серьезно.

— Бедняга Киллигрю! — фыркнул он и ушел.

Но ему явно стало не по себе. Я поняла, что желание обладать мной не давало ему покоя.


Я навещала бабушку при любой возможности. Ничто не доставляло мне такого удовольствия, как растянуться «наверху» и разговаривать с ней, как в детстве. Я знала, что все, что происходит со мной, важно для нее так же, как и для меня, и она была единственным человеком на свете, с которым я могла быть совершенно откровенной.

Мы обсудили мою возможность выйти замуж за Дэвида Киллигрю. Бабушка на это только головой покачала.

— Для кого-то, любушка, это, может, и хорошо, во, бьюсь об заклад, ты затоскуешь.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что мой мужчина — Джонни Сент-Ларнстон?

— Выйдя за него, ты выйдешь замуж за свою мечту, Керенса.

— А разве это плохо?

— Только ты можешь сделать это плохим или хорошим, любушка.

— В таком случае, я и замужество с Дэвидом могу сделать плохим или хорошим?

Она кивнула.

Тогда я стала рассказывать ей про свою последнюю встречу с Джонни, а с этого перешла на рассказ о жизни в аббатстве. Я могла говорить об аббатстве бесконечно. Мне нравилось описывать его таким, каким я его вижу: старые винтовые лестницы и каменные ниши, где раньше жили монахини; меня больше интересовала старая часть аббатства, но я любила его все; и думая о браке с Дэвидом Киллигрю, я думала о том, что придется покинуть аббатство, а это было все равно что проститься с любимым.

— Ты влюблена в дом, — сказала бабушка. — Что ж, пожалуй, дом любить надежней, чем мужчину. Если уж он твой, так он твой, и можно не бояться, что он тебя предаст.


Джудит легла рано из-за головной боли и отпустила меня на ночь. Было девять часов вечера, и, поскольку мне ужасно хотелось повидать бабушку, я выскользнула из дома и направилась к ее домику.

Она сидела и курила свою трубку и как всегда была рада меня видеть. Я села рядом, и мы стали разговаривать. Я рассказала ей, что отношение Джонни ко мне вроде бы меняется и что я не могу его понять. Последнее время он был довольно холоден, и порой я думала, что он отказался от преследования, а порой он казался еще более настойчивым, чем обычно.

Бабушка зажгла две свечи, потому что уже сгустились сумерки, а я повернула разговор, как обычно, на сам дом, и вдруг вздрогнула от какого-то движения за окном. Я успела лишь увидеть, как быстро отшатнулась темная фигура. Кто-то заглядывал в окно!

— Бабушка, — закричала я. — Кто-то там есть, снаружи.

Бабушка встала, довольно медленно, потому что была уже не такой проворной, как раньше, и подошла к двери.

Она повернулась ко мне и отрицательно покачала головой.

— Никого тут нет.

— Но кто-то к нам заглядывал. — Я подошла к двери и вглядывалась в полумрак. — Кто здесь? — окликнула я.

Никакого ответа.

— Кто бы это мог быть? — спросила я. — Кто мог стоять там и наблюдать за нами? И интересно, сколько времени?

— Это, небось, кто-нибудь хотел поглядеть, одна я тут или нет, — нашла объяснение бабушка. — Вернутся… если, конечно, им сильно надо меня повидать.

Неприятное чувство, что за нами подсматривают, у меня так и осталось. Я никак не могла настроиться на разговор, и поскольку становилось уже поздно, я решила, что пора возвращаться в аббатство.

Пожелав бабушке доброй ночи, я ушла. Но все думала и думала о том, кто же это заглядывал в окно и не решился войти.


У меня не оказалось возможности повидать бабушку, прежде чем принять решение. Я сказала себе, что в каком-то смысле это даже хорошо, потому что решение должно быть мое. Я должна принять его с открытыми глазами, и вся ответственность за него будет на мне.

Джудит становилась утомительной. Мне открылись в ней новые грани характера, ранее не подмеченные мной. У нее был бурный нрав, который проявлялся тем сильнее, чем дольше его приходилось сдерживать. Я догадывалась, что в этом доме вскоре разразится буря. Джудит не будет долго терпеть присутствия в доме Меллиоры.

А когда уедет Меллиора… что станется со мной?

Но пока не это беспокоило меня. У Джудит был очередной приступ головной боли; мне пришлось расчесывать ей щеткой волосы, массировать ей голову. Порой я ненавидела запах ее одеколона. Он будет мне всегда напоминать о том, как я прислуживала этой издерганной женщине.

— До чего ж вы неловкая, Карли. — То, что она назвала меня по фамилии, было признаком раздражения. Она специально старалась сделать мне больно, потому что ей было больно самой. — Вы мне все волосы повыдергивали. От вас никакого толку, ну вовсе никакого. Я порой удивляюсь, зачем я вас держу. Если подумать, я ведь вас не нанимала. Вас мне подыскали. Да кто я в этом доме?..

Я попробовала ее, успокоить.

— Миледи, вам нездоровится. Может, вам лучше прилечь?

Я терпеть не могла называть ее «миледи». Если бы «миледи» стала Меллиора, я бы хвасталась дружбой с леди Сент-Ларнстон, но для меня она была бы Меллиора, а не «миледи».

Но Меллиоре никогда не стать леди Сент-Ларнстон, пока жива эта женщина.

— Не стойте, как идиотка. Расчесывайте. И не дергайте. Я же предупредила вас.

Она выхватила у меня щетку, да так, что щетина порезала мне кожу на пальце и из него пошла кровь. Я в смятении глядела на нее, а она швырнула щетку через всю комнату.

— Ах, как с вами жестоко обращаются! — В ее голосе звучала издевка. — И поделом вам!

Глаза у нее были совершенно бешеные. Я подумала: «Не будет ли через несколько лет наша леди Сент-Ларнстон ходить танцевать на болота в полнолуние?»

На них лежит проклятье, на этих Деррайзах — проклятье сумасшествия, наложенное тем чудовищем. И Джудит ожидала та же участь.

Горький гнев кипел во мне в тот вечер. Я всегда ненавидела тех, кто унижает меня, а Джудит меня унижала.

Вам бы лучше поостеречься, — сказала она мне.

Она непременно избавится от меня. Сама подберет себе камеристку. Она теперь леди Сент-Ларнстон, и теперь ей незачем сдерживать свои порывы.

Я предложила ей принять успокоительный порошок, из тех, что прописал ей доктор Хилльярд, и, к моему удивлению, она согласилась. Я дала ей лекарство, и его действие — через каких-нибудь десять минут — было очевидно. Гроза миновала; она послушно позволила мне уложить ее в постель.

Я вернулась к себе в комнату и, хотя было уже поздно, сделала испанскую прическу, надев гребень и мантилью. Это всегда меня успокаивало и вошло в привычку. С такой прической я вспомнила бал, и как я танцевала с Кимом, и как он мне сказал, что я очаровательна. А в глубине души я лелеяла мечту, что Ким вернется и увлечется мной. Каким-нибудь чудом он станет владельцем аббатства, и мы поженимся, и будем жить-поживать да добра наживать.


Когда я так сидела у окна, глядя в лунную ночь, мне вновь захотелось выйти к каменному хороводу, но я устала. Я взяла книгу, чтобы успокоиться за чтением, и прилегла на кровати, одетая, потому что мне хотелось оставить в полосах гребень; чтение всегда успокаивало меня; оно напоминало мне, какой длинный путь я прошла, напоминало, что я добилась того, что многие посчитали бы невозможным.

Я все читала и читала, и было уже за полночь, когда я услышала звук крадущихся шагов, направляющихся в мою комнату.

Я вскочила с кровати и задула свечи. Я стояла у двери, когда Джонни открыл ее и вошел.

Это был совсем другой Джонни. Я не знала, почему он изменился, знала только, что никогда его таким не видела. Он был спокоен, серьезен, и была в нем какая-то странная решимость.

— Что вам угодно? — строго спросила я.

Он поднял палец, предупреждая, чтобы я не шумела.

— Убирайтесь, или я закричу, — сказала я ему.

— Я хочу с тобой поговорить. Я должен поговорить с тобой.

— Не желаю с вами разговаривать.

— Ты должна выслушать. Подойди ко мне поближе.

— Не понимаю вас.

Он стоял со мной рядом, и вся его агрессивность исчезла — он был словно умоляющий ребенок. Это было так необычно для Джонни.

— Я на тебе женюсь, — сказал он.

— Что?!

— Я сказал, я на тебе женюсь.

— К чему вы клоните?

Он схватил меня за плечи и потряс.

— Ты знаешь, — сказал он. — Знаешь. Это цена, которую я готов заплатить. Говорю тебе, что женюсь.

— А ваша семья?

— Они поднимут адский шум. Но я говорю: к черту семью! Я женюсь на тебе. Обещаю.

— Не уверена, что я за вас выйду.

— Конечно, выйдешь! Это же то, чего ты ждала. Керенса, я серьезно… никогда не был серьезнее за всю свою жизнь. Я не хочу жениться. Не оберешься неприятностей. Но говорю, что женюсь на тебе.

— Это невозможно.

— Я еду в Плимут.

— Когда?

— Сегодня ночью… Хотя… уже утро. Значит, сегодня утром. Первым же поездом… Я уезжаю в пять. Ты едешь со мной?

— Почему такое поспешное решение?

— Ты сама знаешь. Чего притворяться?

— Я думаю, вы сошли с ума.

— Я тебя всегда хотел. А так это можно сделать. Ты едешь со мной?

— Я вам не верю.

— Мы должны доверять друг другу. Я женюсь на тебе. Я достану разрешение на брак до двадцати одного года. Клянусь!

— Откуда мне знать…

— Слушай. Мы должны быть вместе. Что сделано, то сделано. Я женюсь на тебе, Керенса.

— Мне нужно время подумать.

— Даю тебе срок до четырех утра. Будь готова. Мы уедем. Пойду соберу кое-какие вещи. Ты сделай то же самое. Потом возьмем двуколку до станции… как раз поспеем на поезд.

— Это сумасшествие, — сказала я.

Он привлек меня к себе, и я не могла понять, что было в его объятии; в нем смешались желание, страсть и, пожалуй, ненависть.

— Ты этого хочешь. Я этого хочу.

И он вышел.

Я села у окна. Я думала об унижении сегодняшнего вечера. Я думала, что сбывается моя мечта. Она может сбыться так, как я хотела.

Я не любила Джонни. Но его чувственность затрагивала во мне что-то. Мое предназначение — выйти замуж и рожать детей. Детей, которые будут носить фамилию Сент-Ларнстон.

Моя мечта становилась еще более смелой. У Джастина и Джудит не было детей. Я видела своего сына — юного сэра Джастина. А я — мать наследника аббатства!

Ради этого можно пойти на все. На брак с Джонни, на все.

Я села и написала письмо Меллиоре; и вложила еще одно, которое просила передать бабушке.

Я приняла решение!

И пятичасовым поездом уехала в Плимут.

Джонни сдержал слово, и вскоре я стала миссис Джон Сент-Ларнстон…


предыдущая глава | Седьмая девственница | cледующая глава