home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



4

Дни, последовавшие за нашим бегством из аббатства, до сих пор кажутся мне каким-то сном; и лишь спустя недели, когда я вернулась в аббатство уже как миссис Сент-Ларнстон и мне понадобились все силы, чтобы бороться за то место, какое я намеревалась занять, жизнь снова обрела реальность.

Я не испытывала страха в тот день, когда мы вернулись, — в душе моей вряд ли нашлось бы место для иного чувства, кроме триумфа. Страх испытывал Джонни — я начинала понимать, что вышла замуж за слабого человека.

Во время того путешествия в Плимут ранним утром я определила свои планы. Я была полна решимости не возвращаться в аббатство, пока не стану миссис Сент-Ларнстон, но вернуться в аббатство намеревалась непременно. Можно было не беспокоиться. Джонни не сделал никаких попыток нарушить обещание; по правде говоря, он, казалось, столь же жаждал этой церемонии, сколь и я, и даже готов был держаться на расстоянии, пока она не свершится. Потом у нас был медовый месяц в Плимутском отеле.

Свой медовый месяц с Джонни я и теперь не особенно люблю вспоминать. Наши отношения были построены исключительно на чувственности. Настоящей любви ни я к нему не испытывала, ни он ко мне. У него было, пожалуй, невольное восхищение моей настойчивостью; временами мне казалось, что он восхищается моей силой духа; но наши отношения были чисто физического свойства, чего в эти первые дни нам хватало в избытке, чтобы не задумываться слишком глубоко о том положении, в которое мы себя поставили.

Для меня это было свершением моей заветной мечты, а из всех моих мечтаний выросла новая, еще более честолюбивая мечта: я страстно желала ребенка, все мое тело требовало ребенка! Мальчика, который станет наследником Сент-Ларнстона, баронетом. В эти дни и ночи в плимутском отеле, когда казалось, что для меня и Джонни ничто не имеет значения в жизни, кроме нашей страсти, мое счастье было диким и озорным, потому что я чувствовала, как во мне растет какая-то сила. Я могла сделать свои мечты явью. Я непременно хотела зачать без промедления и не могла дождаться того дня, когда смогу держать на руках своего сына.

Я не сказала Джонни об этом; видя мою потребность в нем, равную его потребности во мне, он совершенно не так истолковал мою чувственность; но она разжигала его страсть, и он часто повторял мне, что доволен мной.

— Я ни о чем не жалею… ни о чем, — кричал он и смеялся, напоминая мне о моей былой холодности.

— Ты ведьма, Керенса, — сказал он мне. — Я всегда думал, что ты ведьма. Твоя бабушка ведьма, и ты тоже. Ты все время сходила по мне с ума, так же, как и я по тебе, а обращалась со мной так, словно меня терпеть не можешь. А как теперь насчет того священника, а?

— Не будь чересчур в себе уверен, Джонни, — предостерегла его я.

А он смеялся надо мной и любил меня, и я никогда не противилась, потому что говорила себе: «Может, сейчас будет зачат мой сын».

Джонни мог весь отдаться настоящему, совершенно не думая о будущем; позже я поняла, что именно эта черта была причиной всех его неприятностей. В те недели в Плимуте мы были молодоженами, поглощенными страстью друг к другу, и он совершенно не задумывался о нашем возвращении, пока не пришел день нашего отъезда в аббатство.

Джонни написал брату, сообщив ему, что мы возвращаемся, и попросил, чтобы он послал Полора на станцию нас встретить.

Никогда не забуду, как вышла из вагона. На мне был дорожный костюм из зеленого велюра, отороченный черной тесьмой, и шляпка подходящего по тону зеленого цвета с черными лентами. Джонни купил мне эту одежду и заявил, что в соответствующих нарядах, а уж он позаботится, чтоб они у меня были, я смогу затмить Джудит в два счета.

Похоже, что Джонни ненавидел свою семью, но я понимала, что это потому, что он их просто боится. Это так типично для Джонни — ненавидеть то, чего боишься. Он делал иногда какие-то намеки на наши отношения, которые меня озадачивали. Я вынудила его сделать этот шаг, говорил он мне, но он надеется, что в конце концов не пожалеет об этом. Мы понимаем друг друга. Мы будем держаться друг друга; мы ведь узнали, что необходимы друг другу, разве не так?

Полор вел себя сдержанно, приветствуя нас. Что, в самом деле, надо говорить женщине, которая еще вчера сидела за столом для прислуги и вдруг стала одной из хозяек в доме? Полор был в совершенной растерянности.

— Добрый день, мистер Джон, сэр. Добрый день… э-э… мэм.

— Добрый день, Полор. — Я задала тон. — Надеюсь, в аббатстве все хорошо?

Полор искоса взглянул на меня. Я представила себе, как он пересказывает события сегодня вечером за ужином; я будто слышала реплики миссис Роулт: «Ну надо же!» и миссис Солт: «Ах дорогуша, я давно уже не была так потрясена, с тех самых пор, как он однажды заявился ночью в таком состоянии…»

Но сплетни слуг за столом меня больше не занимали.

Мы затряслись по дороге, и вскоре стало видно аббатство, выглядевшее еще прекраснее, чем когда-либо: ведь теперь и я была среди его хозяев.

Когда мы подъехали к портику, Полор сказал, что старая леди Сент-Ларнстон велела, чтоб нас привели к ней, как только мы прибудем.

Джонни чувствовал себя немного напряженно, но я высоко держала голову. Я не боялась. Я была теперь миссис Сент-Ларнстон.

У старой леди находились сэр Джастин и Джудит; когда мы вошли, они изумленно взглянули на нас.

— Подойди сюда, Джонни, — строго сказала леди Сент-Ларнстон, и, когда Джонни шел через всю комнату к ее креслу, я была с ним рядом.

Ее трясло от негодования, и я могла вообразить, как она себя чувствовала, впервые услышав новость. Она на меня не смотрела, но я знала, что ей приходится бороться с собой, чтобы удержаться от этого. В своем новом наряде я чувствовала себя способной встретить их всех лицом к лицу.

— После всех тех неприятностей, что ты причинил, — продолжала она дрожащим голосом, — теперь еще и… это. Могу только порадоваться, что твой отец не дожил до этого дня.

— Мама, я… — начал Джонни.

Но она жестом руки заставила его замолчать.

— Никогда в жизни никто из нашей семьи не наносил такого позора имени Сент-Ларнстон.

Тут заговорила я.

— Здесь нет никакого позора, леди Сент-Ларнстон. Мы женаты. Я могу вам это доказать.

— Я надеялась, что это еще одна из твоих глупых выходок Джонни, — сказала она, игнорируя меня. — Но это еще хуже, чем я ожидала.

Сэр Джастин подошел и встал за спинкой кресла матери; положив ей руку на плечо, он сказал:

— Мама, что сделано, то сделано. С этим надо смириться. Керенса, я приветствую вас как нового члена нашей семьи.

В его лице не было никакой приветливости; я видела, что он в таком же ужасе от нашего брака, как и его мать. Но Джастин был человеком, который всегда выбирает мирный путь. Женившись на прислуге из материнского дома, Джонни вызвал скандал, а лучший способ погасить этот скандал — это сделать вид, что его не существует вовсе.

Я не была уверена, что мне такое отношение нравится больше, чем отношение леди Сент-Ларнстон.

Джудит пришла на помощь мужу.

— Ты прав, милый. Керенса теперь миссис Сент-Ларнстон.

Ее улыбка была более теплой. Все, чего она хотела в этой жизни, так это полного и безраздельного внимания к ней Джастина.

— Благодарю вас, — сказала я. — Мы немного устали после нашей поездки. Я бы хотела принять ванну с дороги. В поездах так грязно. И, Джонни, я бы выпила чаю.

Они все смотрели на меня в изумлении, и мне показалось, что я вызвала у старой леди Сент-Ларнстон невольное восхищение, и будучи в ярости из-за того, что Джонни на мне женился, она тем не менее не могла не восхищаться мной за то, что я заставила его это сделать.

— Я еще многое должна тебе сказать. — Леди Сент-Ларнстон растерянно смотрела на Джонни.

— Мы сможем поговорить попозже, — вставила я и улыбнулась своей свекрови. — Нам просто необходимо выпить чаю.

Я взяла Джонни под руку, и, поскольку все были совершенно ошеломлены, у меня хватило времени вывести его из комнаты, прежде чем они смогли что-либо ответить.

Мы прошли в его комнату, и я позвонила в колокольчик.

Джонни смотрел на меня с тем же выражением на лице, которое я видела у других членов семьи, но, прежде чем он успел сделать какое-нибудь замечание, появилась миссис Роулт. Подозреваю, что она была где-нибудь недалеко во время пашей семейной встречи.

— Добрый день, миссис Роулт, — сказала я. — Мы бы хотели, чтобы чай был подан немедленно.

Она на какой-то миг даже задохнулась, а потом сказала:

— Э-э… да… мэм.

Я представила себе, как она вернется в кухню, где все ее поджидают.

Джонни прислонился к двери, а потом разразился смехом.

— Ведьма! — вскричал он. — Я женился на ведьме.


Я жаждала повидать бабушку, но моя первая встреча была с Меллиорой.

Я прошла в ее комнату. Она меня ждала, но когда открылась дверь, Меллиора просто пристально взглянула на меня и что-то похожее на ужас мелькнуло в ее взгляде.

— Керенса! — вскрикнула она.

— Миссис Сент-Ларнстон, — напомнила я ей со смехом.

— Ты и вправду вышла замуж за Джонни?

— У меня есть свидетельство о браке; если хочешь, можешь на него взглянуть.

Я протянула левую руку, на которой было отлично видно гладкое золотое кольцо.

— Как ты могла!

— Неужели так трудно понять? Это все меняет. Больше никаких «Карли, сделайте то… сделайте се». Теперь я прихожусь своей бывшей госпоже невесткой. И ее светлости тоже. Подумай об этом. Бедная маленькая Керенса Карли, девчонка из деревни. Миссис Сент-Ларнстон, с вашего позволения.

— Керенса, порой ты меня пугаешь.

— Пугаю тебя? — Я посмотрела прямо ей в лицо. — За меня тебе не надо бояться. Я-то могу за себя постоять.

Она покраснела, потому что поняла мой намек на то, что она-то, пожалуй, не сможет.

Губы ее сжались, и она сказала:

— Похоже, что так. Ты больше не камеристка. Ах, Керенса, стоило ли оно того?

— Ну, будущее покажет, не так ли?

— Не понимаю.

— Да, ты не поймешь.

— Но я думала, ты его ненавидишь.

— Больше я его не ненавижу.

— Потому что он предложил тебе занять такое положение?

Оттенок сарказма в ее голосе возмутил меня.

— По крайней мере, — сказала я, — он был свободен, чтобы жениться на мне.

Я выскочила из комнаты, но через несколько минут вернулась. И застала Меллиору врасплох; она лежала на кровати, зарывшись лицом в подушки. Я бросилась к ней и легла рядом. Я не могла вынести мысли о том, что мы можем перестать быть подругами.

— Почти как раньше, — сказала я.

— Нет… совсем по-другому.

— Просто мы поменялись местами, вот и все. Когда я жила у вас в доме, ты обо мне заботилась. А теперь пришла моя очередь позаботиться о тебе.

— Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Поживем — увидим.

— Если бы ты хоть любила Джонни…

— Любовь бывает разная, Меллиора. Есть любовь… святая, а есть мирская.

— Керенса, ты говоришь так… фривольно.

— Ну, это не всегда так уж и плохо.

— Я тебе не верю. Что с тобой случилось, Керенса?

— Что с нами обеими случилось? — спросила я.

Потом мы молча лежали на кровати и обе думали, что же выйдет из ее любви к Джастину.


Я не могла дождаться, когда же увижу бабушку, и на следующий день приказала Полору отвезти меня к ее домику. Какое это было наслаждение — выйти из экипажа в моем зеленом с черным наряде. И велела Полору вернуться за мной через час.

Бабушка с беспокойством вглядывалась в мое лицо.

— Ну что, голубка? — только и спросила она.

— Я теперь миссис Сент-Ларнстон, бабушка.

— Что ж, значит, заполучила, чего хотела, а?

— Это только начало.

— Да? — сказала она, широко раскрыв глаза, но объяснить мои слова не попросила. Вместо этого она взяла меня за плечи и вгляделась в лицо.

— У тебя счастливый вид, — сказала она немного погодя.

Я бросилась к ней в объятия и крепко прижала к себе. Когда я отпустила ее, она отвернулась, и я поняла, что она не хочет, чтобы я увидела слезы на ее глазах. Я сняла накидку и шляпу и забралась «наверх», и лежала там, и разговаривала с ней, а она курила свою трубку.

Она была какой-то другой, часто погружалась в свои мысли, и мне казалось, что она не слышит всего, что я говорю. Я не возражала. Мне просто хотелось излить душу и выговориться, так как ни с кем другим я этого сделать не могла.

Скоро у меня будет ребенок. Я была уверена. Я хотела мальчика — он будет носить имя Сент-Ларнстон.

— Бабушка, если у Джастина не будет детей, мой сын унаследует аббатство. Он будет сэром, бабушка. Как тебе это нравится? Сэр Джастин Сент-Ларнстон — твой правнук.

Бабушка пристально смотрела в одну точку, куря трубку.

— У тебя всегда будет новая цель впереди, любушка, — сказала она наконец. — Может, так и надо жить. Может, то, как все поворотилось, и к лучшему. А ты любишь муженька-то своего?

— Люблю ли, бабушка? Он дал мне то, что я хотела. От него я получу то, чего хочу теперь. Я не забываю, что этого не могло произойти… без Джонни.

— И ты думаешь, этим можно заменить любовь, Керенса?

— Я люблю, бабушка.

— Любишь своего мужа, девочка?

— Люблю то, что есть сейчас, бабушка. Чего еще можно желать?

— Да уж большего нам требовать нельзя, иль не так? И кто мы такие есть, чтоб волноваться о средствах, когда в конце получаем все, что только пожелаем? Я бы умерла счастливой, Керенса, если б ты смогла и дальше держаться, как сейчас.

— Не говори о смерти, — потребовала я, и она рассмеялась.

— Не буду, не буду, красавица моя. Раз уж велит госпожа, которая теперь всем распоряжается.

И мы рассмеялись так, как только мы могли смеяться вместе; и я порадовалась, что бабушка теперь уже совсем другая, не такая, как сначала, когда я только приехала.


Как же мне нравилось мое новое положение! От смущения я не страдала. Я столько раз проигрывала эту роль в воображении, что полностью ее отрепетировала и достигла в ней совершенства. Я развлекала себя и Джонни, передразнивая те разговоры, которые, как я знала, шли сейчас на кухне. Я умела отдать распоряжение столь же хладнокровно, как и старая леди Сент-Ларнстон, и куда лучше, чем Джудит. С Джудит мы стали практически подругами. Порой я ее причесывала, потому что у нее больше не было камеристки, но ясно дала ей понять, что это с моей стороны сестринская услуга. По-моему, факт моего замужества порадовал ее, потому что она не переставала думать, что каждая женщина бегает только за Джастином. Таким образом, ей было приятно сознавать, что я соединена с Джонни брачными узами и теперь ей не опасна; хотя если бы не я, а Меллиора тайно обвенчалась с Джонни, Джудит была бы просто счастлива.

В моем обществе она становилась заметно спокойнее, и я была уверена, что скоро она начнет поверять мне свои тайны.

С молчаливого согласия Джудит я распорядилась, чтобы нам с Джонни подготовили новые смежные комнаты и переставили в наши покои мебель из других помещений дома. Слуги перешептывались за моей спиной, но я была к этому готова. Я знала, что вдовствующая леди Сент-Ларнстон говорит о «некоторых выскочках» и трагической женитьбе Джонни, но мне было на нее наплевать. Она стара и скоро не будет иметь никакого влияния. Я смотрела в будущее.

Я выжидала, жадно наблюдая, когда появятся первые признаки беременности. Я была уверена, что у меня скоро будет сын, а когда я смогу объявить, что жду ребенка, мое положение в этом доме изменится к лучшему. Больше всего старая леди Сент-Ларнстон хотела внуков и уже отчаялась получить их от Джудит.


Как-то я поехала к ветеринару проведать брата. Мне хотелось с ним поговорить, потому что я заставила Джонни пообещать, что мой брат будет учиться на доктора, и мне не терпелось сообщить Джо хорошую новость.

Дом мистера Поллента, когда-то казавшийся мне таким великолепным, теперь выглядел скромным, но это было уютное жилище у самой дороги, и большая часть земли была занята конюшнями, собачьими конурами и надворными постройками. На окнах висели чистые занавески из канифаса, и, слезая с экипажа, я увидела, что они колыхнулись, так что мне стало ясно, что мое появление не осталось незамеченным.

Одна из девочек Поллент вышла в холл встретить меня.

— Ах, проходите в приемную, прошу вас, — вскричала она, и я была уверена, что она только что поспешно надела чистое муслиновое платьице, в котором вышла меня встречать.

Я прошла за ней в приемную — другое название гостиной, — которой явно пользовались только в особых случаях. Это было мне приятно, и я села на предложенный мне стул, глянув на фарфоровых собачек на камине.

— Я приехала повидаться с Джо, — сказала я.

— Да-да, миссис Сент-Ларнстон. Я пойду скажу ему. Прошу меня извинить.

Я любезно улыбнулась, и она вышла. Я догадывалась, что история моего замужества была главной темой разговоров в округе и что к Джо стали относиться с большим почтением из-за его родства со мной. Я порадовалась: мне всегда доставляло удовольствие улучшить положение моей семьи.

Я разглядывала серебро и фарфор в угловом буфете и, оценив их стоимость, сказала себе, что Полленты если не богаты, то достаточно зажиточны; тут возвратилась мисс Поллент и сказала мне, что Джо просил проводить меня туда, где он работает, потому что он занят.

То, что Джо не разделял уважительного отношения Поллентов ко мне, слегка испортило мне настроение, но я не показала виду и позволила проводить себя в комнату, где и увидела, что он стоит у стола и смешивает какую-то жидкость в бутылочке.

Когда я подошла к нему и поцеловала его, он искренне обрадовался.

Он поднял бутылочку, показывая ее мне.

— Новая микстура, — пояснил он. — Мы с мистером Поллентом точно знаем, что заполучили кое-что новенькое, чего раньше тут не видали.

— Да? — сказала я. — У меня для тебя новости, Джо.

Он рассмеялся.

— Ну да, ты ж теперь миссис Сент-Ларнстон. Мы тут все слыхали, как ты сбежала в Плимут с мистером Джонни.

Я нахмурилась. Ему придется поучиться выражать свои мысли, как подобает джентльмену.

— Вот ведь, — продолжал он, — какая заварушка! И ты, и мистер Сент-Ларнстон, и Хетти Пенгастер — все исчезли в один и тот же день.

Я удивилась.

— Хетти Пенгастер!

— Ты чего, не слыхала? Такой был переполох, куда там! Пенгастеры все испереживались, а Сол Канди, тот прямо убивать был готов, право слово. Но… так все и обошлось. Долл считает, что она сбежала прямо в Лондон. Она вечно твердила, что ей туда страсть как хочется.

Я молчала, забыв на мгновение то, с чем приехала к Джо. Хетти Пенгастер! Как странно, что она выбрала тот же день и час, чтобы уйти из дома, что и мы с Джонни.

— Так она уехала в Лондон? — спросила я.

— Ну, вестей пока никто не получал, но так говорят. Был тут летом один парнишка из Лондона, и Долл говорит, что они вроде как столковались. Долл считает, что они все продумали, пока он был тут… хотя точно ей Хетти вроде как не говорила.

Я взглянула на Джо, и его довольство жизнью вызвало у меня раздражение.

— У меня для тебя замечательная новость, Джо, — сказала я ему.

Он взглянул на меня, и я продолжила:

— Теперь все будет по-другому. Тебе больше нет необходимости кому-то подчиняться.

Он поднял брови и стал похож на дурачка.

— Я всегда хотела что-нибудь сделать для тебя, Джо, а теперь мое положение позволяет это. Я могу помочь тебе стать доктором. Ты можешь сегодня же сообщить об этом мистеру Полленту. Нужно будет очень многому научиться, и я собираюсь завтра зайти к доктору Хилльярду посоветоваться. А потом…

— Не пойму, про что ты тут толкуешь, Керенса, — сказал он, и лицо его стало медленно краснеть.

— Я же теперь ношу фамилию Сент-Ларнстон, Джо. Ты понимаешь, что это значит?

Джо поставил бутылочку, которую держал в руке, и захромал к одной из полок, взял там склянку с какой-то жидкостью и начал ее рассеянно взбалтывать. Я расчувствовалась, глядя на него, и вспомнила ту ночь, когда мы с Кимом вытащили его из капкана, и ощутила острое желание увидеть Кима.

— Не вижу, какая мне-то разница от этого, — сказал он. — Я-то собираюсь остаться тут с мистером Поллентом. Тут и есть мое место.

— Ветеринаром? Ты же мог бы стать врачом!

— Мое место тут, — повторил он.

— Но ты выучишься, Джо. Ты можешь стать настоящим врачом.

— Не могу. Я ветеринар, и тут мое…

— Твое место, — нетерпеливо закончила я. — Ах, Джо, неужели тебе не хочется двигаться дальше?

Он посмотрел на меня, и глаза у него были холодными, как никогда.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое, вот что, — сказал он.

— Но, Джо…

Он захромал ко мне и, приблизившись вплотную, сказал:

— С тобой, Керенса, беда в том, что ты хочешь быть словно Бог. Ты хочешь, чтоб мы все плясали под твою дудку. Ну так вот: я этого делать не буду, понимаешь? Я останусь тут с мистером Поллентом. Мое место тут.

— Ты глупец, Джо Карли, — сказала я ему.

— Ну, это твое мнение, но если я глупец, что ж, значит, я хочу быть глупцом.

Я разозлилась. Вот оно, мое первое настоящее препятствие. Я так хорошо знала, чего хочу. Миссис Сент-Ларнстон из аббатства; ее сын, наследник титула; ее брат, местный врач; ее бабушка, что проживает в… ну, скажем, Дауэр Хауз. Я хотела, чтобы сбылась каждая деталь моей мечты. А Джо, который всегда был таким покорным, противостоит мне.

Я сердито повернулась и, резко распахнув дверь, почти упала на одну из девочек Поллентов, которая совершенно очевидно подслушивала у замочной скважины. Я сделала вид, что ее не вижу, и она вбежала в комнату.

Я услышала, как она спросила:

— Ах, Джо, ты ведь не уедешь, ведь нет, Джо?

Я подождала, когда Джо ответил:

— Нет, Эсси. Ты же знаешь, что я никуда не уеду. Мое место тут, с тобой и с работой.

Тогда я с отвращением заспешила прочь.


Прошло два месяца моего замужества, и я уже точно знала, что жду ребенка.

Впервые заподозрив это, я никому не сказала, кроме бабушки; только убедившись окончательно, я поделилась новостью с другими.

Триумф превзошел все мои ожидания.

Первой, кому следовало сообщить об этом в аббатстве, была моя свекровь. Я прошла к ее комнате и постучала в дверь. Она была одна и не слишком обрадовалась, что ее потревожили.

— Я сейчас занята и не могу вас принять, — сказала она.

До сих пор она ни разу не обратилась ко мне по имени.

— Я хотела, чтобы вы первой услышали эту новость, — ответила я сдержанно. — Если вы этого не желаете, то для меня неважно, если вы останетесь в неведении.

— Что за новость? — спросила она.

— Могу я присесть? — спросила я.

Она кивнула, не слишком любезно.

— У меня будет ребенок, — сказала я.

Она опустила взгляд, но я успела заметить в нем волнение.

— Это, несомненно, и послужило причиной брака.

Я встала.

— Если вы намереваетесь оскорбить меня, я предпочитаю уйти после того, как скажу вам, что ваше предположение неверно. Рождение моего сына послужит тому доказательством, а я полагаю, что вы хотите доказательств, прежде чем поверить мне. Сожалею, что сочла правильным уведомить вас первой. Это было глупо с моей стороны.

Я надменно пошла прочь из комнаты, и, когда закрывала дверь, мне показалось, что я услышала ее шепот: «Керенса». Я пошла в покои, которые занимали мы с Джонни. Пойду повидаю бабушку и успокою в ее обществе свое уязвленное самолюбие. Но когда я надевала накидку, раздался стук в дверь.

В дверях стояла миссис Роулт.

— Ее светлость говорят, что они были бы рады, если бы вы к ним пришли… мэм.

— Я собиралась уходить, — ответила я. — Поколебавшись, я пожала плечами: — Ну, хорошо. Я загляну, когда буду спускаться. Благодарю вас, миссис Роулт.

Хорошо зная миссис Роулт, я видела, что у нее с губ готовы сорваться слова: «Ну и вид! Словно такой родилась!».

Я снова открыла дверь в гостиную леди Сент-Ларнстон и стала там, ожидая.

— Керенса, — сказала она, и голос ее был теплым, — войдите.

Я подошла к ней и остановилась в ожидании.

— Садитесь, прошу вас.

Я села на краешек кресла, показывая ей своим поведением, что ее одобрение для меня мало что значит.

— Я рада этой новости, — сказала она.

Я не смогла скрыть охватившего меня удовлетворения.

— Я хочу этого… больше всего на свете, — ответила я — Я хочу сына.

В этот момент наши отношения изменились. Ее огорчало что сын женился на мне, но я была молодой и сильной, меня можно было даже представлять в свете, и только соседи (низшие слои) будут помнить, откуда я. После двух месяцев замужества я уже зачала ребенка — ее внука. А от Джудит все это время ничего. Старая леди Сент-Ларнстон была женщиной, имевшей в жизни почта все, что хотела Она должно быть, быстро примирилась с невоздержанностью мужа Возможно, она считала, что таковы потребности джентльмена, и пока ее власть в доме оставалась абсолютной ее это устраивало. Я не могла представить себе какова была ее замужняя жизнь, но я знала, что в ней было это качество, какая-то любовь к власти, желание, управлять жизнью, как своей, так и окружающих, которые, чувствовала и в себе; и поскольку мы распознали это друг в друге, мы стали фактически союзниками.

— Я этому рада — повторила она, — Вы должны беречь себя.

— Я собираюсь сделать всё, чтобы родился здоровый мальчик.

Она рассмеялась.

— Не будьте слишком уверены, что родится мальчик. Если это девочка, мы примем ее с радостью. Вы молоды, мальчики еще появятся.

— Я очень хочу мальчика, — горячо сказала я.

Она кивнула.

— Будем надеяться, что это мальчик. Завтра я сама покажу вам детские комнаты. Давно не было малышей в аббатстве. Но сегодня я немного утомлена, а мне хотелось бы показать вам их самой.

— Значит, завтра, — сказала я.

Наши глаза встретились. Это была победа. Гордая старая женщина, еще недавно считавшая катастрофой женитьбу Джонни, теперь быстро примирилась с невесткой, в которой почувствовала родственную душу.

Сын для Сент-Ларнстона! Вот чего мы обе хотели больше всего на свете, и в моей власти было дать ей это, более того, похоже, что лишь в моей.

Когда женщина в положении, с ней происходит перемена. Часто для нее не существует ничего кроме ребенка, который, как она знает, растет в ней с каждой неделей. Она чувствует, как он меняется, как развивается его маленькое тельце.

Я жила в ожидании того дня, когда родится мой ребенок.

Я стала спокойной, довольной; характер у меня стал мягче; часто доктор Хилльярд заставал меня с Меллиорой в саду среди роз, за шитьем какой-нибудь маленькой вещицы, потому что я просила ее помочь мне с приданым для новорожденного.

Леди Сент-Ларнстон мне ни в чем не препятствовала. Никону нельзя было мне перечить. Если мне нужна была Меллиора, я ее получала. Меня надо было баловать и лелеять. Я была главным лицом в доме.

Иногда ситуация казалась мне такой комичной, что меня разбирал беззвучный смех. Я была счастлива. Я говорила себе, что никогда в жизни не была так счастлива.

Джонни? Он был мне безразличен. Да и он чувствовал себя по-другому, потому что, кажется, впервые в жизни заслужил одобрение семьи. Он зачал ребенка — сделал то, чего не сумел Джастин.

Когда мы с ним оставались одни, он посмеивался над Джастином.

— Он был всегда такой безупречный. Я страдал из-за Джастина всю свою жизнь. Очень раздражает, когда у тебя братец — святой. Но существует одна вещь, которую, очевидно, грешники делают лучше, чем святые!

Он рассмеялся и обнял меня. Я оттолкнула его, сказав, чтоб он был поосторожнее и не забывал о ребенке.

Джонни растянулся на нашей кровати, положив руку под голову и с восхищением наблюдая за мной.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — сказал он. — Никто не разубедит меня, что я женился на ведьме.

— Ну, так помни об этом, — предупредила я. — Не обидь ее, а то она тебя заколдует.

— Да и так уж заколдовала. Меня… и всех в доме, включая и нашу дорогую мамочку. Керенса, ведьма ты этакая, как это тебе удалось?

Я похлопала себя по вздувшемуся животу.

— Своей способностью незамедлительно понести ребенка.

— Нет, ты скажи мне, ты ездишь верхом на метле и вместе со своей бабушкой наколдовываешь плодовитость?

— Неважно, что я делаю, — ответила я. — Важен результат.

Он вскочил и поцеловал меня. Я оттолкнула его. Джонни меня больше не интересовал.


Мы с Меллиорой сидели и шили под деревьями.

Она выглядела такой хорошенькой, когда, слегка склонив головку, следила за крошечными шажками иголки. Мои мысли унеслись к тем дням, когда я подглядывала, как она сидит в саду священника со своей мисс Келлоу. Как: мы поменялись местами! Я помнила и то, что я ей многим обязана.

Дорогая Меллиора, которой я буду благодарна до конца своей жизни.

Как мне хотелось, чтобы она была так же счастлива, как я. Но даже при мысли об этом я чувствовала, как страх сжимает мне сердце. Счастье для Меллиоры означало брак с Джастином. Но как могла она выйти за него, когда у Джастина была жена? Только если Джудит умрет, Меллиора могла выйти за Джастина; а если она за него выйдет, если у них будут дети… сыновья… ее сыновья получат приоритет наследования перед моими!

Мой сын — мистер Сент-Ларнстон; сын Меллиоры — сэр Джастин.

Это немыслимо. Но для тревоги не было никаких причин. Меллиора никогда не выйдет замуж за Джастина, а какое-то подсознательное чувство подсказывало мне, что Джудит бесплодна.


Мне хотелось, чтобы время шло быстрее; я успокоюсь, только когда буду держать на руках сына. Временами меня охватывал страх, что ребенок будет девочкой. Я бы очень хотела иметь дочку, девочку, жизнью которой я смогу управлять, как бабушка управляла моей; но моя мечта не сбудется полностью, пока у меня не будет сына. Мой сын, мой собственный сын должен быть владельцем аббатства, я должна дать ему это, и во всех последующих поколениях Сент-Ларнстонов будет течь моя кровь.

Так что мне необходим сын.

Бабушка, опытная в таких вещах, верила, что так и будет; то, как я ношу ребенка, говорит, что это мальчик, сказала она мне. По мере того как проходили месяцы, она становилась все уверенней, и мое счастье все росло.

Я едва замечала, что происходит вокруг меня; мне не приходило в голову, что моя счастливая судьба может оказать воздействие на столь близкого мне человека, как Меллиора. Даже когда она сказала: «Кто бы поверил, что с тобой может такое произойти, когда ты стояла на помосте для найма в Трелинкете!» — я не поняла, что она думает: «Если такое могло произойти с тобой, почему же не может чудесным образом измениться и моя жизнь?»

Но за те месяцы, пока развивался мой ребенок, росла и любовь между Джастином и Меллиорой. Сама их чистота делала их чувство еще более явным, и никому не было известно об этом лучше, чем Джудит.

После моего замужества она не стала нанимать себе другую камеристку. Кое-какую работу для нее делала Долл, а я часто приходила причесать ей волосы в особых случаях. Однажды, когда они с Джастином должны были пойти на обед к Хэмфиллам, я, как и обещала, пришла в ее комнату уложить ей волосы.

Я тихо постучала в дверь. Но ответа не было, и я открыла дверь и позвала:

— Джудит, вы здесь?

Опять никто не ответил, и тут я ее увидела: она лежала на кровати на спине, глядя в потолок.

— Джудит, — сказала я.

Она по-прежнему не отвечала, и на секунду-другую мне показалось, что она мертва, и первой мыслью, пришедшей мне в голову, было: теперь Джастин будет свободен и женится на Меллиоре. У них будет сын, и он получит предпочтительное право наследования в ущерб моему сыну.

Теперь у меня тоже была всепоглощающая цель: моя сын!

Я подошла к кровати и услышала тяжелый вздох. Я увидела, что глаза у нее открыты.

Она что-то проворчала, и я, подойдя поближе, наклонилась над ней. Я увидела, что у нее мокрые щеки.

— Ах, Керенса, — пробормотала она.

— Что случилось?

Она покачала головой.

— Вы плачете?

— А почему бы мне не плакать?

— Что-нибудь не так?

— Что-нибудь всегда не так.

— Джудит, скажите мне, что случилось.

— Я ему безразлична, — пробормотала она чуть слышно, и я поняла, что она едва ли замечает меня; она разговаривала сама с собой. — С тех пор, как она приехала, стало хуже. Что ж он думает, я не вижу? Это же ясно, ведь правда? Они томятся друг по другу. Они бы стали любовниками… только они такие хорошие. Как мне противны хорошие! Только… если б они стали любовниками, я бы ее убила. Да, убила бы. Вот так бы взяла и… Она такая кроткая и мягкая, так ведь? Такая тихая безобидная маленькая леди. Ее так жаль. Для нее настали трудные времена. Ее отец умер, и ей, бедняжке, пришлось идти в жестокий мир и зарабатывать себе на жизнь. Бедная Меллиора! Такая тяжелая жизнь! Ей так нужна защита. Я бы ее защитила.

Я сказала:

— Тише, Джудит. Кто-нибудь услышит.

— Кто это? — спросила она.

— Это Керенса… пришла уложить вам волосы, как обещала. Вы забыли?

— Керенса, — она рассмеялась. — Камеристка, которая подарит нам наследника. Еще одно обстоятельство против меня, разве не понятно? Даже Керенса, деревенская девчонка, может подарить Сент-Ларнстону наследника, а я бесплодна. Бесплодная смоковница. Вот кто такая Джудит. А это наша дорогая Керенса. Мы должны заботиться о Керенсе. Керенса не боится сквозняка? Не забывайте, в каком она положении. Забавно, правда? Несколько месяцев назад она была Карли… была тут из милости. А теперь она святая; будущая мать святого наследника Сент-Ларнстона.

— Джудит, — настойчиво повторила я. — Что произошло? Что случилось?

А когда я наклонилась к ней, я поняла, в чем дело, потому что почувствовала запах алкоголя.

Джудит… пьяная! Она хочет утопить свое горе в бутыли с виски!

— Вы пили, Джудит, — сказала я укоризненно.

— Ну и что?

— Это глупо.

— А вы кто такая, скажите на милость?

— Ваша невестка, Керенса, ваш друг.

— Мой друг! Вы друг ей. А никто из ее друзей мне не друг. Керенса, святая мать! С тех пор, как вы с Джонни поженились, стало еще хуже.

— Вы не забыли, что вы обедаете у Хэмфиллов — вы и Джастин?

— Пусть ее берет. Он бы не прочь.

— Вы ведете себя глупо. Я сейчас прикажу подать черного кофе. Возьмите себя в руки, Джудит. Вы едете к Хэмфиллам с Джастином. Он будет через час, и если он увидит вас такой, то почувствует к вам отвращение.

— Он и так уже почувствовал.

— Так не усугубляйте это чувство.

— У него отвращение к моей любви. Он холодный, Керенса. Почему, я люблю холодного мужчину?

— Этого я вам сказать не могу, но если вы хотите, чтоб он от вас отвернулся, то сейчас вы все делаете совершенно правильно.

Она стиснула мою руку.

— Ах, Керенса, не давайте ему отвернуться… не давайте.

Она начала тихо плакать, и я сказала:

— Вам нужно помочь. Но вы должны делать, как я вам скажу. Я закажу себе кофе и принесу его вам. Нехорошо, если слуги увидят вас в таком состоянии. Они и так достаточно болтают. Я скоро вернусь; и сделаем так, чтобы вы были готовы к тому времени, как вам ехать к Хэмфиллам.

— Ненавижу Хэмфиллов… дурацкие Хэмфиллы.

— Ну, тогда притворитесь, что они вам нравятся. Чтобы угодить Джастину.

— Есть только один способ ему угодить. Если бы я могла иметь ребенка, Керенса… если бы я только могла иметь ребенка.

— Может, и сможете, — сказала я, всем своим существом надеясь, что этого никогда не произойдет.

— Он такой холодный, Керенса.

— Ну так подогрейте его. Только если вы будете напиваться, у вас ничего не получится. Уж это можно наверняка сказать. А теперь полежите здесь, пока я не вернусь.

Она кивнула.

— Вы мой друг, Керенса, — сказала она. — Вы обещали мне это.

Я прошла к себе в комнату, позвонила. Пришла Долл.

— Принеси мне, пожалуйста, кофе, Долл. Побыстрее, — велела я.

— Кофе… э-э, мэм?

— Я сказала, кофе, Долл. Мне что-то захотелось. Тут она удалилась, и я представила себе, как они обсуждают мои причуды на кухне. Что ж, беременным полагается иметь причуды.

Она вернулась с чашкой кофе и оставила его у меня в комнате. Когда она ушла, я поспешила к Джудит. К несчастью, когда я входила к ней, в коридоре вдруг показалась миссис Роулт.

Если они заподозрили, зачем мне понадобился кофе, стало быть, они уже знают, что Джудит пьет. Очень похоже, что так; ведь не мог же Хаггети не заметить, что она берет виски из запасов аббатства. Рано или поздно ему придется сказать Джастину, хотя бы для того, чтобы отвести подозрения от себя. Похоже, правда, что она начала пить не так уж давно, В таком случае ее, вероятно, еще можно остановить.

Наливая кофе и заставляя Джудит выпить его, я все спрашивала себя, как много знают слуги о нашей жизни? Разве мы можем хоть что-нибудь от них утаить?


Май в том году был теплым, ласковым, как и подобает, думала я, для вступления моего ребенка в этот мир. Живая изгородь пламенела цветами, и все кругом было в цвету.

Роды у меня были нелегкие, но я стоически приветствовала терзающую меня боль. Приветствовала, потому что она означала, что скоро родится мой ребенок.

Доктор Хилльярд и акушерка были у моей постели, а весь дом, казалось, напряженно ждал первого крика ребенка.

Я помню свои мысли о том, что вряд ли мучения замурованной в стену монашки были сильнее моих. Но в моих страданиях были радость и надежда. Как они отличались от ее мучений, которые были болью поражения, тогда как мои были муками славы и величия.

И наконец он прозвучал, долгожданный крик ребенка.

Я увидела свою свекровь с моим младенцем на руках; она плакала, эта гордая женщина. Я видела, как блестят слезы у нее на щеках, и испугалась. Вдруг мой ребенок — калека, урод или мертв.

Но это были слезы гордости и радости; она подошла к моей кровати, и я услышала ее голос, первым сообщивший мне радостную весть:

— Мальчик, Керенса, прекрасный здоровый мальчик.


Все будет как надо, думала я. Достаточно мне только задумать что-нибудь, и мои мечты становятся реальностью. Я — Керенса Сент-Ларнстон, и я родила сына. Другого ребенка мужского пола в этой семье нет. Он — наследник Сент-Ларнстона.

Но в мелочах я могла и не преуспеть.

Я лежала в постели, с распущенными по плечам волосами, в белой кружевной кофте с зелеными лентами, которую подарила моя свекровь.

Малютка лежал в своей колыбельке, и она склонилась к нему с таким мягким любящим лицом, как будто это была другая женщина.

— Нам надо подумать об имени для него, Керенса.

Я сказала:

— Мне хотелось бы назвать его Джастин.

Она повернулась ко мне с некоторым удивлением.

— Но об этом и речи быть не может.

— Почему? Мне так нравится имя Джастин.

— Если у Джастина будет сын, он будет Джастином. Мы должны оставить это имя для него.

— У Джастина… сын?

— Я каждый вечер молюсь о том, чтобы Джастину и Джудит было ниспослано то же благословение, что и вам с Джонни.

Я заставила себя улыбнуться.

— Ну конечно. Я просто думала, что в семье должен быть Джастин.

— Конечно, должен. Но это будет сын старшего сына.

— Они уже довольно долго женаты.

— Да, но у них впереди еще годы. Я надеюсь увидеть полный дом детей, прежде чем умру.

Я была разочарована. Но потом успокоила себя тем, что имя не так уж важно.

— А какое другое имя есть у вас на примете? — спросила она.

Я задумалась. Я была настолько уверена, что мой сын будет Джастином, что других имен не придумывала.

Она наблюдала за мной, и, зная, что она женщина проницательная, я не хотела, чтобы ей стал понятен ход моих мыслей.

У меня само собой вырвалось:

— Карлион!

— Карлион? — повторила она.

Едва успев это произнести, я поняла, что вот то самое имя, которое я хотела бы дать своему сыну, если уж нельзя назвать его Джастином. Карлион. Для меня оно было символично. Я видела, как впервые всхожу по ступенькам замка в своем красном бархатном платье. Тогда впервые ко мне пришла полная уверенность, что мечты могут сбываться.

— Хорошее имя, — сказала я. — Мне нравится.

Она повторила, пробуя его на слух.

— Да, — сказала она. — Мне тоже нравится. Карлион Джон — второе имя по отцу. Ну, как?

Джон по отцу, Карлион по матери. Да, раз уж он не может быть Джастином, то вот кем он должен быть.

Я стала другой женщиной. Впервые в жизни я любила кого-то больше, чем себя. Единственное на свете, что имело значение, — это мой сын. Я часто находила оправдание своим неблаговидным поступкам, говоря себе: это для Карлиона. Я не переставала уверять себя, что совершить грех ради того, кого любишь, совсем не то же самое, что совершить грех ради себя. И все же в глубине души я понимала, что слава Карлиона — это моя слава; что моя любовь к нему столь сильна, потому что он — часть меня, плоть от плоти моей, как говорится.

Он был красивым ребенком, крупным для своего возраста, и единственное, что он унаследовал от меня, — огромные темные глаза; но в них было то выражение безмятежного спокойствия, которого у меня не бывало никогда. А почему бы, спрашивала я себя, ему и не быть безмятежно спокойным когда у него есть такая мать, как я, которая всегда будет бороться за него? Он был спокойным ребенком: лежал себе в кроватке, принимая преклонение всей семьи как нечто принадлежащее ему по праву. Он был просто счастлив, что его любят. Карлион любил всех, и все любили Карлиона, но я уверяла себя, что на его милом личике появляется выражение особого удовольствия, когда его беру на руки я.

Леди Сент-Ларнстон думала о том, чтобы нанять для него няню. Она перечислила нескольких подходящих девушек из деревни, но я их всех отвергла. У меня появилось чувство вины из-за моего нелепого страха, что с Джудит может случиться что-нибудь такое, что позволит Джастину жениться на Меллиоре. Я не хотела, чтобы это случилось. Я хотела, чтобы Джудит жила и оставалась бесплодной женой Джастина, потому что лишь тогда мой сын может стать сэром Карлионом и унаследовать аббатство. Передо мной вставала картина того кошмара, которым будет жизнь Меллиоры, но я отбрасывала прочь чувство вины. Разве вопрос не стоял о выборе между подругой и сыном, и какая же мать не предпочтет своего сына подруге, пусть даже и очень близкой?

В то же время мне хотелось помочь Меллиоре, и я придумала, как это сделать.

— Я не хочу, чтобы у него был деревенский выговор, — сказала я своей свекрови.

— Но у нас у всех были няни из деревенских девушек, — напомнила она мне.

— Я хочу для Карлиона все самое лучшее.

— Дорогая моя Керенса, мы все этого хотим.

— Я думала о Меллиоре Мартин.

Заметив удивление, возникающее на лице моей свекрови, я поспешила продолжить:

— Она настоящая леди. Она его любит, и, по-моему, у нее хорошо получится с детьми. Она сможет его учить, когда он станет постарше, сможет быть его воспитательницей.

Она прикидывала, какие неудобства возникнут от того, что она отпустит Меллиору. Ей будет ее не хватать, и тем не менее она видела здравый смысл в моих словах. Трудно будет найти ему такую няню, как кроткая дочь священника.

В тот день я открыла для себя, что властная стирая леди готова идти на жертвы ради внука.

Я прошла в комнату к Меллиоре; она была очень утомлена после изнурительного дня с леди Сент-Ларнстон. Она лежала на кровати, и мне подумалось, что она выглядит словно подснежник, которому уже давно не хватает влаги.

Бедная Меллиора, жизнь становилась слишком трудной для нее.

Я присела на краешек кровати и пристально рассматривала ее.

— Трудный день? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Я сейчас вернусь, — сказала я ей, пошла в свою комнату и вернулась с одеколоном, которым пользовалась во время беременности и которым научилась у Джудит успокаивать головную боль.

Я потерла Меллиоре виски ваткой, смоченной в одеколоне.

— Какая роскошь, когда за тобой ухаживают! — пробормотала она.

— Бедная Меллиора! Моя свекровь просто тиран. Но в будущем твоя жизнь станет полегче.

Она широко раскрыла свои прелестные голубые глаза, в которых явственно проступала печаль.

— У тебя будет новая работа, новый наниматель.

Она вскочила, и в глазах у нее появился страх. Я подумала: «Не волнуйся. Никто тебя не разлучит с Джастином, не бойся». А черт, который сидел во мне, нашептывал: «Нет, пока ты здесь и пока у вас с Джастином безнадежная любовь, Джастин еще менее расположен выносить общество жены. А чем менее он к этому расположен, тем меньше вероятность, что появится ребенок, который оттеснит моего Карлиона на задний план».

Когда ко мне приходили такие мысли, мне всегда хотелось быть особенно доброй к Меллиоре, так что я быстро сказала:

— Твоим нанимателем буду я, Меллиора. Ты станешь воспитательницей Карлиона.

Мы бросились друг к другу в объятия, и несколько мгновений мы были словно две прежние молоденькие девушки из дома священника.

— Ты ему будешь как тетя, — сказала я. — Ни о чем другом не может быть и речи. Ведь мы же с тобой сестры?

Мы немного помолчали, и она сказала:

— Иногда жизнь просто внушает мне трепет, Керенса. Ты видишь, как в нашей жизни все взаимосвязано?

— Да, — ответила я. — Это уж точно.

— Сначала я помогла тебе… теперь ты мне.

— Нас связывают невидимые нити, Меллиора. Никто и никогда их не разорвет. Мы не смогли бы, даже если бы и попытались.

— Мы никогда не будем пытаться, — заверила она меня. — Керенса, когда я узнала, что у мамы будет ребенок, я молилась о сестре. Я горячо молилась, не просто на ночь, но и весь день, все время, пока бодрствовала! Вся моя жизнь была молитвой. Я создала сестру в воображении, и ее имя было Керенса. Она была такой, как ты… сильнее меня, всегда готовая мне помочь, хотя временами я помогала ей. Тебе не кажется, что Господь пожалел о том, что забрал у меня сестру и поэтому Он послал мне тебя?

— Да, — сказала я, — думаю, нам было предназначено быть вместе.

— Значит, ты веришь, как и я. Ты всегда говорила, что если ты чего-то хочешь, то молись об этом, живи для этого, и оно придет.

— Бабушка говорит, что придет, но существует столько непонятных нам сил. Может быть, твоя мечта исполнится, но тебе придется за это платить… Может быть, ты получишь сестру, но она окажется не такой, как ты надеялась…

Она рассмеялась, напомнив собой прежнюю Меллиору, не страдавшую от унижения, которому такая властная женщина, как моя свекровь, не могла не подвергать тех, кого считала в своей власти.

— Да полно тебе, Керенса, — сказала она, — я хорошо знаю о твоих недостатках.

Я рассмеялась вместе с ней и подумала: «Нет, Меллиорa, ты не знаешь. Ты удивилась бы, сумей ты заглянуть в мою черную душу. Черную? Может, и не совсем так. Но не сверкающую чистотой. С оттенком серого».

Я преисполнилась решимости облегчить жизнь Меллиоры.


Какие перемены принес Карлион в аббатство! Не осталось ни одного из нас, кого бы не затронуло его присутствие. Даже Джонни растерял отчасти свой цинизм и стал гордым родителем. Для меня, разумеется, мой ребенок был смыслом всей моей жизни. Меллиора впервые за долгое время почувствовала себя более свободной. Она была предана малышу, и временами я боялась, что он может полюбить ее так же сильно, как и меня. Леди Сент-Ларнстон заметно смягчалась при виде внука, а слуги его обожали — я знала, что когда он гуляет в саду, они все под каким-нибудь предлогом выходили к нему. По-моему, он был в доме единственным, кто не подвергался критике с их стороны.

Но все же один человек, а может быть двое, не так радовались его появлению. Он был вечным упреком для Джудит и, подозреваю, для Джастина тоже. Я видела, как Джастин с завистью смотрел на моего сына и могла прочесть его мысли; что касается Джудит, то она своих мыслей и не пыталась скрыть. Неукротимое волнение все время жило в ее груди, словно она вопрошала судьбу: «Ну почему я не могу иметь ребенка?»

Как ни странно, она стала поверять свои мысли и чувства мне. Почему она выбрала меня, не могу себе представить; может быть, она чувствовала, что я понимаю ее лучше, чем кто-либо еще в доме.

Иногда я приходила к ней. Я умела разговорить ее, но меня эго волновало, а ее успокаивало. Я все время помнила бабушкины слова, что разумно знать как можно больше, потому что каждая крупица знания может в какой-нибудь момент оказаться нужной.

Я изображала сочувствие, поощряла к доверию, а когда ее мозг был затуманен виски, она говорила тем более охотно. Каждый день она совершала верховые прогулки в одиночестве. Ее целью, как я знала, было приобрести виски в близлежащих гостиницах. Она прекрасно понимала опасность использования домашних запасов.

Когда Джастин обнаружил в буфете пустые бутылки, он ужаснулся ее тайному пьянству.

Сначала она пришла в восторг.

— Он так рассердился, я редко видела его таким сердитым. Ему должно быть небезразлично, правда, Керенса, раз он так разозлился? Он сказал, что я подорву свое здоровье. Ты знаешь, что он сделал? Он унес все напитки прочь, чтобы я не подрывала свое здоровье.

Но восторг длился недолго. К тому времени стало понятным, насколько она привыкла рассчитывать на виски. Однажды я вошла к ней в комнату и застала ее плачущей над письмом.

— Я пишу Джастину, — сказала она.

Я заглянула ей через плечо и прочла: «Мой милый, что я сделала, что ты так со мной обращаешься? Иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь. Почему ты предпочитаешь эту девочку с глупеньким кротким лицом и детскими голубыми глазами? Что она может дать тебе такого, чего я не могу…»

Я сказала:

— Ты не собираешься посылать это Джастину?

— А почему? Почему мне его не послать?

— Ты видишься с ним ежедневно. Зачем тебе понадобилось ему писать?

— Он избегает меня. У нас теперь раздельные комнаты. Ты не знала? Это потому, что я ему надоела. Он предпочитает меня забыть. Многое изменилось с тех пор, как ты была моей камеристкой, Керенса. Умница Керенса! Хотела бы я научиться управлять своей жизнью так, как ты это делаешь. Ты же не особенно страдаешь по Джонни, да? А он по тебе страдает. Как странно! Все словно наоборот. Два брата и их жены…

Она начала неудержимо смеяться, и я предостерегающе сказала:

— Слуги услышат.

— Они далеко отсюда, на кухне.

— Они везде, — ответила я.

— Ну и что они узнают? Что он мной пренебрегает? Что он хочет дочку священника? Они и так это знают.

— Тише!

— Почему?

— Джудит, ты сама не своя.

— Я так хочу выпить, просто умираю. Он забрал у меня единственное мое утешение, Керенса. Почему у меня не должно быть утешения? У него есть свое. Куда, ты думаешь, пошли они с этой девчонкой, Керенса?..

— Ты глупо себя ведешь. Ты это все себе навоображала. Они оба слишком… — я помолчала и добавила: — Слишком хорошо знают принятые правила поведения, чтобы не переступать порога дружеских отношений.

— Дружеских! — усмехнулась она. — В ожидании момента, когда они смогут стать любовниками. О чем они разговаривают, когда они вместе, Керенса? О тех днях, когда меня тут больше не будет?

— Ты слишком нервничаешь.

— Если б я смогла выпить рюмочку, мне бы стало лучше. Керенса, помоги мне. Купи для меня немного виски… Принеси мне. Пожалуйста, Керенса, ты даже не знаешь, как мне нужно выпить.

— Джудит, я не могу этого сделать.

— Значит, ты мне не поможешь. Никто не поможет мне… Нет… — Она замолчала и медленно улыбнулась.

Ей явно пришла в голову какая-то мысль, но я узнала, в чем дело, только через несколько дней.

Это произошло, когда она съездила верхом в свой прежний дом и вернулась вместе с Фанни Понтон. Фанни была у Деррайзов нянюшкой, а когда в детской для нее больше не стало дела, выполняла там другую работу.

Фанни должна была стать новой камеристкой Джудит.


Внезапно дела Джудит и Джастина стали мне неинтересны. Заболел мой сын. Как-то утром я нагнулась над его колыбелью и увидела, что у него жар. Я пришла в ужас и тут же послала за доктором Хилльярдом.

У Карлиона корь, сказал мне доктор, но причин для беспокойства нет. Это обычное заболевание у детей.

Нет причин для беспокойства! Я была вне себя от тревоги.

Я сидела с ним круглые сутки; никому другому не позволяла я за ним ухаживать.

— Это бывает у всех детей, — увещевал меня Джонни. Я бросила на него презрительный взгляд. Это же мой сын, он не такой, как другие дети. Я не могла вынести мысли о том, что он может подвергнуться хоть малейшему риску.

Моя свекровь была со мной чрезвычайно нежна.

— Так вы измучаете себя, дорогая. Доктор Хилльярд заверил меня, это просто обычная детская болезнь и что у нашего дорогого Карлиона она протекает в мягкой форме. Отдохните немного, я клятвенно вам обещаю, что сама присмотрю за ним, пока выбудете отдыхать.

Но я не отходила от него. Я боялась, что другие не обеспечат ему такого ухода, как я. Я сидела у его кроватки, и передо мной мелькало видение его смерти — маленький гробик, который несут в фамильный склеп Сент-Ларнстонов.

Пришел Джонни посидеть со мной.

— Знаешь, что? — сказал он. — Тебе надо еще детей. Тогда ты не будешь сосредоточивать все свои тревоги на одном. Что ты скажешь о полудюжине сынишек и дочурок? Ты создана быть матерью. С тобой прямо что-то произошло после родов, Керенса.

— Не говори дерзостей, — велела я.

Но когда Карлиону стало лучше и я смогла поразмыслить на трезвую голову, мне подумалось о большой семье и тех грядущих годах, когда я буду величавой старой леди в аббатстве, и со мной будут не только Карлион и его дети, но и другие… мои дети, мои внуки! А я буду для них тем, чем была для меня бабушка Би.

Моя мечта обретала новые очертания.

Джонни дал мне возможность заглянуть в будущее, которое мне показалось неплохим.

Осложнений от болезни у Карлиона не было, и вскоре он стал прежним. Теперь он уже ходил и разговаривал. Мне доставляло огромную радость смотреть на него.

Мы с Джонни незаметно перешли на новые отношения. Почти такие же, как в первые дни нашего брака. Между нами возникла столь же сильная страсть, как и тогда. С моей стороны она питалась горячим желанием осуществить мечту, а его тянуло к женщине, которая, как ему казалось, была ведьмой.

Карлион играл с деревянным обручем, подталкивая его палочкой перед собой в саду среди роз. Когда я пришла в сад, Меллиора сидела на скамейке неподалеку от стены, где нашли Девственницу, и шила.

Карлиону исполнилось уже почти два года. Он был крупный для своего возраста мальчик, редко капризничал и всегда был рад поиграть сам, хотя мог играть с каждым, кто к нему присоединится. Меня часто поражало, что такой мужчина, как Джонни, и такая женщина, как я, смогли произвести на свет подобного ребенка.

Мне к тому времени был двадцать один год, и у меня было чувство, что я жила в аббатстве всю жизнь.

Леди Сент-Ларнстон заметно состарилась: она страдала ревматизмом, из-за которого ей приходилось проводить много времени в своей комнате, и она наняла другую компаньонку вместо Меллиоры, потому что больше у нее не было обширной переписки и слушать чтение вслух ей тоже больше не хотелось. Ей хотелось почаще отдыхать, но иногда Меллиора или я сидели с ней. Меллиора порой ей читала, а когда это делала я, она всегда прерывала меня, и мы начинали беседовать, чаще всего о Карлионе.

Это означало, что я становлюсь хозяйкой в доме, и слуги это поняли; лишь иногда видела я, как мелькнет у кого-нибудь из них на лице выражение, говорившее мне, что они помнят времена, когда я была одной из них.

Джудит мне совсем не мешала. Порой она проводила целые дни у себя в комнате вдвоем со своей горничной — с «этой Фанни из Деррайза», как прозвали ее слуги.

Бабушка чувствовала себя не так хорошо, как бы мне хотелось, но теперь я не беспокоилась о ней, как раньше. Я вынашивала план поселить ее в маленьком домике неподалеку от аббатства со служанкой, которая будет за ней присматривать. Но с ней я свой план еще не обсуждала, так как знала, что в настоящий момент она не слишком хорошо к этому отнесется.

Джо обручился с Эсси Поллент, и мистер Поллент собирался сделать его своим партнером в день их свадьбы. Меня задевала радость бабушки, что так все сложилось. Она сказала: «Оба моих малыша хорошо пристроены». Я не понимала, как можно сравнивать достижения Джо с моим положением, и по-прежнему чувствовала постоянное раздражение, что он не стал учиться на врача.

Мое желание иметь еще детей пока еще не воплотилось в жизнь, но бабушка заверила меня, что это вполне нормально, потому что между родами должно пройти года два или три, для моего здоровья это полезней.

У меня впереди еще вся жизнь. Так что я была вполне довольна. У меня прекрасный сын, и с каждым проходящим месяцем я становилась все более и более уверена, что у Джудит никогда не будет ребенка. Значит, Карлион наследует титул и аббатство, а я в один прекрасный день стану почетной старой леди в аббатстве.

Таково было положение дел в то утро, когда я присоединилась к Меллиоре и Карлиону в розарии.

Я присела рядом с Меллиорой и на несколько секунд погрузилась в созерцание своего сына. Он сразу же заметил мой приход в сад и остановился мне помахать; потом затопал вслед за своим обручем, поднял его, послал вперед и бросил на меня взгляд — смотрю ли я? Это было еще одно из тех мгновений, которое мне хотелось остановить и сохранить навсегда, — мгновение чистого счастья, а когда становишься старше, понимаешь, что счастья — полного и ничем не замутненного счастья — отпущены только мгновения. Их следует уметь узнавать и полностью насладиться ими, потому что даже в самой счастливой жизни радость не всегда бывает полной.

Тут я заметила, что Меллиоре не по себе, и ощущение сразу ушло, потому что к радости примешалось предчувствие неприятного.

— О чем ты думаешь? — спросила я. Она помедлила, потом сказала:

— О Джудит, Керенса.

О Джудит! Ну, конечно же, о Джудит. Джудит была облаком, закрывающим солнце. Джудит стояла ей поперек дороги, словно колосс, не дающий плыть по реке любви и умиротворения.

Я кивнула.

— Ты же знаешь, что она слишком много пьет.

— Я знаю, что она не прочь приложиться к бутылке, но думаю, что Джастину об этом известно, и он не даст ей слишком напиваться.

— Она все равно пьет слишком много, несмотря на… Джастина.

Даже то, как она произнесла его имя, говорило о многом. Небольшая пауза; приглушенное благоговение. Ох, Меллиора, подумала я, ты выдаешь себя сотнями различных способов.

— Да?.. — спросила я.

— Вчера я проходила мимо ее комнаты, дверь была открыта, и мне показалось, что я услышала, как она стонет. Я вошла. Она лежала поперек кровати пьяная до беспамятства. Это было ужасно, Керенса. Меня она не узнала. Она лежала с отсутствующим взглядом, бормоча и постанывая. Я не могла разобрать, что она бормочет. Я так встревожилась, что пошла искать Фанни. Фанни была в своей комнате… в той, где — когда-то жила ты. Лежала на кровати и не встала, когда я вошла. Я сказала ей: «По-моему, вы нужны леди Сент-Ларнстон. Она, кажется, больна». А она лежит себе и смотрит на меня с такой ужасной ухмылкой: «Разве, мисс Мартин?» Я продолжала: «Я услышала, как она стонет, и вошла посмотреть. Прошу вас, сделайте для нее что-нибудь». Она рассмеялась. «С ее светлостью все в порядке, мисс Мартин». А потом: «Я не знала, что ее светлость вас так интересует». Это было ужасно.

Очень жаль, что эта женщина вообще тут появилась. Я так рассердилась, Керенса…

Я взглянула на Меллиору, вспоминая, как она боролась за меня, когда привела из Трелинкета в дом священника. Меллиора могла бороться, когда возникала такая необходимость. Она будет бороться и теперь. Любая тень на их отношениях с Джастином была тенью, падающей на самого Джастина. Так ей это виделось. Я знала, что они с Джастином не переступили порога в любви и не переступят, пока Джудит жива и стоит между ними.

Меллиора продолжила.

— Я сказала ей: «Вы себя ведете нагло». А она лежит и смеется надо мной. «Не стройте из себя, мисс Мартин, — говорит. — На вас поглядеть, так вы держитесь, будто вы сами ее светлость. А вы совсем не ее светлость, куда вам до ее светлости». Мне пришлось остановить ее, так как я боялась, что она скажет что-нибудь ужасное, что-нибудь такое, чего я не смогу так оставить, и я быстро сказала: «Кто-то снабжает леди Сент-Ларнстон виски, и мне кажется, что это вы». Она снова ухмыльнулась и поглядела на буфет. Я подошла, открыла его и увидела там бутылки, бутылки, бутылки… полные и пустые. Она носит их Джудит, в то время как Джастин пытается остановить жену.

— А ты-то что можешь с этим поделать, Меллиора?

— Не знаю. Мне тревожно.

— Эти усмешки по поводу тебя и Джастина меня беспокоят больше, чем пьянство Джудит.

— Мы невиновны, — гордо сказала она, — а невиновным бояться нечего.

Я не ответила, и она резко повернулась ко мне. — Ты мне не веришь, — укорила она.

— Я всегда верю тому, что ты говоришь, Меллора. Я думала о твоих словах «Невиновным бояться нечего». Интересно, действительно ли это так?..


На следующий день Джонни уехал в Плимут по семейным делам. Поразительно, как он быстро приобретал респектабельность со времени нашей женитьбы; полагаю, что лет за двадцать он совершенно изменит прежнее мнение о себе.

Жизнь полна сюрпризов. Джастин, женившийся по выбору родителей, терял свою репутацию, и не было сомнений, что главным предметом интереса в комнатах для слуг были теперь отношения между Джастином, Джудит и Меллиорой. Джонни, опозоривший семью женитьбой на служанке, подтверждал, что он сделал правильный выбор. В самом деле, поворот событий был полон иронии.

Интересно, изменяет ли мне Джонни. Меня это, правда, не слишком волновало. Мое положение было прочным. Я уже получила от Джонни все, чего мне хотелось.

Вернувшись, Джонни привез игрушечного слоненка. Он был сделан из серой материи и на колесиках, так что его можно было возить за собой. Позднее мне попадались игрушки и побольше и получше, но тогда он казался просто чудесным. Он был около двенадцати дюймов высотой, с двумя глазками-пуговками, замечательным хоботом, великолепным хвостом и парой мягких ушей. Шею охватывала полоска из красной кожи, а к ней был прикреплен красный шнурок.

Джонни вошел в детскую, зовя Карлиона. Наш сын торжественно снял обертку с коробки, которая казалась чуть не с него размером; маленькие ручонки потянули за веревочку — и появился слоненок во всей своей красе.

Карлион посмотрел на него, потрогал серую материю, приложил пальчик к глазкам-пуговкам.

Потом стал переводить взгляд с меня на Джонни.

— Возьми слоника, милый, — сказала я.

— Соника, — зачарованно произнес он.

Джонни вынул игрушку из коробки и вложил веревочку в ручку нашего сына. Он показал ему, как катить слоненка за собой. В молчании Карлион прокатил игрушку по комнате, потом опустился на колени и обнял ручонками его шею.

— Соника, — зачарованно прошептал он. — Моя Соника.

Я ощутила мгновенную ревность из-за того, что Джонни подарил сыну вещь, которая так ему понравилась. Я всегда хотела быть первой среди его привязанностей, не одобряла этого чувства, но ничего не могла с ним поделать.

Карлион полюбил слоненка. Игрушка стояла ночью у его кроватки, он вез ее за собой, куда бы ни шел. Он называл ее Соника, что, естественно, скоро перешло в Сонечку. Он разговаривал с Сонечкой, он пел Сонечке; было отрадно наблюдать, как он с ней играет.

Я жалела только, что это не мой подарок.


В то лето в аббатстве появились новые, не сулящие ничего хорошего подводные течения. С приходом Фанни ситуация ухудшилась, потому что она не только снабжала Джудит выпивкой, но и подогревала ее подозрительность. Она возненавидела Меллиору, — и вместе с Джудит они старались сделать положение Меллиоры в аббатстве невыносимым.

Меллиора не сообщала мне о всех оскорблениях, которые ей приходилось терпеть, но бывали случаи, когда она так расстраивалась, что не могла промолчать.

Мне никогда не нравился Джастин, потому что я знала, что и я не правлюсь ему. Он считал, что я хитростью заставила Джонни жениться на себе. В нем было слишком много снобизма, чтобы доброжелательно принять меня в семью; он был неизменно холодно вежлив, но никогда не выказывал ко мне ни малейшего дружелюбия, и я была склонна думать, что он не совсем одобрял дружбу Меллиоры со мной.

К нему я не испытывала никакого сочувствия, но Меллиору любила и не хотела, чтобы ее унижали. Кроме того, она любила Карлиона, а тот был привязан к ней; она была прекрасной няней и будет хорошей гувернанткой. Думаю, на самом деле мне просто хотелось, чтобы все шло так, как оно шло, когда я была фактически хозяйкой аббатства; Меллиора занимает положение, которым она обязана мне и которое требовало, чтобы я непрерывно ее защищала; меланхолик Джастин влюблен в женщину, которая ему недоступна, жертва брака без любви; мой муж Джонни по-прежнему увлечен мною, сознавая, что многого во мне не понимает, восхищаясь мною больше, чем какой-либо другой женщиной; а сама я обладаю полнотой власти и управляю ниточками, за которые дергаю своих марионеток.

Но Джудит и противная Фанни старались избавиться от Меллиоры.

Влюбленные нередко ведут себя подобно страусам. Они прячут головы в песок и думают, что если они никого не замечают, то и их никто не замечает. Даже такой хладнокровный человек, как Джастин, и тот может влюбиться и поглупеть. Они с Меллиорой решили, что им надо встречаться где-нибудь, где можно побыть наедине, поэтому иногда выезжали верхом — порознь — и встречались, правда, каждый раз в новом месте. Я представляла их себе, ведущими лошадей за поводья, серьезно беседующими перед тем, как разъехаться поодиночке домой. Но, конечно же, было замечено, что они оба исчезают в одно и то же время.

Вот и все, что они себе позволяли. Я ни капли не сомневалась, что они не были настоящими любовниками. Меллиора могла бы поддаться искушению, будь у ее возлюбленного темперамент погорячей. Все сдерживал Джастин.

Главные действующие лица были полны решимости сохранить свою честь и выполнить свой долг, однако такая ситуация напоминала сидение на пороховой бочке. Взрыв мог произойти в любой момент, и Фанни — а возможно, и Джудит — намеревалась позаботиться, чтобы он обязательно произошел.

Как-то утром, когда я спустилась в кухню отдать распоряжения на день, я услышала встревожившее меня высказывание. Говорил Хаггети, а миссис Роулт одобрительно цокала языком. Фанни видела их вместе. Фанни знает. Дочери священника ничуть не отличаются от всякого деревенского сброда, дай им только волю. Фанни собирается докопаться до правды, а когда она это сделает, кое-кто об этом пожалеет. На Фанни можно положиться. Она-то уж ничего не упустит.

Когда я вошла на кухню, они замолчали, и к моему беспокойству за Меллиору добавилась гордость, что мое присутствием может их утихомирить.

Я не подала никакого вида, что слышала, о чем они говорили, и просто отдала распоряжения на день.

Но идя наверх, я задумалась. Если Фанни вскоре не уберется, могут быть неприятности, в результате которых Меллиоре, возможно, придется покинуть аббатство. И что тогда? Позволит ли Джастин ей уехать? Очень часто решение принимается под давлением внешних обстоятельств, а когда это так, можно ли угадать, как поведут себя действующие лица? Фанни надо убрать, но как можно уволить камеристку Джудит?

Я прошла в комнату Джудит. Было чуть больше полудня, а я знала, что после ленча она удаляется в свою комнату, чтобы принять рюмочку-другую.

Я легонько постучала в дверь, и, когда ответа не последовало, постучалась еще раз, погромче. Послышалось звяканье посуды и хлопок дверцы буфета. Она все еще притворялась, что не пьет.

— А, — сказала она, — это ты, Керенса.

— Пришла поболтать.

Подойдя к ней поближе, я почувствовала идущий от нее запах алкоголя и отметила, что глаза у нее помутнели, а волосы слегка растрепались.

Она пожала плечами, и я села на стульчик у зеркала.

— Давай я тебя причешу, Джудит, — сказала я. — Мне всегда это нравилось. У тебя, что называется, послушные волосы. Как положишь, так и лежат.

Она послушно села, я выдернула шпильки из ее волос, и когда кудри рассыпались у нее по плечам, я подумала, до чего же беззащитной она выглядит.

Я помассировала ей голову, как делала прежде, и она прикрыла глаза.

— У тебя просто волшебные пальцы, — сказала она тихо заплетающимся языком.

— Джудит, — мягко сказала я, — ты очень несчастна?

Она не ответила, но я увидела, как опустились книзу уголки ее губ.

— Мне бы хотелось что-нибудь для тебя сделать.

— Мне нравится, когда ты меня причесываешь.

Я рассмеялась.

— Нет, что-нибудь, что поможет тебе стать счастливее.

Она покачала головой.

— Разумно ли это… вся эта выпивка? — продолжила я. — Я знаю, это Фанни достает ее тебе. Очень плохо с ее стороны. С тех пор, как она тут появилась, тебе стало хуже.

— Я хочу, чтоб Фанни была здесь. Она мой друг, — ее рот упрямо подобрался.

— Друг? Который сует тебе выпивку в то время, когда Джастин старается, чтоб ты не пила, когда он хочет, чтобы твое здоровье поправилось?

Она открыла глаза, и на мгновение я увидела, как они сверкнули.

— Вот как? Он бы, наверное, предпочел, чтобы я умерла.

— Что за чепуха. Он хочет, чтобы ты была здорова. Избавься от Фанни. Я знаю, что она для тебя — зло. Стань здоровой… и сильной. Если у тебя улучшится здоровье, может быть, ты сможешь завести ребенка, который доставит такую радость Джастину.

Она резко повернулась ко мне и вцепилась мне в руку. Ее пальцы жгли мне кожу.

— Ты ничего не понимаешь! А думаешь, что все поняла. Остальные тоже так думают. Они думают, это моя вина, что у нас нет детей. А если я скажу тебе, что виноват Джастин?

— Джастин? Ты хочешь сказать…

Она отпустила меня и, пожав плечами, снова повернулась к зеркалу.

— Какая разница? Просто расчеши их щеткой, Керенса. Это меня успокаивает. Потом завяжи их сзади, а я прилягу и немного посплю.

Я взяла гребень. Что она имела в виду? Уж не предполагает ли она, что Джастин бессилен?

Я разволновалась. Если так, то навсегда исчезнет опасность, что кто-нибудь оттеснит Карлиона. Трудности Меллиоры и Джастина перед такой важной новостью померкли.

Но насколько можно доверять буйным выпадам Джудит? Я вспомнила Джастин — такого холодного и отчужденного; его любовь к Меллиоре никогда, я была уверена, не получила естественного завершения. Может быть, от неспособности, а не из моральных соображений?

Надо выяснить.

Тут я припомнила историю рода Деррайзов, историю о чудовище и проклятии. Мне хотелось побольше узнать об их семье.

— Джудит, — начала я.

Но ее глаза были закрыты, она уже наполовину спала.

Из нее теперь мало что можно вытянуть, да и уверенности не будет, что это правда.

Я вспомнила те времена, когда была ее камеристкой. Она часто говорила о своей старой нянюшке, Джейн Карвиллен, долгие годы жившей у них в семье и работавшей няней еще у матери Джудит. Я слышала от Джудит, что она оставила их семью, но живет теперь в домике на земле Деррайзов, Я решила, что если проехать верхом в Деррайз и поговорить с Джейн Карвиллен, может быть, мне удастся узнать что-нибудь важное.

На следующий день я оставила Карлиона на Меллиору и поехала на болота.

На Деррайз-пике я остановилась поглядеть на дом — прекрасный замок из корнуэльского камня, стоящий в парке, а среди деревьев уловила отблески солнца на водной глади прудов. Я не могла не сравнить себя с Джудит, которая, родившись в такой роскоши, была теперь одной из несчастнейших женщин на земле, тогда как я, рожденная в нищете рыбацкого домика с глиняными стенами, стала миссис Сент-Ларнстон. Не переставая поздравлять себя с достигнутым успехом, я самодовольно говорила себе, что мой характер становится сильнее, а если при этом он становился жестче, что ж, жестокость есть сила.

Я поехала в поместье Деррайзов, а по дороге встретила каких-то рабочих, которых и попросила указать мне домик мисс Карвиллен. Спустя некоторое время я нашла его.

Привязав лошадь к ограде, постучала в дверь. Недолгая тишина, а потом медленные шаги — и дверь отворила маленькая женщина.

Спина у нее сгорбилась, она ходила с палочкой; лицо было сморщенное, как печеное яблоко, она пронзительно смотрела на меня из-под нависших лохматых бровей.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказала я. — Я — миссис Сент-Ларнстон из аббатства.

Она кивнула.

— Я знаю. Ты девчонка Керенсы Би.

— Я невестка Джудит, — спокойно сказала я.

— Чего ты от меня хочешь? — строго спросила она.

— Поговорить. Я беспокоюсь за Джудит.

— Ну, входи тогда, — сказала она, став чуть-чуть погостеприимней.

Я вошла в комнату, и она подвела меня к стулу с высокой спинкой перед очагом, в котором горел торф. Очаг напоминал пещеру в стене: решеток, отгораживающих огонь не было. Мне вспомнился похожий очаг в домике бабушки.

Я села с ней рядом, и она сказала:

— Чего там такое с мисс Джудит?

Я решила, что она женщина прямолинейная, значит, мне тоже надо прикинуться прямолинейной, и сказала без уверток:

— Она слишком много пьет.

Это замечание потрясло ее. Я увидела, как у нее дернулись губы; потом она задумчиво подергала себя за длинный жесткий волос, что рос у нее из бородавки на подбородке.

— Я пришла, потому что беспокоюсь за нее и думаю, может, Вы мне что посоветуете.

— Это как же?

— Если бы, — сказала я, — она смогла завести ребенка, мне кажется, это бы ей помогло, а если она не будет так много пить, у нее станет получше со здоровьем. Я говорила с ней об этом. Она, по-моему, в отчаянии, и думает, что не может иметь детей. Вы хорошо знаете их семью…

— Бесплодное их семейство, — ответила она, — у них всегда было с этим туго. Им нелегко заиметь детей. Как будто на них проклятье какое…

Я не смела поднять на нее взгляда, боясь, что проницательная старуха прочтет удовлетворение в моих глазах и поймет его причину.

— Я слышала, что их семья проклятая, — отважилась я. — Говорят, будто давным-давно одна из Деррайзов родила чудовище.

Она присвистнула.

— Обо всех этих старинных семействах ходят глупые сказки. Проклятье не в чудовище. А в бесплодии и… пьянстве. Одно к другому липнет. В них будто какое-то отчаянье сидит, О них говорят, что в их семье не может быть сыновей… и будто женщины там решили быть бесплодными и не рожают… Говорят, бывают среди них такие, что не могут устоять перед выпивкой… Ну, они и пьют.

— Так вот в чем семейное проклятье, — сказала я. — И, чуть погодя: — Так вы думаете, что Джудит вряд ли сможет иметь ребенка?

— Кто знает? Она уж сколько замужем, а как я знаю, пока что ничего. У ее бабушки было двое — одного подняла, а другого потеряла. Мальчик был, но хилый. Матушка-то моей молодой леди была Деррайз. Ее муж, как женился, взял эту фамилию — чтоб род не угас, так вот. Им, похоже, все тяжелей приходится. Моя-то молодая леди так уж влюблена была. Помню, она прямо трепетала вся, когда он сюда приезжал. Ну, говорили мы, уж такая любовь должна дать плоды. Да что-то не похоже.

Нет, думала я, не будет у нее сыновей. Ее отношения с Джастином теперь стали совсем кислыми. Мой Карлион, вот кто унаследует аббатство!

Я порадовалась, что съездила повидать Джейн Карвиллен. Никто не мог сказать наверняка, что у Джастина и Джудит не будет сыновей, но настроение у меня было хорошее, потому что я знала, что это маловероятно.

— А выпивка эта, — бормотала старуха, качая головой, — она до добра не доведет.

— С тех пор, как при ней Фанни Понтон, стало еще хуже.

— С ней Фанни Понтон?

— Да. Камеристкой. А вы не знали?

Она опять печально покачала головой.

— Мне это не нравится. Я всегда не выносила Фанни Понтон.

— И я не выношу. Уверена, что это она таскает в дом выпивку.

— Чего же она ко мне не пришла? Я бы ей сказала. Давненько я ее не видала. Скажи ей, что я по ней скучаю. Раньше она, бывало, частенько заезжала. А вот последнее время…

— Наверное, с тех пор, как Фанни Понтон появилась. Мне бы хотелось убрать ее из дома. Но Джудит и слышать об этом не хочет.

— Она всегда хорошо относилась к тем, кто ей прислуживает. Так говоришь, ей хуже с тех пор, как появилась Фанни? Ничего удивительного, ежели кто знает…

— Да? — подтолкнула я.

Джейн Карвиллен придвинулась поближе.

— Эта Фанни Понтон сама попивает потихоньку, — сказала она.

У меня загорелись глаза. Если я застану ее за выпивкой, у меня будет предлог.

— Она пьяная-то не часто бывает, — продолжила Джейн. — Хотя кой-когда позволяет себе. Я всегда видела, когда это близилось. Такая хитринка… что-то в глазах. Этакая слабость… ах, ну знала я. Пыталась я ее застукать, но всегда опаздывала. Она закрывалась у себя в комнате… мол, нездоровится. А потом напивалась в стельку, так я думаю. Но утром она всегда была подтянутая и свежая, как огурчик. Хитрая она, Фанни Понтон, и… нехорошая… нехороша она для моей молодой леди. Потому что эти пьяницы, они хотят, чтоб и все такие были.

— Если я ее застану пьяной, то уволю, — сказала я.

Старуха схватила меня за руку, ее пальцы оцарапали мне кожу; словно мерзкая птица, подумала я.

— Гляди за приметами, — прошептала она. — Коль не глупа, так заметишь. Будь начеку.

— Как часто у нее эти запои?

— Ну, не думаю, чтобы она больше месяца-полутора продержалась.

— Буду начеку. Я знаю, что для моей невестки лучше всего будет, если я смогу избавить ее от этой женщины.

Старуха сказала, что угостит меня стаканчиком своего вина из бузины.

Я собралась отказаться, но увидела, что это было бы неразумно. Мы заключили пакт. Мы заключили соглашение о нежелательности присутствия в доме Фанни.

Я взяла стакан и выпила содержимое. Оно согревало и было, без сомнения, очень крепким. От этого и от горящего в очаге торфа мое лицо запылало, а я знала, что старуха пристально наблюдает за мной. Девчонка Керенса Би, которая заставила всю округу, даже в такой глуши, как Деррайз, говорить о себе.

— И скажи моей молодой леди, пусть бы приехала проведать старую Джейн, — попросила она, когда я уходила. Я сказала, что попрошу, и, возвращаясь в аббатство, почувствовала удовлетворение от своей поездки. Я была уверена, что Джудит не сможет родить сына и что очень скоро я найду причину уволить Фанни.


Проезжая мимо Ларнстон-Бартона, я увидела Ройбена Пенгастера. Он стоял, прислонившись к воротам, и держал в руках голубя.

Я поздоровалась, проезжая мимо.

— Ба, — сказал он, — да это ж миссис Сент-Ларнстон. Добрый вам день, мэм.

Он пошел ко мне своей заплетающейся походкой, и мне пришлось остановиться.

— Как она вам? — спросил он, поднимая птицу, казавшуюся такой покорной в его руках; солнце отливало блеском на ее радужных крыльях, и меня поразил контраст этой хрупкой красоты и лопатообразных, с черными ногтями, пальцев Ройбена.

— Как на картинке.

Он гордо показал мне серебряное кольцо на лапке.

— Она всегда прилетает домой.

— Замечательно.

Он уставился на меня, и челюсть у него слегка подрагивала, словно он подавлял тайный, беззвучный смех.

— Куда б эта птичка ни полетела, она возвернется домой.

— Я всегда удивлялась, как же они находят дорогу. Толстые пальцы нежно потрогали птичье крыло — сама нежность, сама мягкость. Мне представились эти пальцы на горле у кота.

— Это чудо, — сказал он. — Вы верите в чудеса, миссис Сент-Ларнстон, мэм?

— Не знаю…

— А они есть. Голуби — одно из чудес.

Его лицо слегка омрачилось.

— Уехала наша Хетти, — сказал он, — но она вскорости возвернется. Она, небось, из тех, кто тоже всегда прилетает домой.

— Надеюсь, — ответила я.

Его лицо горестно сморщилось.

— Она ушла. Она мне не сказала. Чего ж ей было мне-то не сказать.

Он опять заулыбался.

— Но она возвернется. Я знаю. Это как когда пускаешь птицу. Она возвернется, говорю вам. Она из тех, что прилетают домой. Наша Хетти была такая птичка, что всегда прилетает домой.

Я слегка сжала бока лошади.

— Ну, всего хорошего, Ройбен. Надеюсь, ты прав.

— Прав-прав, мисс. Уж я знаю. Зачарованный, говорят, а у меня есть зато кой-чего другое взамен. Наша Хетти не останется насовсем вдали от дома.


В том июне с мистером Поллентом произошел несчастный случай, когда он ехал верхом; Джо полностью взял на себя его практику, и больше не было, казалось, никаких причин откладывать свадьбу с Эсси.

Если бы я себя не сдерживала, все могло бы сложиться очень неприятно. Если бы Джо сделал, как я хотела, и стал врачом, неприятное чувство никогда бы не возникало, а так я не могла окончательно простить брата за то, что он был единственным, кто перечил мне. Если бы не он, у меня бы все сложилось, как я хотела. Но Джо был явно очень счастлив и считал себя самым везучим человеком на свете, и когда я смотрела на него, всегда смягчалась. Вид его, немного приволакивающего при ходьбе левую ногу, всегда будил во мне воспоминания о той ужасной ночи и о том, как Ким мне помог; от этого я всегда смягчалась и начинала думать о Киме и о том, вернется ли он когда-нибудь.

В день свадьбы мы с Меллиорой подъехали к церкви в одном из экипажей аббатства. Бабушка ночевала у Поллентов. Уважаемое положение ее внуков оказывало свое действие на бабушку, и я верила, что вскоре мне удастся уговорить ее зажить жизнью почтенной старой леди в каком-нибудь уютном домике на землях Сент-Ларнстона.

Во время поездки я заметила, что Меллиора бледна, но не стала об этом говорить. Я представляла себе, в каком напряжении она все время находится, и пообещала себе, что вскоре уберу Фанни из дома.

Церковь была разукрашена к свадьбе, потому что Полленты были весьма уважаемым семейством. Когда мы с Меллиорой занимали свои места, пробежал некоторый шумок, потому что редко кто из Сент-Ларнстонов бывал на таких свадьбах, Не вспоминают ли они, думалось мне, что я, в конце-то концов, всего лишь внучка Керенсы Би? И мне показалось, что много взглядов было брошено украдкой на Меллиору, дочь священника, бывшую ныне няней моего сына.

Свадебная церемония, проведенная его преподобием мистером Хемфиллом, вскоре завершилась, и Эсси с Джо вышли к экипажу ветеринара, который должен был отвезти их обратно к Поллентам, где их и гостей ждало угощение.

Согласно традиции на молодых сыпали рис и привязали к экипажу пару старых башмаков. Эсси, краснея и хихикая, висла на руке Джо. А Джо ухитрялся выглядеть одновременно и смущенным и гордым.

Я раздраженно повела плечами, представив, насколько все было бы по-другому, женись Джо на дочери доктора.

На обратном пути Меллиора посмотрела на меня вопрошающе и спросила, о чем я думаю.

— О той ночи, когда Джо попал в канкан, — ответила я, — Он мог умереть. Если бы не Ким, и свадьбы этой не было бы.

— Милый добрый Ким! — пробормотала Меллиора. — Как, кажется, давно он был с нами.

— Ты не получала от него вестей, Меллиора? — задумчиво спросила я.

— Я же тебе говорила, что он никогда не пишет писем.

— Если когда-нибудь напишет… дай мне знать.

— Конечно. Но он не напишет.

Празднование было типичным для таких случаев. Гости заполнили гостиную Поллентов, приемную и кухню. Стол на кухне ломился от еды, которую девушки Поллент готовили, должно быть, целую неделю: пироги и кексы, ветчина, говядина и свинина; были поданы домашние вина — черничное, из бузины, из левкоев, из первоцвета, из пастернака и сливовая настойка.

На таких праздниках все веселятся до самого конца Обычные шуточки с подковырками; ожидаемые комментарии и несколько мужчин шептались о том, что не прочь бы начать «шалала», без чего мало какая свадьба обходится в Корнуолле. Это так называемый «оркестр», единственной целью которого является произвести как можно больше шума. Кастрюльки, чайники, чайные подносы — любая утварь какую только можно найти в доме и на какой можно наделать побольше шума, шла в ход. Так на всю округу извещали о том, что двое стали в этот день семейной парой.

Джо и Эсси с удовольствием воспринимали всю эту суматоху. Эсси, которую подначивали грубыми шуточками когда наступила пора расходиться, хихикала в притворном ужасе.

Ну, по крайней мере, уж меня-то здесь не будет, когда они потащат ее и Джо из кровати и станут лупить их чулком, набитым песком. Уж я-то не буду одной из тех, кто считает славной шуткой подбросить кустик утесника в кровать новобрачным.

Я сидела с бабушкой и Меллиорой, поглощая яства, которыми девушки Поллент обносили гостей, и тут впервые услышала о растущей тревоге в округе.

Джилл Пенгерт, у которой и муж, и три сына были шахтерами, уселась рядом с бабушкой и серьезно спросила, правда ли то, что говорят.

— Они и впрямь собираются закрыть Феддерову шахту, миссис Би? — спросила Джилл.

Бабушка сказала, что так далеко в будущее она не заглядывала, но знает, что опасаются, как бы жила не истощилась.

— А куда ж тогда нам деваться, коли Феддер закроется? — заволновалась Джилл. — Подумать только обо всех, кто останется безработными.

Бабушка покачала головой, и, поскольку поблизости стоял Сол Канди и разговаривал с Томом Пенгастером, Джилл окликнула его:

— Вам-то уж, небось, про это известно, капитан Сол?

Сол ответил:

— Прослышали, что жила кончается, да? Ну что ж, не вы первая.

— Но это правда, капитан?

Сол уставился в кружку со сливовой настойкой. Казалось, он знает больше, чем считает нужным сказать.

— По всему Корнуоллу одна и та же история, — произнес он. — Эти шахты в работе много лет. Говорят, мол из земли тоже не без конца брать можно. Ближе к Сент-Айвсу уже закрылась пара шахт.

— Спаси и помилуй! — воскликнула Джилл. — А что ж станется с такими, как мы?

— Да уж думаю, мы не позволим им закрыть шахты, прежде чем поднимем — на гора последнюю крупинку олова, — сказал Сол. — Мы не дадим им превратить ни одной шахты в заброшенную яму, пока не удостоверимся, что последний кусочек руды выбран на поверхность.

— Браво, — пророкотал один из мужчин, и его крик подхватили другие.

Сол был человеком, способным побороться и за свои права, и за права других. Интересно, подумала я, оправился ли он от удара, полученного, когда Хетти Пенгастер сбежала в Лондон, в то время как он собирался жениться на ней. Мне он представлялся человеком такого сорта, которого больше интересует борьба за права шахтеров, чем витье гнездышка и женитьба.

Думая о Хетти, я прослушала следующие реплики, пока мое внимание не привлекли слова «шахта Сент-Ларнстонов».

— Да, — продолжил он, — мы не потерпим, чтобы они простаивали зря. Если есть олово в Корнуолле, так те, кто голоден, хотят, чтоб его добывали.

Я почувствовала, как взгляды устремились на меня, и заметила знаки, которые поспешно стали делать Солу.

Он резко поставил кружку и вышел.

— Я не слыхала о том, что шахту Феддера закроют, — прошептала я бабушке.

— Я слышу про это с тех пор, как была вот такусенькой, — ответила бабушка, показав рукой на фут от пола.

Ее восклицание и мое присутствие, казалось, положили конец этой теме — или, по крайней мере, я больше не слышала, чтобы об этом говорили.

После свадьбы Джо события пошли сплошной чередой и привели к развязке, воспоминание о которой будет преследовать меня до конца моих дней.

Я постоянно наблюдала за Фанни, чтобы не упустить случая ее поймать.

И настал день, когда мне это удалось.

Обед в аббатстве всегда был достаточно официальным. Мы одевались к нему не слишком тщательно, но, как мы это называли, «в полувечернем стиле» Я купила несколько скромных платьев, подавив свое пристрастие к ярким цветам; мне всегда нравились эти трапезы, потому что они давали мне возможность показать, как легко и естественно я приноровилась к новой жизни, взлетев из кухни в обеденный зал.

Джастин сидел на одном конце стола, Джудит — на другом. Но часто именно я делала знак Хаггети, когда подавать блюда. Старая леди Сент-Ларнстон уже слишком устала от жизни, чтобы беспокоиться из-за того, что я присвоила себе эту обязанность, а что касается Джудит — она просто не замечала, что я делаю. Мне всегда казалось, что Джастина раздражает моя самоуверенность, а Джонни развлекался, относясь к этому наполовину цинично, наполовину с удовольствием Ему нравилось наблюдать за моим хладнокровным поведением, так отличавшимся от манеры Джудит вести себя. Думаю, он не уставал нас сравнивать и замечал, насколько ярче Джудит я блистаю; и действительно, по мере того, как я становилась все утонченнее, все увереннее в себе, все тверже брала в руки управление домом, Джудит все больше дурнела. Ее тяга к спиртному оказывала неизбежное действие: у нее тряслись руки, когда она подносила бокал ко рту. А как жадно она выпивала его, как исподтишка наполняла его снова и снова!

Отношения между братьями были не слишком доброжелательными, но не по моей вине. Мне же было лестно сознавать, что это я дала Джонни его вновь обретенное достоинство и влияние в доме.

В тот вечер Джудит выглядела как никогда плохо. Платье на ней было застегнуто неправильно, а волосы, плохо закрепленные шпильками, начали рассыпаться по спине.

Неожиданная мысль осенила меня. Она одевалась в этот вечер сама.

Я заволновалась. Неужели настал тот час?

Джастин говорил:

— Я сегодня встретил Феддера. Он беспокоится насчет шахты.

— Почему? — спросил Джонни.

— Есть признаки того, что жила истощается. Он говорит, что они работают в убыток, и пришлось рассчитать кое-кого из людей.

Джонни присвистнул.

— Плохо дело.

— Будет очень плохо для всей округи, — продолжил Джастин.

Он нахмурился. Он не такой, как Джонни Он будет хорошим помощником, которого беспокоит судьба живущих по соседству. Эти мысли быстро промелькнули в моей голове, потому что я с нетерпением ждала, когда можно будет подняться в комнату к Фанни и посмотреть, что с ней.

— Феддер намекал, что нам надо вновь открыть шахту Сент-Ларнстон.

Джонни посмотрел на меня. Я увидела гнев на его лице и слегка удивилась, почему это его так волнует.

Тут я услышала его голос: его переполняла ярость.

— Ты, надеюсь, сказал ему, что мы не собираемся делась ничего подобного.

— Мысль, — сказал Джастин, — иметь работающую шахту столь близко от дома тоже не кажется мне привлекательной.

Джонни рассмеялся несколько натянуто.

— Да уж, я думаю.

— Что там такое? — спросила моя свекровь.

— Мы говорили о нашей шахте, мама, — сказал Джастин.

— О, Господи, — вздохнула она. — Хаггети, еще немного бургундского.

Трапеза казалась нескончаемой. Но вот наконец мы оставили Джастина и Джонни за бокалом портвейна, и по дороге в гостиную я сумела найти предлог сходить наверх и направилась прямиком в комнату Фанни.

Несколько мгновений я постояла снаружи, прислушиваясь. Потом осторожно приоткрыла дверь и заглянула.

Она лежала на кровати, совершенно пьяная. Приблизившись, я почувствовала запах виски.

Я поспешила обратно в столовую, где мужчины все еще сидели за портвейном.

— Прошу прощения, — сказала я, — но мне нужно поговорить с вами обоими, не откладывая. Фанни нужно немедленно уволить.

— Что случилось? — спросил Джастин с усмешливой искоркой в глазах, всегда появлявшейся, когда ему казалось, что я разыгрываю из себя хозяйку дома.

— Давайте будем откровенны между собой, — сказала я. — С тех пор как Фанни появилась здесь, Джудит стало хуже. Фанни поощряет ее тягу к спиртному. Эта женщина сейчас валяется на кровати — пьяная.

Джастин побледнел, Джонни коротко хохотнул. Я не обратила внимания на мужа и повернулась к Джастину.

— Ее надо удалить немедленно. Вы должны сказать ей, чтобы она ушла.

— Конечно, она должна уйти, — сказал Джастин.

— Идите в ее комнату и убедитесь, — сказала я.

Он пошел. И убедился.

На следующее утро он послал за Фанни; ей было велено собрать вещи и немедленно удалиться.


Увольнение Фанни обсуждалось на кухне. Я могла представить себе их возбуждение и разговоры за столом.

— Как вы думаете, это Фанни подначивала ее светлость или наоборот?

— Ну, ничего удивительного в том, что ее светлость порой пропускает глоточек-другой… ежели подумать, чего ей приходится терпеть.

— Вы думаете, это мисс Мартин ее до такого довела?

— Чего? А может быть. Дочки священников такие же хитрюли, как и все прочие, это уж точно.

Джудит чувствовала себя покинутой. Она привыкла полагаться на Фанни, Я поговорила с ней, пытаясь заставить ее собраться с мыслями, но она продолжала тосковать.

— Она была мне другом, — сказала Джудит. — Потому ее тут и нет больше…

— Ее тут нет, потому что ее застали пьяной.

— Ее хотели убрать с дороги, потому что она слишком много знала.

— О чем? — спросила я.

— О моем муже и этой девчонке.

— Ты не должна так говорить… и даже думать. Это совершенная неправда.

— Нет, правда, Я поговорила с Джейн Карвиллен… и она мне поверила.

— Значит, ты съездила ее навестить.

— Да, ты же говорила мне, что надо. Ты говорила, что она меня просила. Я сказала ей, как он хочет эту девчонку… как он жалеет, что женился на мне, И она мне поверила. Она сказала, что лучше бы я не выходила замуж, Лучше бы мы были с ней вместе, как раньше.

— Но она ведь обрадовалась, что уволили Фанни? Джудит замолчала. А потом взорвалась:

— Ты против меня. Все вы против меня!


Через неделю после увольнения Фанни Джудит бродила по дому с зажженной свечой и искала виски. Я появилась на месте происшествия, когда драма достигла кульминации, но потом я узнала, что Джудит после напрасных поисков бутылок, которые Фанни хранила в буфете и которые оттуда убрали после ее увольнения, поставила зажженную свечу на пол в бывшей комнате Фанни и забыла ее там. Открытая дверь, порыв сквозняка — и загорелись занавеси…

У Джастина появилась привычка ездить верхом в одиночестве. Я думаю, что это происходило, когда ему хотелось побыть наедине со своими мыслями. Мне часто хотелось узнать, не обдумывает ли он сумасшедших планов во время этих прогулок, планов, которые, как было ясно ему самому — он же себя хорошо знал, — он никогда не осуществит. Возможно, он находил в этих мыслях некоторое облегчение, хотя и знал, что они ни к чему не приведут.

Мне представляется, что, возвращаясь с таких прогулок, он ставил лошадь в конюшню и, идя к дому, не мог удержаться, чтобы не взглянуть на окно той комнаты, что принадлежала Меллиоре.

А в тот вечер он заметил дым, идущий из той части дома, где она спала, и что могло быть естественней, чем кинуться в ее комнату?

Она говорила мне после, что проснулась от запаха дыма, надела халат и собиралась узнать, в чем дело, когда распахнулась дверь и появился Джастин.

Ну как они могли скрыть свои чувства в такой момент? Должно быть, он обнял ее, и Джудит, бродящая по дому в поисках своего успокоительного, застала их именно так, как всегда пыталась застать: Меллиора в халате с распущенными золотыми волосами; Джастин, обвивший ее руками, застигнутый за выражением тех чувств, которых так жаждала обнаружить Джудит.

Джудит начала пронзительно кричать и разбудила нас всех.

Пожар погасили быстро. Не понадобилось даже вызывать пожарных. Пострадали только стены и занавеси. Но ущерб был нанесен гораздо больший.

Никогда не забуду этой сцены — все слуги в ночных одеяниях, запах гари в носу, и Джудит…

Наверное, у нее были свои небольшие запасы, потому что она, несомненно, уже выпила, но была еще достаточно трезва, чтобы выбрать момент, когда все соберутся. Она начала кричать.

— В этот раз я тебя поймала. Ты не знал, что я тебя вижу. Ты был в ее комнате. Ты ее обнимал… целовал… Думаешь, я не знаю? Все знают. Это продолжается с тех самых пор, как она тут появилась. Ты затем и привел ее сюда. Ты бы хотел на ней жениться. Но это роли не играет. Ты не позволишь, чтобы такая малость тебе помешала…

— Джудит, — предостерег Джастин, — ты выпила.

— Конечно, выпила. А что мне еще остается? А вы не пили бы… — она уставилась на нас стеклянными глазами, размахивая руками. — Вы бы не выпивали, если бы ваш муж завел себе любовницу прямо в доме… если б он искал любого предлога уйти… чтобы отправиться к ней?

— Надо побыстрее отвести ее в комнату, — сказал Джастин.

Он смотрел на меня почти умоляюще, я подошла к Джудит и взяла ее за руку.

Я сказала твердым голосом:

— Джудит, тебе нехорошо. Ты выдумываешь то, чего не существует. Успокойся, давай я отведу тебя в твою комнату.

Она начала дико, бешено хохотать. Она повернулась к Меллиоре, и мне показалось, что сейчас она бросится на нее; я быстро встала между ними и сказала:

— Миссис Роулт, леди Сент-Ларнстон нездоровится. Прошу вас помочь мне отвести ее в ее комнату.

Миссис Роулт взяла Джудит под одну руку, я — под другую, и, хотя Джудит пыталась высвободиться, мы оказались слишком сильны для нее. Я бросила взгляд на Меллиору — у нее было совершенно белое лицо; я заметила боль и стыд на лице Джастина. Никогда, думается мне, в истории аббатства не было такой сцены, — а самым шокирующим было, разумеется, то, что это происходило на глазах у всей прислуги. Джонни хитро улыбался: он был доволен неловким положением брата и одновременно горд, потому что я, бывшая камеристка, была той, кто, как надеялся Джастин, сумеет как можно быстрее положить конец этой сцене.

Мы с миссис Роулт, дотащили бьющуюся в истерике Джудит до ее комнаты. Я закрыла дверь и сказала:

— Давайте сразу уложим ее в постель, миссис Роулт.

Мы так и сделали и укрыли ее.

— Доктор Хилльярд прописал ей успокаивающее, — продолжала я. — По-моему, ей надо сейчас его принять.

Я дала ей лекарство, и, к моему удивлению, она его покорно выпила. Потом начала бессильно плакать.

— Если б я могла родить ребенка, все было бы иначе, — бормотала она. — Но как я могу? Он со мной и не бывает. Он меня не любит. Он любит только ее. Он никогда не приходит ко мне. Он вечно закрывается в своей комнате. Дверь всегда заперта. Зачем запирать дверь! Скажите мне. Затем, что он не хочет, чтоб я знала, где он. Но я все равно знаю. Он с ней.

Миссис Роулт прищелкнула языком, и я сказала:

— Боюсь, миссис Роулт, что она немного выпила.

— Бедняжка, — пробормотала миссис Роулт. — Оно и не удивительно.

Я подняла брови, показывая, что не желаю никаких откровений, и миссис Роулт мгновенно угомонилась. Я холодно сказала:

— Она сейчас успокоится. Думаю, в ваших услугах больше нет необходимости, миссис Роулт.

— Я рада помочь всем, чем могу, мэм.

— Вы и так очень помогли, — сказала я ей. — Но больше делать ничего не нужно. Боюсь, что леди Сент-Ларнстон больна… Очень больна.

Она опустила взгляд; я знала, что в нем было скрытое понимание.


Меллиора была очень расстроена.

— Ты должна понять, Керенса, что теперь я не смогу здесь оставаться. Мне придется уехать.

Я задумалась, прикидывая, какой будет моя жизнь без нее.

— Должно же быть что-то, что мы можем сделать.

— Я не могу этого вынести Они обо мне перешептываются. Все слуги Я знаю. Долл и Дейзи болтают между собой; они замолкают, как только я подхожу. А Хаггети… он смотрит на меня по-другому, словно я…

Я знала Хаггети и поняла.

— Я должна найти способ удержать тебя здесь, Меллиора. Я уволю Хаггети. Уволю всю прислугу…

— Как ты это сделаешь? И потом, это все равно не поможет. Они все время болтают о нас. А это неправда, Керенса Скажи мне, ведь ты веришь, что это неправда?

— Что вы с ним любите друг друга? Я вижу, что он тебя любит, Меллиора, и я знаю, что ты всегда его любила.

— Но они думают, что…

Она не могла на меня смотреть, и я быстро сказала:

— Я знаю, что вы никогда не сделаете того, чего бы вам следовало стыдиться… тебе или Джастину.

— Спасибо, Керенса. Хоть в этом ты мне веришь. Но что толку быть невиновной, когда все считают тебя виноватой?

Она вдруг повернулась ко мне.

— Ты умная. Скажи, что мне делать.

— Будь спокойна. Держись с достоинством. Ты невиновна. Вот и веди себя так, как будто ты невиновна. Убеди людей…

— После этой ужасной сцены… Как?..

— Не паникуй. Дай всему утрястись. Может, я что-нибудь придумаю.

Но она была в отчаянии. Ей не верилось, что я или кто-то еще сможет ей помочь, поэтому она тихо сказала:

— Все кончено! Мне надо уезжать отсюда.

— А Карлион? Для него это будет ударом.

— Он меня скоро забудет. Дети легко забывают.

— Но не Карлион, Он не похож на других детей. Он такой чуткий. Он будет горевать о тебе. А я как же?..

— Мы будем друг другу писать. Будем встречаться время от времени. Ах, Керенса, наша дружба от этого не прекратится. Она не прекратится, пока одна из нас не умрет.

— Да, — горячо сказала я. — Она не прекратится никогда. Но ты не отчаивайся. Что-нибудь произойдет. Так всегда бывает. Я что-нибудь придумаю. Ты же знаешь, что я никогда не терплю поражений.

Но что могла я придумать? Бедная страдалица Меллиора! Бедный Джастин! Я полагала, что они принадлежат к тому типу людей, которые принимают свою судьбу, какой бы тяжкой она ни была. Они сделаны из другого теста, чем я.

Меллиора просматривала объявления в газетах. Она написала по нескольким адресам. Для дочери священника, имеющей опыт работы компаньонкой и няней-гувернанткой, нетрудно было получить приличное место.


Каждый год в Сент-Ларнстон приезжал маленький цирк; они ставили большой шатер на лугу сразу за деревней, и три дня слышались звуки музыки и голоса, звенящие над сельскими тропинками. За неделю до появления цирка и какое-то время спустя все только об этом и говорили, и по традиции всем слугам в аббатстве предоставляли выходной, чтобы они могли сходить в цирк.

Точно в назначенный день фургоны покатились по дорожкам. Никогда еще я так не радовалась этому представлению, которое, как я надеялась, отвлечет внимание от Меллиоры, Джастина и Джудит.

Но в то же самое утро Меллиоре пришло письмо. Она позвала меня к себе в комнату и прочла его. Это был ответ на одно из разосланных ею писем, весьма откровенно, я бы сказала, показывающий характер той женщины, которая его написала. Она готова встретиться с Меллиорой, и если та обнаружит необходимые качества и будет иметь солидные рекомендации, готова принять ее на испытательный срок. В семье было трое детей, и, похоже, Меллиоре предстояло превратиться в их, гувернантку, няню и рабыню. Все это она должна будет делать за минимальную плату. Предполагалось, что она будет заниматься только с детьми, ее молодость говорит не в ее пользу, поэтому за плату меньшую, чем любезная леди заплатила бы более опытной гувернантке.

— Порви его сейчас же на мелкие кусочки, — велела я.

— Но, Керенса, — сказала она, — что-то же мне надо делать. А это место ничуть не хуже прочих.

— Она же просто невозможна, эта дама. Отвратительная ханжа, вот она кто. Тебе там будет противно.

— Все они одинаковы, и мне везде будет противно — так какая же разница? Надо же мне что-то делать. Керенса, ты ведь знаешь, мне надо уехать.

Я посмотрела на нее и поняла, как мне будет ее не хватать. Она ведь стала неотъемлемой частью моей жизни. Я не могла отпустить ее.

— Меллиора, ты не поедешь. Я не могу тебя отпустить. Я тебе не позволю.

Она печально улыбнулась.

— Ты уже привыкла отдавать распоряжения, Керенса. Но я уже на пределе. Я должна уехать. После той ужасной ночи я не могу оставаться тут. Нынче утром, когда я встретила Хаггети на лестнице, он загородил мне дорогу. Это было ужасно. Как он на меня смотрел! Его жирные руки… я оттолкнула его и убежала. Но это еще не все. Везде одно и то же. Том Пенгастер у задней двери в ожидании дам. Как он проводил меня взглядом! На тропинке я встретила Ройбена. У него тряслась челюсть, словно он смеялся исподтишка. Как же ты не понимаешь?

Тут мне стало понятно, в каком она отчаянии. Она приняла решение, и будет нелегко отговорить ее.

Видимо, Меллиора уйдет из моей жизни, как ушел из нее Джо, а Меллиора слишком много значила для меня.

— Ты не можешь уйти, — сказала я почти сердито. — Мы с тобой неразрывны.

— Теперь нет, Керенса. Ты стала уважаемой замужней женщиной, тогда как я…

Даже сейчас я помню это мгновение. Тишина в комнате и внезапный рык льва в клетке, когда цирковая кавалькада проезжала через Сент-Ларнстон.

Тогда мне стало не по себе. Жизнь пошла не так, как мне хотелось. Я не могла вынести утрату Меллиоры, она была частью моей жизни; все время, пока мы были вместе, я сознавала, как изменилось положение каждой из нас, и сравнивала прошлое и настоящее. Я не могла не чувствовать удовлетворения в присутствии Меллиоры, и одновременно сожалела о том, что она несчастна.

— Что-нибудь случится, и все пойдет по-другому, — сказала я, сжимая кулаки.

Что-нибудь должно было случиться. Я была уверена в своей способности влиять на ход событий.

Меллиора отрицательно покачала головой. Отчаявшись, она пассивно принимала свою судьбу.


Вошли Карлион и Долл, которая водила его посмотреть на кавалькаду. У него горели глаза и пылали щеки. Всякий раз, глядя на него, я не могла не восхититься его красотой.

— Мама, — сказал он, подбегая ко мне и обвивая ручонками мои колени, — я видел львов.

Я подхватила его и прижалась щекой к его щеке, подумав: «Что значит все остальное, когда у меня есть он?»

Но с ним было что-то не так; он слегка отодвинулся и с беспокойством всмотрелся мне в лицо.

— Мама, — сказал он. — Я видел соника. Двух соников.

— Это чудесно, мой милый.

Он грустно покачал головой.

Когда я отвела его в детскую, стало все ясно. Он пошел прямиком к своей игрушке, опустился рядом с ней на колени и осторожно приложил пальчик к ее черным пуговичным глазкам. Он сказал:

— У тебя глазки приделаны, Сонечка.

Потом слегка толкнул игрушку, и она покатилась по полу, пока не стукнулась о стену. Тогда он повернулся ко мне, и по щекам его потекли слезы.

— Сонечка не взаправдашняя, она ненастоящая, — рыдал он.


Меллиора написала по тому адресу, прося о встрече. Я была убеждена, что она получит место, если поедет, потому что ее будущая нанимательница будет платить ей меньше обычного и поздравлять себя с тем, что заполучила дочь священника.

Слуги выглядели рассеянными Я слышала, как они без конца перешептываются и хихикают. Даже миссис Солт и ее дочь казались возбужденными. С цирком в округе появились чужие люди, и, возможно, это добавило им волнений — а вдруг среди чужаков окажется ужасный мистер Солт! Хаггети будет сопровождать миссис Роулт, Долл пойдет с Томом Пенгастером, и, может быть, они позволят Дейзи пойти с ними. Ленч будет подан на полчаса раньше, чтобы они успели убрать и уйти вовремя.

Джонни выехал в Плимут по делам поместья, как он сказал. Джастин сразу после ленча отправился в одиночестве на прогулку верхом. Я всегда проводила часть дня с Карлионом, так что у Меллиоры было несколько свободных часов, и, увидев ее в тот день спускающейся по лестнице в костюме для верховой езды, я догадалась, что у нее встреча с Джастином.

Они были оба очень грустны, потому что недолго им оставалось побыть вместе.

— Меллиора, — прошептала я. — Надеюсь, Джастин уговорит тебя не уезжать.

Она вспыхнула и выглядела в эти мгновения очень хорошенькой.

— Он знает, так же, как и я, — обреченно ответила она, — что это единственный выход.

Меллиора плотно сжала губы, словно боясь, что у нее вырвется едва сдерживаемое рыдание, и поспешила пройти мимо меня.

Я направилась прямо в детскую, где нашла Карлиона, рассуждающего о животных. Я велела слугам не говорить ему, что они идут в цирк, потому что знала, что он тогда тоже захочет, а я боялась цирка, боялась, что ему могут причинить там какой-нибудь вред. Так много грязных людей, от которых он может подхватить какую-нибудь болезнь, он может потеряться. Я представляла себе сотни всяких несчастий. Может, на следующий год я сама его туда свожу, думала я.

Мы вышли в розарий, где сидела в кресле на колесиках старая леди Сент-Ларнстон; в последние месяцы она страдала от ревматизма и частенько пользовалась этим креслом. За последний год в доме произошли большие перемены. Ее взгляд просветлел при виде Карлиона, а он подошел прямо к ней и привстал на цыпочки, пока она с трудом наклонялась, чтобы он смог ее поцеловать.

Я села на деревянную скамейку рядом с ее креслом, а Карлион улегся на траве, поглощенный передвижениями муравья, карабкающегося по травинке…

Пока он играл, мы разговаривали со свекровью обо всем понемногу.

— Этот противный цирк, — вздохнула она. — Который год одно и то же. Горячую воду мне сегодня утром принесли на пять минут позже, чем положено, а чай был холодный. Я сказала миссис Роулт, а она говорит: «Это все цирк, миледи». Помню, когда мы только поженились…

Ее голос затих, как часто бывало, когда она начинала что-нибудь вспоминать. Старая дама погрузилась в молчание, еще раз переживая минувшее в своих мыслях. Интересно, подумала я, не начинает ли память отказывать ей, как и тело.

— Это лучшие дни в их жизни, — уклончиво заметила я.

— Пустой дом… слуги… совершенно невозможные, — голос у нее прерывался.

— К счастью, это всего лишь раз в году.

— Все ушли… совершенно вес… Никого из прислуги в доме. Если кто заедет…

— Никто не заедет. Все знают, что сегодня день цирка.

— Керенса, дорогая моя… Джудит…

— Она отдыхает.

Отдыхает! Волшебное слово. Мы пользовались им, когда подразумевали, что Джудит не совсем в форме для появления на людях. При гостях мы говорили: «Ей немного нездоровится. Она отдыхает».

Ее состояние немного улучшилось с той поры, как ушла Фанни, она действительно стала меньше пить; но не избавилась от непрестанной тяги, переходящей, казалось, в сумасшествие. Не тогда ли ее мать ходила танцевать на болота, когда бывала пьяна? Может, и впрямь, как сказала Джейн Карвиллен, пьянство было тем чудовищем, которое преследовало семью Деррайзов?

Мы молчали, занятая каждая своими мыслями; и вдруг я заметила, как Карлион растянулся на траве, его маленькое тельце сотрясалось от рыданий.

Я тут же подбежала к нему и подняла.

— Ну, что с тобой, хороший мой? — спросила я.

Он приник ко мне, но прошло некоторое время, прежде чем он смог заговорить.

— Сонечка, — сказал он. — Я был нехороший.

Я отвела густые волосенки со лба и пробормотала что-то утешительное, но не смогла успокоить его.

— Я ее больше не любил, потому что она не настоящая.

— А теперь ты ее снова любишь?

— Она же Сонечка, — сказал он.

— Ну, она будет очень счастлива, что ты ее снова любишь, — утешила я.

— Она ушла.

— Ушла? Он кивнул.

— Куда? — спросила я.

— Не знаю.

— Но, милый, если она ушла, ты должен знать, куда.

— Я искал-искал. Она ушла, потому что я сказал, что она ненастоящая.

— Она в детской и ждет тебя.

Он замотал головой.

— Я искал, искал…

— И ее там не было?

— Она ушла совсем. Я ее больше не любил, Я сказал, что она ненастоящая.

— Ну, — сказала я, — так ведь оно и есть.

— Но она плачет. Я сказал ей, что она мне больше не нужна. Мне хотелось настоящую сонику.

— А теперь она тебе нужна?

— Она же моя Сонечка, хоть она и ненастоящая соника. Я хочу, чтобы Сонечка вернулась, а она ушла.

— Я покачала его в объятиях. Какое у него нежное сердечко!

Я подумала: «Он считает, что обидел бедную Сонечку, и хочет ее утешить».

— Пойду и отыщу ее, — сказала я ему. — Останься тут с бабушкой. Может, она позволит тебе посчитать ее бусинки.

Одним из самых больших удовольствий для него было изучение бус из сердолика, которые моя свекровь всегда носила днем; золотисто-коричневые камешки были лишь слегка обточены. Они всегда притягивали Карлиона.

Он заулыбался от предвкушения, и я посадила его на колени к свекрови; она тоже улыбнулась, потому что игра с камешками была для нее, по-моему, не меньшим удовольствием, чем для него. Она станет рассказывать ему про ожерелье и про то, как муж подарил его ей, и как его мать передала ему его для невесты; это было фамильное ожерелье Сент-Ларнстонов, а сами камешки были найдены в Корнуолле.

Я оставила Карлиона слушающим сонный голос своей бабушки; она пересказывает историю вновь, как делала уже не раз, а он наблюдает за ее губами и поправляет, когда она употребляет слово, которого не было в ее предыдущих рассказах.

Теперь мне кажется, что едва я вошла в дом, как у меня появилось странное предчувствие. Но возможно, я вообразила все это потом. Правда, я была очень чутка к тому, что называется настроением дома. Дом для меня был живым существом; я всегда чувствовала, что он словно оболочка моей судьбы. В тот день это еще раз подтвердилось.

Глубокая тишина. Все обитатели ушли. Очень редко случалось, чтобы уходила вся прислуга. Но это был день, когда разрешалось уйти всем.

Только Джудит лежит в своей комнате, одна с растрепанными волосами. Ее лицо уже явно выдает в ней алкоголичку, глаза кажутся слегка обезумевшими и налитыми кровью. Я вздрогнула, хотя день был теплый.

Мне захотелось обратно в розарий, где сейчас мои сын Я улыбнулась, представив себе, как он сидит на коленях у леди Сент-Ларнстон, уткнувшись лицом в корнуэльские камешки, а может, перебирает их своими пухлыми пальчиками.

Мой милый ребенок! Я готова умереть за него. И я тут же посмеялась над такой мыслью. Какой ему прок от меня, мертвой? Я нужна ему, чтобы планировать его будущее, чтобы дать ему ту жизнь, которой он достоин. Может быть, в нем уже проявляется та мягкость, чувствительность, из-за которой им станет руководить сердце, а не разум?

Как он будет счастлив, когда я положу в его объятия игрушечного слоненка. Мы вместе объясним Сонечке, что он ее по-прежнему любит и что совсем неважно, что она ненастоящий слоник.

Сначала я прошла в детскую, но игрушки там не было, Я видела его с ней сегодня утром. Я улыбнулась, вспомнив, как он таскал ее за собой с недовольным видом. Бедная Сонечка! Она была в опале. Когда же я его с ней видела? Это было, когда Меллиора привела его ко мне в комнату перед уходом. Они прошли вместе по коридору и вниз по основной лестнице.

Я проследовала в этом направлении, догадываясь, что его внимание было чем-то отвлечено, он ослабил ручку и оставил игрушку где-нибудь на дороге. Я спущусь по лестнице и выйду на один из газонов перед домом, где он играл сегодня утром.

Дойдя до лестницы, я увидела слоненка. Он лежал на второй сверху ступеньке, и в нем застряла туфля.

Я нагнулась пониже. Туфля на высоком каблуке зацепилась за материю.

Я встала, держа игрушку в одной руке, туфлю в другой, и тут я увидела, что внизу кто-то лежит.

Пока я сбегала вниз по ступенькам, сердце у меня колотилось так, словно хотело выскочить из груди.

Внизу у подножья лестницы лежала Джудит.

— Джудит, — прошептала я. Я опустилась на колени с ней рядом. Она лежала, не шевелясь. Она не дышала, и я поняла, что она мертва.

Мне показалось, что дом словно живой наблюдает за мной. Я была в нем одна… наедине со смертью. В одной руке я держала туфлю, в другой — игрушечного слоненка.

Я все отчетливо увидела. Игрушку, лежащую на верху лестницы; спускающуюся Джудит, немного под хмельком, не заметившую ее. Я представила, как она наступает на слоненка, каблук цепляется за ткань, — она теряет равновесие и внезапно падает с той большой лестницы, по которой я однажды так гордо поднималась в красном бархатном платье… падает вниз, навстречу смерти.

И это произошло потому, что мой сын оставил игрушку на ступеньках — нечаянно оставленная смертельная ловушка.

Я закрыла глаза и подумала о пересудах! Малыш послужил в некотором роде причиной ее смерти… Такое людям нравится, такое помнится годами.

А он об этом узнает, и, хотя никто не сможет сказать, что это его вина, его счастье будет омрачено сознанием, что на нем лежит ответственность за ее смерть.

Ну почему его блестящее будущее должно быть омрачено из-за того, что какая-то пьяница упала с лестницы и сломала себе шею?

Глубокая тишина в доме действовала на нервы. Словно время остановилось — часы встали, и не доносилось ни звука. Эти стены видели за столетия немало значительных событий. Что-то подсказало мне, что я сейчас лицом к лицу столкнулась с одним из таких случаев.

Потом время потекло вновь. Стоя на коленях рядом с Джудит, я услышала тиканье старинных напольных часов. Не было никаких сомнений, что она мертва.

Я оставила туфлю на лестнице, а игрушку унесла в детскую и положила там. Никто не сможет теперь сказать, что Джудит умерла из-за того, что сделал мой сын.

Потом я выбежала из дома и помчалась за доктором Хилльярдом.


предыдущая глава | Седьмая девственница | cледующая глава