home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава первая

Рассказ настоятельницы

Преподобная Агнес де Мордант сидела у окна своей кельи и смотрела на монастырский сад. Прежде настоятельницей обители Девы Марии в Кларкенвелле была ее тетка, и по ее кончине Агнес по-родственному взяла на себя заботы не только о душах монахинь, по и о монастырских землях. Сад назывался «Фор-парадиз», то есть «За оградой Рая», но в то теплое февральское утро он казался настоящим Эдемом. Земельный надел имел форму треугольника — в честь блаженной Троицы, — и у трех его сторон располагались цветники, тоже треугольные; их соединяли три дорожки, устланные тридцатью тремя каменными плитами. Сад был обнесен стенами в тридцать три фута высотою, сложенными из трех слоев камня: булыжника, кремня и песчаника. Вокруг одного из вишневых деревьев были посажены лилии, символ Воскресения, неизменно напоминавшие Агнес слова, которые она давно выучила наизусть: «Праведник цветет как лилия… Насажденные в доме Господнем, они цветут во дворах Бога нашего».[1]

Преподобная Агнес вздохнула. Кто принесет обители новые беды? Кто жарче раздует пламя или доставит больше радости Небесам или больше мучений страдальцам в Аду?

За стенами сада до самой реки простирались поля, вдали виднелась солодовня с голубятней на крыше, рядом — хорошо ей знакомый каретный двор и возле конюшен сенной сарай. На западном берегу речки Флит стояла мукомольня, на другом — беленый домик под соломенной крышей, хозяином которого был монастырский управляющий. Между мельником и управляющим шла нескончаемая тяжба за права на речку, что протекала между ними. Время от времени они нанимали баркас и плыли из устья Флита по Темзе к Вестминстеру, чтобы слегка надавить на судью или барристера,[2] но дело все равно не двигалось. Аренда баркаса стоит два пенса, заметил однажды управляющий в разговоре с Агнес, а вот на законников уходят все денежки до последнего пенса, и то мало. Настоятельница хотела было вступиться и помирить тяжущихся, но мать-казначея, да и другие отговорили ее: что толку метать бисер перед свиньями?

Через открытую аркаду из кухни долетали запахи готовящейся еды, слышалось бренчание перемываемых латунных тарелок — на них разложат хлеб и куски говядины для трапезы после заутрени. Неужто жизнь, до Судного дня, будет идти тем же чередом? Все мы — лишь капли косого дождя, летящие на землю. Обезьянка настоятельницы, чуя грустное настроение хозяйки, вскарабкалась ей на плечи и принялась играть золотым кольцом, висевшим на шелковой нити меж грудей. Преподобная Агнес запела новую французскую песню Jay tout perdu mon temps et mon labour,[3] потом принялась играть с обезьянкой орешком, перекладывая его из руки в руку.

В монастырь она поступила совсем юной девушкой и удивительным образом сохранила в себе детскую серьезность и способность удивляться. Порой, по-ребячьи тщеславясь своим высоким саном, могла разволноваться и даже разгневаться. Некоторые из молодых монахинь шушукались, будто в День невинноубиенных младенцев она непременно должна совокупиться с «мальчиком-епископом».[4] Келья ее была задрапирована зеленой тканью, на окнах висели зеленые бархатные шторы: по поверью, зеленый цвет не вызывает неприязни у духов преисподней. Благоразумней не тревожить покой колодца, говаривала настоятельница. Церковный колодец находился сразу за оградой монастыря, в нескольких футах от лазарета, и почитался священным [1].[5]

В этот ранний час она выпивала рюмочку ипокраса[6] или кларета: сладкое вино унимало ее слабый желудок, сильно подточенный недавними тяжкими испытаниями. Слухи о странных событиях, творящихся в монастыре, уже долетели до харчевен Ист-Чипа и рыбных лавок на Фрайди-стрит. И хотя никто не рассказывал ей этих путаных историй, Агнес ощущала разлитое вокруг необычное беспокойство и невольно тревожилась. Она обмакнула палец в вино и мед, протянула обезьянке, и пока зверек его облизывал, негромко приговаривала детским голоском, каким не решилась бы говорить в присутствии посторонних:

— Первый пальчик — маленький мальчик; этот мальчик — лекарь, потому что им лекари орудуют. Третий зовется долговязым. А этот — тыкалка или лакомка. Вот он, я тебе в нос им тычу.

Внезапно раздался громкий стук в дверь. Настоятельница поспешно встала.

— Кто там?

— Это Идонея, матушка.

— Во имя всего святого входи, Идонея.

В келью тут же вбежала пожилая монахиня с грубым, изрытым оспой лицом, похожим на кусок солонины. Это была помощница, правая рука преподобной Агнес. Едва сдерживая волнение, Идонея кое-как поклонилась настоятельнице и выпалила:

— У нее припадок. Говорит не своим, а каким-то незнакомым голосом.

Агнес с привычной жалостью взглянула на безобразное лицо помощницы:

— Она борется с Господом.

Обеим было ясно, кто эта «она», — сестра Клэрис, безумица из Кларкенвельской обители, зачатая и родившаяся в подземных ходах под монастырем.

— Где она сейчас?

— В расписной келье.


В обители Девы Марии напасти случались и раньше. Еще при Жуайёз де Мордант, тетушке Агнес, по вине некоторых монахинь разыгрался великий скандал, а одолеваемая многими немощами настоятельница была не в силах управиться со своей паствой.

В двухстах ярдах от обители стоял куда более известный монастырь Св. Иоанна Иерусалимского, основанный рыцарями-госпитальерами. На его землях, простиравшихся на юг до Смитфилда, а на запад до реки Флит, располагалось множество каменных зданий, часовен, деревянных жилых и надворных построек, а также были разбиты фруктовые сады и парки с рыбными прудами. Святость древнего монастыря подкреплялась священными реликвиями — дарами нескольких пап. Среди прочих там хранилась чаша с молоком из груди Девы Марии, клочок паруса с лодки святого Петра, перо из крыла архангела Гавриила и кусочки хлебов и рыб, которыми Христос чудесным образом накормил множество голодных. Совсем недавно капля молока Пресвятой Богоматери вернула зрение и дар речи немому слепцу. Женская же обитель служила для путешественников церковью и постоялым двором, а сверх того еще и лечебницей, и источником приработка на обширных монастырских угодьях. Однако за двадцать лет до описываемых событий про монастырь Девы Марии пошла дурная слава, и называть его стали не иначе как вертепом разврата. Папа Римский направил кардинала провести дознание; по словам нунция, обитель превратилась в гнездо «дьявольских увеселений», «плясок и распутных игрищ».

Все сошлись на том, что главная вина лежит на молодых монахинях. По словам очевидцев, они с великой охотою бегали через кларкенвельский луг на исповедь к священникам, присланным окормлять черниц; вскоре стало ясно, что на уме у них была отнюдь не исповедь. Монастырский келарь рассказал поварихе, что кто-то вроде бы своими глазами видел, как монахини танцевали и играли на лютне. «А на головах у них выплясывал черт», — заключил он. По слухам, некоторые монахини вешали себе на шею бечевку с маленькими колокольчиками, за что повариха прозвала их «коровами Дьявола». Злые языки утверждали, что приставленная к послушницам монахиня переметнулась на сторону подопечных и, отбросив розги — орудие наставления, — сама стала участницей разврата. Несколько молодых монахинь, как заметили наблюдательные сестры, стали пропускать вечерние богослужения. Преподобную Жуайёз де Мордант разбил паралич, ей невозможно было втолковать, что слухи эти грозят очень серьезными последствиями. Непорядки в обители множились, и настоятель монастыря Сент-Джон решил просить у епископа города Лондона аудиенции secreto.[7]Епископ немедля изъявил согласие, напомнив настоятелю известные слова: «Злу воздастся по заслугам». Он самолично расспросил всех монахинь обители поголовно. Из его отчета явствовало, что чернецы и черницы в немалом числе действительно бегали, прыгали и скакали, только что не летали, многие заголялись и открывали то, что положено скрывать. Обнаружились и другие вопиющие безобразия. Некоторые монахини, по их собственному признанию, тайком встречались с наемными работниками мужского полу; свидания проходили в каретном сарае или в пекарне, а порой даже и в храме. Среди горожан уже ходило сальное присловье про монахинь, охочих пососать жгучий имбирный корень, которое в ходе дознания убедительно подтвердилось. В результате повар, привратник, садовник и пастух немедленно получили расчет, а впавших в грех монахинь с величайшим позором отправили в другие монастыри. Епископ выразил надежду, что таким способом удастся охладить их непристойный пыл.

Однако самое поразительное обстоятельство открылось к концу расследования: ведавшая монастырской лечебницей сестра Эглантайн сообщила, что между женским и мужским монастырями существует целая сеть подземных ходов, построенных еще до воздвижения обеих святых обителей. С какой целью их вырыли, остается только гадать, но в последние годы ими охотно пользовались те, кто не желал передвигаться поверху, на виду у сторонних глаз. В тайном, скрепленном печатью донесении, которое епископ отправил в Рим, кроме прочего указывалось, что всякий младенец, родившийся в результате запретных сношений между монахом и монахиней, пребывал в подземелье до совершеннолетия, и тогда спокойно, без позора и сплетен, мог примкнуть к причту той или другой святой обители. Именно таким ребенком и была Клэрис, чье поведение лишало Агнес де Мордант душевного покоя.


Кара Господня не заставила себя ждать. В 1381 году, когда Клэрис появилась на свет, орды голодранцев под предводительством Уота Тайлера взяли приступом и предали огню монастырь Сент-Джон, а самого настоятеля обезглавили на кларкенвельском лугу. Пламя еще бушевало, когда монахини из обители Девы Марии на руках принесли Жуайёз де Мордант пред очи бунтовщиков как свидетельство своей слабости и беззащитности. «Да хранит нас Пречистая Дева!» — истошно возглашали они.

Тайлер лишь рассмеялся и поднял шляпу в знак приветствия; ее перья были обагрены кровью настоятеля. Монахини опасались насилия, однако дело ограничилось лишь непристойными выкриками. Женский монастырь избежал страшной участи, но три месяца спустя престарелую настоятельницу хватил удар, и она умерла. Вот ее последние слова: «Не успел надеть шляпу, как лишился головы».


Прежде чем выпроводить сестру Идонею из своей кельи, Агнес де Мордант поправила покрывало и надвинула апостольник пониже на лоб. После чего привязала длинной лентой обезьянку к основанию стульчака над ночным горшком и, опираясь на положенный ей по чину епископский посох, направилась по каменной лестнице вниз, в трапезную. До того как лицом к лицу встретиться с сестрой Клэрис, ей хотелось убедиться, что среди остальной ее паствы царят мир и покой. Монахини тем временем доедали говядину с хлебом, а сестра Бона, помощница регентши монастырского хора, читала вслух из Vitis Mystica[8] пассаж, подробно толковавший пять данных человеку чувств — слух, зрение, обоняние, осязание и вкус. При виде Агнес сестра Бона смолкла; все встали. За трапезой монахини, как положено, хранили молчание и, чтобы попросить передать соль или кувшин с пивом, прибегали к языку жестов. К примеру, когда требовалась соль, нужно было положить большой малец правой руки поверх большого пальца левой. Тем не менее Агнес почудилось, что перед ее появлением, под ровное неспешное чтение сестры Боны, по трапезной бежал шепоток, едва слышные sic[9] и non.[10] Монахине, уличенной в нарушении безмолвия, пришлось бы принимать пищу в монастырском подвале, вместе с немощными и слабоумными, но под взором преподобной Агнес все блюли монастырский устав. Ответив на общее молчаливое почтение едва заметным кивком головы, настоятельница двинулась вдоль стола. Не удержавшись, искоса взглянула на сестру Берил; та с широкой улыбкой смотрела на преподобную. Греха в улыбке нет, тем более что согласно Святому Писанию, все мы возвеселимся в райских кущах, но выражение лица Берил рассердило Агнес; так злится ребенок, которого не приняли в игру.

Сестра Идонея неслышно шла следом к боковой двери, но, выходя из трапезной, поскользнулась на мощеном полу.

— Не следует ходить по булыжникам в мокрой обуви, — едва сдерживая смех, промолвила Агнес. — Опасно.

Из аркады они направились в расписную келью — небольшую комнатку возле здания капитула, которую казначея считала своим кабинетом.

В углу, скрестив руки на груди, стояла сестра Клэрис.

— Где же яркие одежды, мягкие простыни и обезьянка, что любит играть кольцом?

Настоятельница не отвечала.

— Агнес, ты зачнешь от святого мужа и родишь на свет пятого евангелиста.

Клэрис было всего восемнадцать лет от роду, но в ее голосе слышалась непререкаемая власть. Агнес затрясло.

— Слушай, ты, василиск в женском обличье, я наложу на тебя епитимью — отправлю в лечебницу Сент-Джайлз отмаливать грехи среди прокаженных.

— А я буду учить их слову Иисуса, создателя цветов.

— Не будешь. Ты — мастерица по дьявольскому наущению сказки рассказывать.

— Разве Дьявол нашептывает мне про короля? Разве Дьявол пророчит ему погибель?

— Ave Genetrix![11] Матерь лжи!


А началось все со сновидения — или видения. За три месяца до того Клэрис слегла в лихорадке; изнуренная болезнью, она призналась врачевавшей ее монахине, что ей являлся бес в виде старого-престарого уродливого карлика; он бродил по лазарету, касаясь кровати каждой страдалицы, потом обернулся к Клэрис и сказал: «Хорошенько примечай, сестричка, все эти ложа, ибо я навещу каждое, без изъятия». В другом сновидении — или видении — Клэрис бросилась на беса с кулаками; он же лишь засмеялся и, отпрыгнув подальше, сказал: «Вчера я растревожил вашу сестру регентшу куда сильнее, она же и не пыталась меня поколотить». Услышав про столь странную беседу, регентша страшно возмутилась и потребовала, чтобы Агнес при всем капитуле отчитала Клэрис. Вместо этого Агнес призвала молодую монахиню к себе в келью.

— Ты ведь знаешь, — начала она, — что существует три вида сновидений. Есть somnium coeleste, или сон, навеянный небесами. Да только твои-то ветры веют совсем не оттуда.

Клэрис громко расхохоталась:

— Ваше преподобие, прикажите дать мне ревеня, чтобы очистить от скверны.

— Затем есть сновидение, возникающее под воздействием somnium naturale — естественного сна — и соков самого организма. А третий вид возникает при somnium animali, или угнетенном духе. Скажи, Клэрис, который из трех тебе привиделся?

Монахиня молча покачала головой.

— Сознаешь ли ты, что разум твой заполонен совами и обезьянами? — Клэрис безмолвствовала. — Тебе снится король Ричард?

— Да. Мне снятся проклятые.

Этот дерзкий ответ Агнес оставила без внимания.

— Еще бывает сон, который называют встречей. И что же, в таком случае, тебе является?

— Я — сестра дня и ночи. Сестра лесам. Они мне и являются.

— Ты лепечешь, как дитя.

— В таком случае мне надо спуститься во тьму под монастырем.

Преподобная Агнес быстро подошла к Клэрис и ударила ее по щеке. Обезьянка жалобно заверещала, залопотала, а настоятельницу стало вдруг неодолимо клонить в сон.

— Господи, молю Тебя, вразуми рабу Твою, подскажи верное решение. А ты пока ступай.


Той же ночью сестра Клэрис, поднявшись с постели, расплакалась так горько, будто кто-то невидимый бранил ее на все корки; казалось, некая неодолимая сила выталкивает монахиню из спальни и гонит в церковь, на клирос, несмотря на отчаянное сопротивление несчастной. Там она полуприлегла на сиденье и негромко заговорила. Вокруг собрались встревоженные черницы, прибежала врачевательница, а за нею и помощница преподобной Агнес. Наутро они передали настоятельнице слова Клэрис: «Водою пробудит он расточителя. Не минет и пяти годов, как грянет страшный голод, ибо потоп и непогода сметут плоды крестьянского труда. Так он меня предупредил. И не найдя на небе солнца, зато увидев головы двух монахов и деву у кормила власти, все умножайте на восемь. Тут и приидет смерть, и Дейви-землекоп в отчаянье умрет».

Всего за девять лет до этих событий в Англии свирепствовала чума, или «черная смерть». Не мудрено, что пророчество Клэрис настолько напугало слушательниц, что две монахини забились в рыданиях. Остальные, окаменев от ужаса, молча наблюдали, как Клэрис, задрав одной рукою рясу, другую на виду у всех сунула себе между ног.

— Первый дом воскресенья принадлежит Солнцу, а второй — Венере, — возвестила она и потеряла сознание. Ее отнесли в лазарет, где она провела целых шесть дней кряду.

Вся обитель пришла в волнение. Простершись пред высоким алтарем, настоятельница несколько часов безмолвно молилась. Ее подопечные собрались в здании капитула и там шепотом спрашивали друг друга, уж не грехи ли самой обители явились причиною видений и прорицаний. Слова «фантазия», «фантасмагория», «фантастический», «фантазмы» тихо шелестели вокруг, однако нашлись среди монахинь и такие, кто не исключал, что сестре Клэрис было подлинно божественное озарение и она изрекала настоящие пророчества.

Через два дня после событий на клиросе настоятельница решила вечером посоветоваться с монастырским исповедником, молодым бенедиктинцем по имени Джон Даклинг, знакомым с искусством врачевания; впрочем, по его собственным словам, он не чуждался и прочих искусств.

— Чтобы предотвратить безумие, можно вскрыть ее лобную вену, — предложил бенедиктинец.

— А не височные?

— Височные помогают только при мигренях. Главнейший желудочек мозга, извольте видеть, расположен здесь. — Он легонько постучал пальцем по своему лбу, гладкому, как у молодой монахини. — Тут, собственно, и гнездится воображение, оно порождает разные фантастические образы. Известно ли вам, что мозг, подобно полотну художника, белого цвета? Именно его белизна позволяет разуму и восприятию раскрашивать ее в разные цвета.

— А правда, что все вены берут свое начало в печени?

— Конечно. — Явно озадаченный, священник на миг смолк. — Но там, преподобная матушка, резать нельзя: слишком велик слой плоти. Слишком толст.

— В ее мозгу, Джон, мы вряд ли обнаружим много вещества, — улыбнулась Агнес.

— Разумеется. Перед кровопусканием дайте бедняжке поджаренного хлеба и вина. Вену вскрывайте позолоченным инструментом. Так принято. После кровопускания заверните ее с головы до ног в синее полотнище и проследите, чтобы и в постели, и вокруг все тоже было синего цвета. Пусть больная спит только на правом боку, а в ее ночном колпаке непременно должна быть дырка — для выхода испарений.

Не склоняя головы и не пряча рук в рукавах рясы, Даклинг расхаживал взад и вперед по келье настоятельницы.

Но поскольку дело не терпело отлагательства, Агнес решила закрыть глаза на неучтивость священника.

— А что, если ее жизненные соки взбунтуются? — спросила она.

— От конвульсий хорошо помогает шалфей. Отсюда вывод: зачем человеку умирать, если в огороде растет шалфей? Смешайте его листья с экскрементами воробья, ребенка и собаки, питающейся исключительно костями, и дайте ей.

— Я уж думала напоить ее настоем чемерицы, чтобы очистить организм.

— Нет-нет, не надо. Чемерица — растение горькое, очень сильного действия и настолько сухое и острое, что пользоваться им нужно с большой осторожностью. Я своими глазами видел, как люди, приняв чемерицы, впадали в такую вялость, что их можно было счесть за покойников.

Преподобная Агнес не случайно задавала вопросы: она опасалась, что сестра Клэрис откажется от кровопускания, и ее придется силой подвергать этой процедуре, что вызовет волнение и ропот среди молодых монахинь. Однако со стороны Клэрис никаких возражений не последовало. Казалось, на операцию она соглашается даже с охотою, будто радуясь столь пристальному врачебному вниманию к своей особе. Лицам духовного сана не полагалось отворять кровь, поэтому в обитель приглашен был известный своим мастерским умением местный лекарь по имени Хьюберт Джонсон. Усадив Клэрис верхом на передвижной стульчак, он осторожно вскрыл вену. Клэрис не шевельнулась, не издала ни звука, лишь улыбнулась, когда он поднес к ее лбу склянку и легонько нажал на вену. Клэрис ласково глядела на него и вдруг пукнула; смрад заполнил комнату. Закончив дело, лекарь погладил монахиню по голове.

— Возможно, вместе с кровью ты частично утратишь память, — предупредил он. — По утрам расчесывай волосы гребнем из слоновой кости, лучшего средства восстановить память на свете нет. А вот грецкие орехи ее губят. И лук тоже. Их лучше не есть. Старайся не ходить в дом к рыжеволосым или краснолицым людям.

— Так здесь всегда сестра Идонея, — заметила Клэрис.

Лекарь не понял ее слов и обернулся к стоявшему в углу священнику.

— Видите, какая у нее белая шея? Это признак распутства, — шепотом сообщил он. — А запашок-то почуяли?

Несмотря на все меры, предусмотрительно принятые Хьюбертом Джонсоном, Клэрис ночь спала плохо, встала к первой утренней молитве и на виду у собравшихся на хорах монахинь принялась подметать пол в нефе, громко предрекая монастырю насилие и гибель. Да и все прочие церкви будут разрушены в Англии до основания, объявила она.


Слухи о ее пророчествах скоро вылетели за стены обители и разнеслись по городу. Время было неспокойное, на троне сидел слабый, жалкий король, и народ охотно принимал на веру суровые предостережения Клэрис. Кое-кто называл ее полоумной монахиней из Кларкенвеля, но другие, коих было множество, почитали ее и величали блаженной девой Кларкенвеля. Епископ прислал священника, умеющего изгонять бесов; тот несколько раз беседовал с Клэрис и пришел к заключению, что ум ее расстроен и терзаем противоречиями.

— Кротость Богоматери пронзила мне сердце, — однажды призналась она. — Как-то раз Дева Мария явилась мне и попросила спеть О Alma Redemptoris mater.[12]

— Но преподобная Агнес говорила, что тебе, по твоим же собственным словам, снятся только проклятые.

— Больше ничего объяснить не могу. Песнопение я заучиваю, но грамматику знаю плохо.

После чего воззвала к Спасителю. Во время другой встречи она предсказала огонь и меч, но следом с радостным воем стала пророчить блаженство. Разгадать смысл ее слов экзорцист был не в силах. Он посоветовал одно: держать ее в обители и ни под каким предлогом не выпускать за пределы монастыря.

Три недели спустя после того, как Клэрис взялась подметать пол в церкви, окрестные улицы облетела молва о новом необычайном событии: люди будто бы своими ушами слышали многократные громкие вопли монастырской регентши. Монахини сбежались в здание капитула и увидели, что регентша стоит столбом, а на каменном полу, крестообразно раскинув руки, распростерлись несколько монахинь. Вокруг их неподвижных фигур были цепочкой разложены маленькие, выточенные из дерева и камня изображения Девы Марии; между телами горели свечи. Монахини негромко, речитативом выпевали литургический антифон Media vita in morte sumus;[13] регентше же почудилось, что они поют Revelabunt celi iniquitatem ludi,[14] а это слова известного колдовского заклинания. Оттого регентша и подняла крик. Тем временем одна из монахинь вскочила на ноги и швырнула свечу в своих сгоравших от любопытства перепуганных сестер; другая трижды прикусила зубами камышинки, а это знак проклятия. Многих обуял страх, что бесовщина охватит весь монастырь, и настоятельница приказала запереть нарушительниц порядка в монастырских погребах.


Как раз наутро после этого неприятного происшествия преподобная Агнес де Мордант и пошла с сестрой Идонеей в расписную келью, где назвала Клэрис матерью лжи.

— Из-за тебя здесь начались напасти, — говорила настоятельница. — Можно подумать, среди нас затесалась грязная свинья.

Клэрис пристально посмотрела на грудь Агнес.

— Кольцо на монашеском облачении — все равно, что кольцо в носу у свиноматки.

У настоятельницы руки чесались дать сквернавке оплеуху, однако она сдержалась.

— Не тверда ты в своих речах своих, Клэрис. Того и гляди, оплошаешь да в лужу сядешь.

— Не оплошаю. У меня под ногами каменная твердь.

— Тогда молись о спасении, дочь моя.

Клэрис пала на колени.

— Я молюсь Деве Марии, святой Богоматери, молюсь, чтобы пять ран на теле единственного Её Сына проявились вновь.

Агнес бросила на нее неприязненный взгляд. Она подозревала молодую монахиню в изощренной хитрости, но доказать ничего не могла.

— Раны эти обернутся ранами нашего города, когда он вознесется к высшему блаженству, — продолжала Клэрис.

— Темнишь, сестра.

— В Лондоне случится пять пожаров и пять смертей.

Не вставая с колен, она запела:

И пришла она в боковой придел,

Где Деве молились в слезах, —

Но псалом пропет, и храма уж нет,

А монахини спят в гробах. [2]

Вняв горячим просьбам преподобной Агнес, Роберт Брейбрук, епископ Лондона, велел доставить Клэрис в свой дворец в Олдерменбери. За долгие годы Роберт разбогател на церковных доходах. Этот крепкий румяный мужчина был известен тем, что внезапно впадал в неистовый гнев. Кларкенвельскую монахиню целый час продержали в тесной каменной келье, прежде чем провести в соседнюю просторную залу пред очи епископа. Тот сидел, обмакивая пальцы в чашу с розовой водой.

— Так вот она какая, маленькая монашка, изрекающая большие пророчества. Oh, та dame, il faut initier le peuple аuх myst`eres de Dieu.[15] Ты эту песню поешь? Оставьте нас, — бросил он двум каноникам, которые привели Клэрис, и те поспешно удалились. В коридоре они приникли к закрытой двери, но слов расслышать не могли, лишь однажды из залы долетел смех. Наконец беседа закончилась. Роберт Брейбрук с монахиней вышли, рука епископа лежала сзади на шее черницы.

— Разумное дитя умеет ждать, — проронил он.

— Разумное дитя знает своего отца.

— Помни, Клэрис, отныне я твой отец.


Список персонажей | Кларкенвельские рассказы | Глава вторая Рассказ монаха