home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Падение Трои

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Он тяжело опустился на колени, взял ее руку и поднес к губам.

— Целую руку будущей миссис Оберманн. — Он говорил по-английски. Ни она, ни ее родители не знали немецкого, а он не любил простонародного греческого. Находил его вульгарным.

София Хрисантис посмотрела вниз, на его лысину, и заметила небольшой шрам.

— Ты был ранен, Генрих?

— Обломком статуи Зевса. На острове Итака. Я нашел там дворец Одиссея, этого странника. Я обнаружил комнату, где его жена, Пенелопа, занималась своим бесконечным ткачеством. Она хранила ему верность. Ты будешь моей Пенелопой, София.

— Надеюсь, ты не уедешь так далеко.

— Ты всегда будешь со мной. — Он с некоторым трудом встал и поклонился ее родителям, стоявшим бок о бок у окна. — Я буду молиться за тебя каждый день. Проживи я хоть тысячу лет, я не забуду тебя. — За окном по пыльным улицам сновали конные экипажи; краем глаза он увидел трех женщин, державших зонты, чтобы защититься от яркого солнца ранней афинской весны. Они шли по булыжной мостовой и болтали. Все три были в бледно-зеленых платьях и белых шляпках с белой вуалью. Сразу было понятно, что они сестры. — Сегодня день, предвещающий добро. Ваша дочь будет моим товарищем в трудах, Греция высоко оценит ее, — обратился Оберманн к родителям невесты.

— У нее нет иного желания, чем стать вашей женой, герр Оберманн. — Мадам Хрисантис чуть заметно кивнула, словно в знак официального подтверждения. — Мы научили ее тому, что жена — тень своего мужа.

— Немецкие женщины не поверили бы вам.

— Поэтому вы и женитесь не на немке.

Оберманн засмеялся. Он уже понял, что мадам замечательная женщина, и надеялся, что дочь унаследовала ее характер.

— Моя жена будет мне товарищем в поисках забытого прошлого ее родной страны. Она окажется в стенах Трои!

— У Софии страсть к учению, это правда. — Полковник Хрисантис счел необходимым вмешаться в разговор, ведь речь шла о будущем его единственной дочери. — С тех пор, как мы получили ваше первое письмо, она читает мне Гомера.

— Она рисует карты со схемами сражений, — добавила мадам Хрисантис

— Очень хорошо. Прекрасно. — Оберманн снова взял Софию за руку. — Она вторая Афина, столь же образована, сколь прекрасна.

— Я не хочу быть богиней, Генрих.

— Жду не дождусь момента, когда привезу тебя на равнину Трои. Я покажу тебе место, где сражались Гектор и Ахилл. Дворец Приама. И стены, с которых троянские женщины смотрели, как их воины бьются с захватчиками — Агамемноном и его воинами. Это произведет на тебя впечатление, София.

— Но ведь это было так давно, Генрих…

— Для меня нет. Это вне времени. Вечно.

— Не знаю, сумею ли я заглянуть так далеко.

— Моя жена сумеет увидеть все.


Несколькими днями ранее Оберманн повел Софию во двор дома, где уже царила вечерняя прохлада, и сел рядом с ней на мраморную скамью.

— Ты должна стать моей, София. Раз я так ре шил, то не передумаю. Я непоколебим. Увидев твою фотографию, я сразу понял, что ты принадлежишь мне.

— Значит, ты выбрал меня без причины?

— Мы совершаем поступки, потому что совершаем. Объяснения не нужны. Ваши драматурги знали это. Гомер знал.

— Я думала, ты полюбил меня, потому что я женщина, которая читает Гомера.

— Частично. Вот мы и соединились. Но это еще и судьба, София. Такая же тяжкая и отчаянная, как жизнь.


Церемония состоялась в небольшой церкви Святого Георгия, позади Одос Эрму на маленькой площади. Свадебное угощение готовили слуги Хрисантисов. Они непрерывно обсуждали и сравнивали достоинства невесты и жениха. Девушки считали, что он слишком стар для Софии. Ей было двадцать пять, а герру Оберманну, должно быть, пятьдесят, нет, больше пятидесяти. Скоро он располнеет, станет носить очки с толстыми стеклами; к тому же он маленького роста, с большой круглой головой, похожей на пушечное ядро.

— Он слишком громко говорит, — заметила Мария Кармениу. — Его голос гудит по всему дому.

— На немецкий лад, — объяснил Никола Заннис. — Они сильные. Нетерпеливые.

В свою очередь высказались дворецкий и камердинер. София Хрисантис молода — некоторые даже называют ее красавицей, — но характер у нее отвратительный, как у ее матушки. Она сладка с ним, как мед Гиблы; но мужчины пророчили, что после брачной ночи это долго не продлится.

В чем все слуги были согласны, так это в том, что герр Оберманн, должно быть, заплатил за молодую жену большой выкуп. И были ему за это благодарны. В последние месяцы хозяева настолько сократили расходы, что их стало почти невозможно обманывать.

Брачный пир, разумеется, был обильным, со всеми полагающимися в таких случаях сладостями и деликатесами.

Оберманн выпил много вина и даже просил подать баварского пива, но пива не было.

Прежде чем кончилось застолье, он, вопреки всем правилам, поднялся и произнес речь. Он начал с того, что восславил красоту греческих женщин на примере мадам Хрисантис, сидящей во главе самого восхитительного стола со времен, когда Афродита пировала в окружении зефиров и нереид. Ее супруг, великий человек, гордость Национальной патриотической армии, полковник Хрисантис, который доблестно сражался с азиатами, заслуживает особых похвал; но самой высокой хвалы он заслуживает за то, что его мощные чресла породили прекраснейшую дочь.

— Не хотите ли вы поднять бокалы за юную даму, которую я имею честь называть фрау Оберманн? — Оберманн поднял бокал. — Она станет моим товарищем в полевой работе. Благодаря стараниям родителей она любит учиться. Она с раннего детства любит поэмы Гомера, и она выразила сердечное сочувствие моим целям. Когда я вернусь на равнину Трои, а я сделаю это очень скоро, со мной будет благословение, большее, чем Палладиум[1], защищавший этот древний город! — Он начал читать наизусть отрывок из Илиады, в котором богиня, совоокая Афина, вселяет храбрость и надежду в грудь силача Диомеда. Язык древних греков понимала одна София. Остальные слушали Оберманна в недоуменном молчании.

Когда застолье закончилось, Оберманн неистово плясал во дворе дома Хрисантисов. София стояла вместе с другими замужними женщинами, а он подпрыгивал и взбрасывал руки, имитируя пляски турецких крестьян, которые ему доводилось наблюдать в маленьких деревушках около Трои. Он начал ужасно потеть, казалось, его лысая голова плавится в лучах вечернего солнца. Как я буду любить человека, думала София, который так плохо танцует?

В ту ночь, после того, как он и София удалились в супружескую спальню — кровать, по обычаю, была усыпана цветами, — служанка на том же этаже проснулась от какого-то воя. Она поспешила в коридор и приложила ухо к двери спальни Оберманнов. Вой прекратился. Но она услышала пение герра Оберманна и звук, похожий на топот по деревянному полу. Перекрестившись, она вернулась в свою комнату. Ей не могло прийти в голову, что это был немецкий марш.


На следующее утро за завтраком, к нескрываемому удивлению родителей, София быстро справилась с лежавшими перед ней хлебом и финиками, съела сыр и консервированный язык и даже сгрызла несколько маслин, которыми обычно пренебрегала. Раньше она именовала их "крестьянской пищей", но сейчас, кусая упругую черную кожицу, казалось, получала удовольствие. Муж ее, по обыкновению, ел торопливо, недоверчиво посматривая вокруг. Он пожирал пищу, словно опасаясь, что ее отнимут.

София в первый раз попыталась в чем-то убедить его.

— Так ты повредишь себе, Генрих. Ты слишком быстро ешь.

— Мне ничего не повредит. Я крепок. Я полон энергии. Ты знаешь еще кого-нибудь, кто плавает в море на рассвете? Или до завтрака целый час скачет верхом? — Он каждое утро рано вставал и встречал восходящее солнце, вздымая руки, приветствовал "розовоперстую зарю", "rhododaktulos eos"; затем скакал верхом к гавани Кофас и, к удивлению моряков и рыбаков, которые не считали море местом отдыха, нырял в воды залива Сароникос. — И как ты можешь давать мне советы по поводу здоровья, София? Ты пьешь слишком много кофе. Это яд для почек. У нас дети будут карликами.

— Хотите почитать "Газету"? — спросил его полковник.

— Нет. На этом варварском греческом — не хочу. Хотя погодите. Дайте посмотрю расписание движения судов.

Сразу же после свадьбы Оберманн стал менее вежлив с тещей и тестем, с женой тоже был не так одержан. Борьба была окончена. Он, как всегда, получил то, чего добивался.

Скоро стало ясно, что ему не терпится уехать. Каждое утро он просматривал расписание рейсов, находя пароходы, прибывавшие в Пирей и отплывавшие из него. Каждый день он получал телеграммы из Константинополя и Чанаккале, жадно прочитывал, потом разрывал в клочки.

К концу первой недели супружеской жизни он посетил агента пароходной компании и заказал билеты для себя и жены на пароход до Дарданелл.

Когда он сказал Софии о своем решении, она заплакала.

— Что же ты, — упрекнул он, — ведь это твоя новая жизнь.

— Я никогда раньше не уезжала из Греции, Генрих. Ты должен позволить мне несколько слезинок.

— Это совершенно естественно для женщины, признаю. Но фрау Оберманн не проливает слез.

Она взглянула на него, затем вытерла глаза.

— Ты больше не увидишь меня в слезах.

— Отлично. Теперь к делу. Мы уезжаем в понедельник утром на "Зевсе". Я взял дополнительную каюту для нашего багажа.

— Надолго мы уезжаем?

— На несколько месяцев. До декабря дожди не начнутся.

Оберманн уже рассказывал Софии о своих раскопках на Гиссарлыке. Он оставил их на попечение ассистента, русского, и с первых дней ухаживания за Софией жаждал вернуться.

— Ты спрашиваешь, почему это стало моей страстью? — сказал он ей как-то вечером. — Почему? Почему Троя считалась первым из городов? Почему она была мечтой поэтов? Почему она волнует человечество в течение трех тысячелетий? Я не знаю ответов на эти вопросы.

София довольно скоро поняла, что он не любит, когда его расспрашивают, тем не менее после нескольких бокалов вина он неизменно снабжал ее всей информацией, которая ей требовалась.

— Знаешь кипрскую поговорку, София? — спросил он ее за неделю до свадьбы. — Сын священника — внук дьявола. — Он засмеялся. — Мой отец был лютеранским священником.

— Я слышала эту поговорку.

— Это правда! Но он был не простым священником. Он рассказывал мне о троллях и эльфах. О привидениях и демонах. О сокровищах, погребенных в недрах земли.

— Ты поэтому начал раскопки?

— Нет. Я копаю ради науки, а не ради награды. Когда мне было лет шесть, он начал читать мне Гомера. Разумеется, я не понимал греческого, но полюбил музыку стиха. Я стал осознавать звучание и начертание. Таким же образом я выучил арабский язык. И французский, греческий, русский, английский.

— Ты говорил, что твой отец не получил образования.

— А как бы он мог стать священником? Это чепуха, моя милая София. Он сам выучил греческий. — Она молчала. — Поэтому я обещал ему изучать Гомера. Мне это было нетрудно. Гомер — образец чистоты. Первоисточник.


Письмо Оберманна было совершенной неожиданностью для семейства Хрисантис. Как-то раз он попросил своего афинского друга, хирурга Стефаноса, прислать фотографии знакомых молодых женщин, которые могли бы оказаться подходящими невестами. "Прошу тебя, посмотри, может быть, ты найдешь мне молодую женщину, — писал он Стефаносу, — с греческим именем и душой, в которой горит страсть к учению. Я умею судить по лицам, и первое впечатление меня никогда не обманывает".

Среди присланных Стефаносом фотографий была фотография Софии, дочери его друга-полковника, и Оберманн тут же написал ответное письмо. "София Хрисантис прекрасная женщина, с которой легко говорить, она добра и отзывчива, хорошая хозяйка, она жизнерадостна и хорошо воспитана. Я вижу в ее глазах склонность к учению и уверен, что она будет любить и уважать меня". В этом же письме он задал ряд вопросов. Каким имуществом владеет полковник Хрисантис? Сколько ему лет и сколько у него детей? Сколько мальчиков и сколько девочек? Сколько лет Софий? Какого цвета у нее волосы? Играет ли она на фортепьяно? Разговаривает ли она на каких-нибудь иностранных языках, и если да, то на каких? Знает ли она Гомера и других античных писателей? Ответы Стефаноса его вполне устроили. София владеет английским и, что еще важнее, запоем читает Гомера. Я несказанно рад, — писал Оберманн другу. — Я всегда мечтал о такой спутнице жизни. Мы поженимся не позже, чем через три месяца". Он тут же наметил поездку в Афины, чтобы встретиться с предполагаемой невестой.

В письме к ее родителям, отправленном из Константинополя, он подчеркивал, как его растрогала ее склонность к ученью. Он описывал свои раскопки в Трое и более ранние раскопки на Итаке, "известные всему цивилизованному миру". Он обещал заплатить за Софию выкуп в пятнадцать тысяч франков.

Полковнику и его жене не понадобилось много времени, чтобы согласиться, но они предусмотрительно посоветовались с Софией.

— Странное сватовство, — сказала ей мать, — но у него добрые намерения.

— Мне придется жить за границей?

— Он упоминает Париж и Лондон. У него есть дома и в том, и в другом городе. — Мать ничего не сказала о раскопках, которые в тот момент велись в Анатолии, греки считали их беззаконием и варварством. — Он влиятельный человек, София.

— Что ж, я могу научиться любить его.

— Ты должна попробовать.

В первый приезд в Афины он привез с собой маленький терракотовый арибалл для благовоний — сосуд с головой совы и золотую статуэтку.

— Вот сувениры из Трои, — сказал Оберманн Софии по-английски, прежде чем поздороваться с ее родителями, стоявшими позади нее, словно преграждая путь к отступлению. — Привет от ваших предков! — Он вытащил подарки из карманов пальто. — Я ношу их с собой. Турки обыскивают багаж, когда я сплю. Значит, вы София. — Он низко поклонился и поцеловал ей руку. — Видите это маленькое божество? Вот эти черточки обозначают волосы. Это богиня плодородия. Она ваша. Мы можем продолжать говорить по-английски? — Софию удивило его многословие и несомненное самообладание. — Я несказанно рад приветствовать вас. Я дарю вам этот арибалл как символ чистоты. Я дарю вам этот сосуд как символ верности. Берегите их. Они бесценны.

Они возвращались по улицам Афин в закрытом экипаже, но Оберманн посматривал в окно на город.

— Это термы Геры, — сказал он. — Не очень хорошо сохранились. А там я вижу руины библиотеки Перикла. Там, где сидят нищие.

София украдкой бросала на него взгляды. Пыталась понять, что он за человек, но составить четкое представление не удавалось. Он выпрыгнул из экипажа, когда остальные трое уже вышли, и захлопал в ладоши при виде дома Хрисантисов, стоявшего неподалеку от дороги в саду, где росли персиковые деревья, миндаль и груши.

— Это маленький дом, герр Оберманн, — сказала мадам Хрисантис. — Мы перестали быть важными людьми.

— Он очарователен, мадам! Прелестен! Похож на дворец Эвпейта, отца Антиноя.

В этот вечер после ужина Оберманн сидел в гостиной и курил турецкую сигарету. Он продолжал разговор с отцом Софии.

Выбирайте товар, который всегда востребован. Оливковое масло. Чай. Каждый вечер молитесь на коленях, подобно гомеровским воинам, чтобы случилась война. Будет война, будет и дефицит. Когда в Америке началась гражданская война, я скупил весь хлопок, какой сумел найти.

— У той войны был несчастливый исход.

— Ни плохой, ни хороший, полковник Война лишь благоприятная возможность. Особая благоприятная возможность. А вам известно мое полное имя, дорогая София?

— Я знаю, что должна называть вас Генрихом.

— Иоганн Людвиг Генрих Юлий Оберманн. Людвиг в честь Бетховена. Юлий в честь Цезаря. А знаете, почему Иоганн? — Она покачала головой. — В честь Иоанна Крестителя! Я предвижу будущее! Поэтому я был прекрасным коммерсантом. — Он встал и подошел к окну рядом с верандой. — И как вы представляете себе жизнь с таким человеком, моя дорогая София? Я спрашиваю вас при родителях, чтобы не было никаких недоразумений.

— Я не думаю, что вы корыстолюбивы, Генрих, если вы это имеете в виду.

— Нет. Я к этому не склонен. Какое дивное небо у вас в Афинах! Я полон решимости.

Она ощутила волну восторга. Вместе с этим человеком она пойдет вперед. Вместе с ним она будет праздновать победу.

София со странной улыбкой повернулась к матери. Мадам Хрисантис пристально посмотрела на нее и отвела взгляд.

— Вы не ответили на мой вопрос, дорогая София.

— Разве вы не видите, что я улыбаюсь? Это мой ответ.

— Очаровательный ответ. — Он быстро подошел к ней, взял ее руку и поцеловал. — Если мы продолжим в том же духе, то не разочаруем друг друга.


| Падение Трои |