home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ВТОРАЯ


Оберманны отплыли из Пирея ночным рейсом, капитан "Зевса" предоставил им на краткое путешествие до Дарданелл своего слугу, но к тому времени, как молодой человек принес им кофе, Оберманн уже расхаживал по палубе, поглядывая на восток

Где моя жена? Она должна увидеть рассвет.

— Я здесь, Генрих, — раздался голос из полумрака. — И тоже хочу посмотреть рассвет.

— Я не знала раньше, что такое море. Посмотри. Посмотри сюда. — На границе моря и неба появился свет, по горизонту разлилось алое сияние. — Этот свет великолепен. А когда покажется солнечный диск, впечатление будет совсем другое. Это откровение. — Оберманн прикрыл глаза рукой от ветра. — Вот где наше будущее, София. Мы плывем к Трое.

— Мы уплываем от дома.

— Дом здесь. Со мной. Я — твой дом. Видела ли ты раньше такой цвет? Восходящее солнце на троне, утопающем в крови. — Он обернулся к слуге. — Принесите завтрак на палубу. Мы должны это отпраздновать. Какое величие]

Через несколько минут молодой человек принес тарелку с холодными крутыми яйцами. К удивлению Софии, Оберманн отправил в рот яйцо целиком. Потом взял другое.

В детстве, когда я жил в Мекленбурге, — сказал он, выпив чашку крепкого черного кофе, — я мечтал о зарытых сокровищах. В нашей деревне был невысокий холм, окруженный рвом, несомненно, доисторическое захоронение. Ты представить себе не можешь, сколько древних могил до сих пор находят по всей Европе, но это никого не волнует. У нас это зовется H"unengrab, могильный курган.

Он редко говорил при ней по-немецки, но три дня назад обменялся несколькими фразами с какой-то немецкой парой на площади Синтагмы. Ей показалось, что это другой человек, старше и меньше ростом.

В наших легендах говорилось, что в этом холме рыцарь-разбойник похоронил в золотой колыбели свое любимое дитя. О, у нас там кругом были сокровища. За школой был пруд, и считалось, что в полночь из него выходит дева с серебряной чашей. Отец часто сетовал на бедность. А я говорил ему: "Папа, почему ты не выкопаешь золотую колыбель и серебряную чашу? Мы бы тогда были богаты". Он не говорил ни слова в ответ. Ему хотелось, чтобы мы в своей бедности сохранили эти волшебные сказки. — Софии показалось, что на глазах у него выступили слезы. Но тут он сунул в рот другое яйцо. — Я всегда считал, что отец отравил мою мать. Это шокирует тебя? Тем не менее я любил его.

София вернулась в каюту под предлогом, что ей нужно взять носовой платок, и села на узкую койку. Она смотрела в иллюминатор на расстилавшееся впереди Эгейское море, волнуемое северовосточным ветром, и понимала, что ей предстоит начать новую жизнь вместе с этим чужестранцем.

В каюту вошел Оберманн.

— Дорогая моя София, я расстроил тебя. Я не подумал. Прости меня.

— За что, Генрих?

— Не нужно вспоминать прошлое. — Он вдруг захохотал. — Как это я говорю такие вещи? Я, археолог!

Он обнял ее и в крохотном пространстве каюты стал вальсировать с ней под воображаемую музыку. Танцуя, она подумала: "Что ж, во всяком случае, с тобой не соскучишься".

Часа через два они проплыли мимо острова Хиос, и София мельком увидела побережье лежавшей к востоку Турции. Она разглядела маленькие поселения — без сомнения, рыбацкие деревушки — и даже расслышала лай собак Волнение на море не мешало ей, скорее успокаивало. Бесконечная качка убаюкивала.

— Видишь, София, вон тот залив? Видишь черную скалу? Там была прикована царевна Гесиона, отданная на съедение морскому чудовищу, насланному Нептуном. Именно там Геракл ее спас. Он насыпал там вал. — От мыса вглубь суши шел гребень горы.

— Ты веришь в эти истории, Генрих?

— Они истинны. Мы живем в трудное время. В железный век. Нам нужны эти истории. Мы должны быть благодарны, что они сохранились до наших дней. — Оберманн подошел к поручню и стал смотреть на чаек, летевших за кораблем. — Таким путем Гелла и Фрикс летели на золоторунном баране. Как я любил эту историю! Они пересекали Эгейское море, как мы сейчас, в северо-восточном направлении. Знала ли ты, что эта земля настолько благословенна? Половина всех историй мира начинается здесь. Вот почему я сюда приехал. Посмотри, как птицы, расправив крылья, ловят потоки воздуха. Геллу испугали волны внизу, под ней, и она упала с золотого руна. Воды, в которые она упала, стали называться Геллеспонтом.

— Не беспокойся, Генрих. Я не упаду.

— Ты не боишься высоты?

— Я не боюсь упасть. А ее беда была именно в этом.

— Ты переписываешь мифы собственной страны! Ты великолепна!

Неподалеку от них стоял английский священник с тростью черного дерева и жадно прислушивался к разговору.

— Неужели мне выпала удача разговаривать с герром Оберманном?

— Да.

— В прошлом году я присутствовал на вашей лекции в Берлингтон-хаусе. Это было откровение, сэр.

Священник был высокого роста и, когда говорил, наклонялся вперед. С низким звучным голосом, а какое-то глазное заболевание заставляло его беспрерывно моргать.

— В университете, герр Оберманн, я был эллинистом, но за время вашей лекции узнал о Греции больше, чем за всю прежнюю жизнь.

— О! Слышишь, София? Оказывается, его преподобие мой ученик!

— Хардинг, сэр. Десимус Хардинг.

В Обществе любителей древности в Берлингтон-хаусе Оберманн прочел три лекции о происхождении греков, которое он прослеживал до древних жителей северной Европы. Он рассказывал, как племена охотников-собирателей начали продвигаться на девственные земли Малой Азии и Анатолии, где выучились искусству земледелия. Там возникали деревни, жителей которых связывало кровное родство, эти люди производили простую керамику и плели циновки и корзины. Часть деревень, объединившись, за тысячу лет превратилась в небольшие города. Он представлял себе мир, в котором все люди отправились в долгое путешествие. Все фазы мировой истории находились в равновесии. В городах жители начинали отличаться друг от друга богатством и силой, появлялись вожди и правящие семейства, которые строили большие дома или укрепленные жилища. Через много поколений маленькие города превращались в большие.

Для Оберманна большой город был высшим достижением мира, местом назначения, к которому двигались все люди. Греческий город-государство, полис, был результатом тысячелетней борьбы и соперничества.

— Я представляю себе улицу шестого века в Афинах или Коринфе, — говорил он в Обществе любителей древности, — как улицу Парижа или Нью-Йорка! Это одна и та же цивилизация. Но простите меня. Я говорю так, словно тысяча лет может пролететь в один момент, однако археология свидетельствует о другом. Момент страха, когда драгоценности прячут под камнем, момент опасности, когда от пожара чернеют стены дома, момент смерти, когда наконечник стрелы вонзается в череп — все эти моменты обнаруживает археолог. Для людей, которые живут и страдают, существует не эта тысяча лет, а лишь краткий промежуток человеческой жизни, в течение которого редко происходит что-то значительное. — В разных концах аудитории раздалось покашливание. — Фрагменты керамики, которые я находил по всему миру, это признак обыденной человеческой жизни, которая вряд ли изменилась. Но все же как велики изменения, видимые тому, кто занимается историей древнего мира! Именно в этом задача археолога — свести воедино бесконечно большое и бесконечно малое. Каким образом недолгое размышление или тревога, исчезнувшая с лица, чуть появившись, могут быть связаны с созданием пирамиды или великой стены? В этом и заключается парадокс, джентльмены.

Десимус Хардинг, как и многие другие слушатели, решил, что Оберманн оставил в стороне вопросы религии. Но тут он начал говорить о шаманах и знахарях, и преподобный Хардинг с удовольствием следил за ходом его мысли. На секунду Хардинг вообразил себя приплясывающим в одной набедренной повязке среди своих прихожан на Брод-стрит в Оксфорде.

— Я рад нашему знакомству, преподобный Хардинг. Англичанам нравится то, что я делаю. Они относятся ко мне как к лорду! — Оберманн произнес последнюю фразу громко, имитируя английское произношение. — Вы знаете, сам мистер Гладстон приходил слушать мою лекцию о Гомере. Это был великий момент в моей жизни.

— Мистер Гладстон эрудит.

— Ну, разумеется. Он прекрасно принял мои теории. Он понимает, что я вот-вот раскрою величайшую в мире тайну. Я бы отдал пять лет жизни, чтобы поехать с вами в Трою", — сказал он мне. Услышать такие слова от премьер-министра!

— Могу себе представить. — У Хардинга на левой щеке было большое родимое пятно. София безуспешно пыталась не обращать на него внимания, но не могла удержаться и украдкой поглядывала.

— Видишь, София, там, впереди, маленький остров? Именно туда приходил Ахилл, чтобы встретиться с Поликсеной. — Оберманн обернулся к Десимусу Хардишу и положил ему руку на плечо. — Англичане уважают меня. Во Франции Трою считают мифом. Французы любят теорию и туманные рассуждения. Немцы лишены воображения. Ноги моей больше не будет в Берлине, пока я не буду стар, как Мафусаил! — Взяв священника под руку, что было тому не слишком удобно, Оберманн прошелся с ним по палубе. — Только в Англии любят Трою. Англичане верят, что она будет найдена. Они любят воинов.

— Они больше любят поэтов.

— Чепуха. Они воинственный народ. Вы пообедаете с нами, прежде чем мы сойдем на берег?

Ланч, водянистый суп и вареное мясо, был подан в узкой столовой на верхней палубе. Десимус Хардинг и чета Оберманнов сели на одном конце длинного стола. Оберманн держал в руке бутылку.

— Это, Хардинг, ваш замечательный английский светлый эль. Я всегда вожу его с собой. Лучшее средство от запоров, известное человечеству! — Священник бросил взгляд на других пассажиров. — Тридцать лет я страдал запорами, и ничего не помогало. От любой микстуры, от любого лекарства становилось только хуже, даже от знаменитой карлсбергской воды. И вдруг я нашел английский светлый эль. А вот он меня прочищает!

Хардинг прикусил губу, затем громко сглотнул. Его ужаснула мощь голоса Оберманна. Он посмотрел на Софию, и она решила, что он жалеет ее, потому что она вышла замуж за такого человека. Она глядела на море, стараясь казаться безразличной.

— Видите, Хардинг, эль называется "Настоящий". И теперь я настоящий человек! — Он наклонился к жене и смахнул частичку копоти с ее вышитого жакета. — Не так ли, фрау Оберманн?

Преподобный уставился в тарелку, на которой оставалось немного мяса и плавающий в масле pommes frites[2].

— Вы спрашивали меня, герр Оберманн, о Фредерике Поттле. — Обнаружив, что Десимус Хардинг — священник в Оксфорде, Оберманн забросал его вопросами о преподавателях и ученых этого университета.

— Поттл всегда был моим противником, — отозвался Оберманн. — Он бы охотно сжег меня на костре, заколол, распял, что угодно. Он наотрез отказывается верить, что гомеровская Троя находилась в Гиссарлыке, хотя это ясно любому здравомыслящему человеку.

— Дорогой сэр, Поттл совершенно безумен. — Преподобный поерзал на стуле. Такого рода разговоры он понимал и любил. — Я слышал, несколько месяцев назад его отправили в сумасшедший дом.

— Превосходно! Ему там самое место.

— Он вообразил себя паровым насосом. — Коллегам Десимус Хардинг был известен как неисправимый лгун и не заслуживающий доверия рассказчик. Но приятный низкий голос и высокий рост делали его в глазах Оберманна воплощением английского джентльмена. — Возможно, ему угрожает опасность взорваться. — Для большего эффекта Хардинг слегка растягивал слова.

— Вот что случается со всеми моими врагами. Поттл написал брошюру, из которой следует, что место действия всех гомеровских поэм — Бунар-баши. Просто невероятно! Я тут же разбил его аргументы пункт за пунктом, но он оказался настолько глуп, что прочел лекцию на эту тему. Паровой насос, говорите? — Хардинг кивнул. В действительности же Фредерик Поттл в этот момент показывал церковь Ориэл-колледжа группе юных студенток Рохэмптонского литературного института. — А теперь расскажите мне об Аспиналле. Он по-прежнему хранитель древностей?

— Ах, дорогой сэр, бедняга Аспиналл пьет. Он превратился в развалину. — Хардинг смотрел на Оберманна, глаза его блестели. — Его собираются выгнать из Эшмолина[3].

— Мне горько это слышать. Он разговаривал со мной относительно почетной докторской степени.

— А мне горько думать о его бедной жене. Как- то раз она нашла его лежащим на пороге дома. В бесчувственном виде.

— Выходит, брак может оказаться опасным предприятием. Как на твой взгляд, София?

Она все еще смотрела на Эгейское море, продолжая размышлять о собственном неведомом будущем. Она всегда знала, что рано или поздно выйдет замуж — этого хотели ее родители, — но представить себе не могла, что уплывет из Греции с мужем-немцем, который за столом во всеуслышание сообщает о работе своего кишечника. Теперь ей было видно, что "3евс" входит в порт, крики чаек мешались со свистом и ревом пароходных гудков.

Оберманн вскочил из-за стола и поклонился Десимусу Хардингу.

— Вы плывете в Константинополь? Замечательно. Сразу же по приезде вам следует посетить музей. Передайте от меня привет Ахмеду Недину, хранителю древностей. Он отличный парень. — Эту фразу он произнес с английским акцентом. — Пойдем, София. Надо присмотреть за багажом.

Оберманн большими шагами направился к двери узкого зала, сопровождаемый женой. Десимус Хардинг наблюдал за ними со странной победной улыбкой.


ГЛАВА ПЕРВАЯ | Падение Трои | ГЛАВА ТРЕТЬЯ