home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Александр Торнтон, сев на корабль в Тилбери, через три недели прибыл в Трою. Он не показался Софии музейным червем, как предполагал ее муж. На взгляд Софии он скорее походил на спортсмена или альпиниста. Он был высок, очень строен, с заметным после трехнедельного пребывания в море загаром.

Кадри-бей настоял на том, чтобы приветствовать Торнтона в Трое со всей торжественностью. София внимательно, если не сказать жадно, наблюдала за молодым человеком, в то время как он обменивался рукопожатиями и поклонами с руководителями экспедиции и пил поданную ему чашечку турецкого кофе. Он не был неловок, напротив, манеры его отличались сдержанностью и точностью.

— Надеюсь, что застал вас в добром здравии, сэр, — обратился он к Оберманну.

— Никогда в жизни не чувствовал себя лучше, мистер Торнтон. Я просто цвету.

— Рад слышать это, сэр. Мы в Англии слышали о вашей великолепной работе. А теперь еще и это…

— Вы скоро увидите мою великолепную работу, мистер Торнтон. А сейчас позвольте представить вас фрау Оберманн.

— Очень рад. — Торнтон склонил голову, прежде чем взял ее руку, но не сумел скрыть удивления, встретив на раскопках женщину.

Оберманн засмеялся и хлопнул его по плечу.

— Вы не считаете, что здесь неподходящее место для женщины?

— Напротив, я в восхищении.

— Сказано очень по-английски. Разве я не говорил тебе, София? Они всегда учтивы. А знаете, мистер Торнтон, что вы стоите как раз на том месте, где когда-то греками был водружен деревянный конь.

— Это честь, несомненно. Но я всегда считал, что легенда об этом коне… просто легенда.

— Вы слишком долго пробыли в Британском музее, мистер Торнтон. Вы разучились удивляться.

— Я начал работать в музее полгода назад, сэр. Так что вы не должны приписывать мои недостатки пребыванию там. Они мои собственные.


Торнтон в самом деле привык мыслить самостоятельно. Когда ему было пятнадцать, его мать умерла от рака, и с тех пор он сделался задумчив и стал полагаться только на себя. Он начал интересоваться миром. В частности, обществом, в котором жил. Он решил изучать теологию в Оксфорде, потому что хотел стать пастором в лондонском Ист-Энде, где мог бы помогать бедным и бездомным в округе. Затем, во время одной из длительных загородных прогулок неподалеку от Оксфорда, он начал сомневаться в устоях церкви, в которой был воспитан. И, в конце концов, усомнился в собственной вере. Оставив теологию, он начал заниматься относительно новой наукой, палеографией, на отделении археологии в университете. Но интереса к социальной справедливости не утратил. Он был сторонником передовых взглядов на права рабочих и женщин и, вступив в лондонскую Лигу образования, читал в Эксетер-холле лекции о ре формах.

— Вы волевой человек, — сказал Оберманн. — Я рукоплещу вам.

София наблюдала за Торнтоном во время этого обмена репликами. Он казался настороженным, внимательным, но она чувствовала, что поведение ее мужа забавляет его. И не могла понять, нравится ей это или нет.

— Мистеру Торнтону, наверное, хотелось бы увидеть свое жилище, — сказала она. — Ведь он приехал издалека.

— Боюсь, мистер Торнтон, мы не можем предоставить вам золотые чаши с водой или девушек в услужение. Мы еще не дошли до гомеровского уровня. Стараемся изо всех сил, но не можем сравняться с его образцами поэзии.

— На самом деле я бы хотел как можно скорее увидеть сам объект.

— Простите?

— Объект. Таблички. То, из-за чего приехал.

— Вы торопитесь, мистер Торнтон. Но это приводит меня в восхищение. Глубоко уважаю ваше желание. Я в течение всей жизни в каждой ситуации всегда доказывал, что человек с железной волей способен на многое. Я собственноручно тайно совершил обрезание в Мекке, чтобы меня не обнаружили. — София удивленно взглянула на мужа. — Итак, отведем вас к вашему объекту. — Оберманн повел Торнтона к хижине, в которой были сложены таблички. — Они собраны здесь, — пояснил он. — Это подходящее, сухое место. Им здесь уютно, как любят говорить у вас в Англии.

Войдя в помещение, Торнтон отреагировал мгновенно.

— Я не ожидал, что их окажется так много, — сказал он.

— У нас сто семьдесят восемь отдельных объектов. Они приблизительно одного размера и вида, как вы видите. Но, разумеется, изображения на всех различны.

— Обязательно должны обнаружиться шаблоны и повторяющиеся мотивы, — сказал Торнтон. — Можно? — Он взял одну из табличек и принялся изучать задумчиво и удивленно. София подумала, что, возможно, он близорук — так близко он подносил табличку к глазам; еще она заметила, что руки его слегка дрожали. — Могу я задать вам вопрос, герр Оберманн? Каково ваше мнение относительно языков, на которых разговаривали в этом регионе земного шара? Мне приходилось слышать различные мнения.

— Они принадлежали к индоевропейской группе, но отличались один от другого как латынь от греческого. У меня есть сомнения относительно албанского, можно ли его вообще причислять к арийским языкам.

— Но ведь они не были семитскими?

— Весьма сомнительно. По моему мнению, язык, на котором говорили в этом городе, был древнеиллирийским или фракийским.

— Это не то же самое, что пеласгский?

— Я поражен вашими знаниями, сэр.

— Это моя профессия. Но ведь Гомер употреблял этот термин, описывая ахейских греков, а не самих фракийцев. — Он все еще рассматривал табличку, поднеся ее близко к глазам. — Пластинка обожженной глины, формой напоминающая каменный резец. — Похоже было, он разговаривает сам с собой. — С одной стороны надколота. На ней надпись и что-то похожее на цифры. Они прочерчены по мокрой глине и, несомненно, рукой опытных писцов. Уверен, вы пришли к тем же выводам, сэр.

— Совершенно тем же, мистер Торнтон.

— А каковы ваши предположения относительно даты?

— Они были найдены на уровне "сожженного города", поэтому я полагаю, что они сделаны около 1800 года до Рождества Христова.

— Вы очень точны.

— Это моя профессия.

— Довольно ранняя дата для письма такого типа. Если считать его индоевропейским.

— Эта дата будет принята всеми. Я совершенно уверен. — Торнтон смотрел на Оберманна, пытаясь скрыть изумление, которое София, тем не менее, заметила. — Мое первое впечатление меня никогда не обманывает, мистер Торнтон. Вы знаете, чем должен обладать археолог?

— Знанием геометрии?

— А, да вы пифагореец! Нет. Археолог должен обладать вдохновением. Воображением. Фантазией. Могу я рассказать вам историю? Когда мы копали на Итаке, никак не могли найти источник воды. Во дворце Одиссея должны были быть колодцы, но что с ними стало? Забиты мусором веков. Мои люди собирались рыть новый колодец в углу двора, но я понял, что они ошибаются. Приняв во внимание очертания холма, расположенного выше, — вы следите за мной, мистер Торнтон? — я начертил крест рядом с лежавшей на земле большой глыбой, и велел копать там. Я должен был ненадолго уехать. Когда я вернулся, все кругом были просто вне себя от возбуждения!

— Что же произошло, сэр?

— Рабочие прошли не более двенадцати дюймов верхнего слоя грунта, и перед ними открылось засыпанное мусором отверстие древнего колодца около тридцати шести дюймов в диаметре. Это был тот самый колодец, о котором писал Гомер, с его чистым источником! На дне, на глубине сорока футов, находился обильный источник воды, которая оказалась лучше, чем в любом другом роднике в округе. Жители Итаки до сих пор пользуются им и каждое утро благословляют меня в молитвах. Но это еще не конец. Мы обнаружили пару двуручных кувшинов слева от колодца, и тут же нашли им применение. Вот она, археология, мистер Торнтон.

— Очень впечатляющая история.

— Разумеется, мои рабочие сочли мою метку — крест — знаком, ниспосланным свыше, и провозгласили меня кудесником.

— Не сомневаюсь.

— Я с ними не спорил. Вот что я имею в виду под вдохновением.

София слышала эту историю раньше, но была уверена, что раньше речь шла о Тиринфе, а не об Итаке.

— Я думаю, мистер Торнтон хотел бы посмотреть дом, в котором будет жить, — сказала она.

— Должен признаться, что устал.

— Тогда вам нужно просить моего мужа о пощаде. Он уже утомил целую армию людей своими рассказами.

— Мистер Торнтон вдохновлен, София. Он хочет закрыть глаза и увидеть во сне Трою. Со всеми нами так бывает.

— Вряд ли я усну. — Торнтон взглянул на Софию. — Но был бы благодарен за предоставленную постель.

София повела его вдоль невысокой ограды, окружавшей их дома.

— В самом деле, удивительно, — сказал Торнтон, — увидеть здесь женщину. Если вы позволите мне это сказать.

— Вы можете говорить все, что захотите, мистер Торнтон. Здесь царит свобода. — Она рассмеялась. — Но я не единственная женщина здесь. У нас наряду с мужчинами работает много турчанок. Мы считаем, работа идет лучше, когда они работают вместе.

— Я рад это слышать. Я сторонник большего равенства мужчин и женщин в жизненных делах.

София быстро взглянула на него и отметила его серьезное, даже решительное, выражение.

— Вы верите в это равенство?

— О да! Я читал в Эксетер-холле лекцию на эту тему.

— Боюсь, эти теории еще не дошли до Греции.

— Но определенно дошли до вашего мужа. Он сделал вас партнером в работе. Он разрешает вам провожать меня в мой дом.

— Он очень добр.

— Нет, не добр. Просвещен. Нам в Англии не достает таких людей, как он. Знаете, что на работу в Музей не берут женщин? Это позор.

Софии снова бросилась в глаза серьезность Торнтона.

— Покровительница этого города женщина, — сказала она. — Совоокая Афина.

— Я знаю.

— Эпитет означает, что ее глаза светятся в темноте. Она видит нас, когда мы спим. Она присматривает за нами. Но вы не нуждаетесь в защите, мистер Торнтон. Вы сказали, что не будете спать.

— То есть вы хотите сказать, что сны опасны?

— Разумеется. Сновидение может сказаться на вашем здоровье. Мы часто обсуждаем это с мужем. Он любит спать. Он говорит, что сны придают ему сил.

— А вам?

— О, я закрываю глаза и вижу картины. Вижу ручьи, реки и деревья. Я собираю их. Я хочу их видеть. И они появляются. Это одно из главных удовольствий в моей жизни. — Ей показалось, что она была слишком откровенна. — А еще в снах являются пророчества и предупреждения.

— Вы верите в это?

— Вы тоже поверите. Когда поживете в Трое. Вот ваше жилье. — Это была каменная хижина, сооруженная из камней Трои, с соломенной крышей. — Приготовьтесь к тому, что ее будет продувать ветер. Каким-то образом он проникнет сквозь огромные камни и примется петь для вас.

— Замечательно. Ведь это камни, найденные при раскопках, правда? Это честь — быть удостоенным их защиты. Это успокаивает.

— Они крепки и надежны. Вот кувшин и таз. А то, о чем, как выражается мой муж, не следует упоминать, стоит под кроватью. Чтобы помыться, мы спускаемся к реке. Там есть место для мужчин и место для женщин, их трудно спутать. Время еды вы уже знаете.

Он слушал ее вполуха.

— Как вы думаете, могу я перенести таблички сюда?

— Надо спросить моего мужа. Вы считаете, что среди этих старых камней они заговорят с вами?

— Нет. Вовсе нет. Я люблю начинать работать как можно раньше. Мне лучше всего думается на рассвете. Когда просыпается мир, тогда и я.

В нем, показалось Софии, было удивительное смешение романтики и практичности. В несбыточных надеждах относительно женщин он был явным мечтателем, но сам не считал это мечтами. Он был эрудирован и вполне практичен по отношению к табличкам и при этом восхищался тем, что оказался среди камней Трои. Пожалуй, за ним стоило понаблюдать.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ | Падение Трои | ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ