home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА СЕДЬМАЯ


На следующее утро Оберманн разбудил Софию поцелуем.

— Поедем сегодня со мной на Геллеспонт, — сказал он. — Мне приснилось, что мы вместе плывем по большой реке. Это знамение.

— Я не умею плавать, Генрих

— Тогда я поплыву в твою честь. Я буду твоим рыцарем.

Они позавтракали и верхом отправились на север, по направлению к берегу. Ранним утром Геллеспонт переливался всеми оттенками голубого; издали он виделся Софии лентой света между двумя окутанными туманом материками — Азией и Европой.

Оберманн наклонился вперед и что-то прошептал своему коню.

— Я велел ему, — объяснил он, — вести себя подобающим образом в присутствии моей жены. Он прекрасно понимает меня. Я назвал его Пегасом, как только купил у торговца лошадьми в Думбреке. Он горд своим именем. — Оберманн погладил коня и снова что-то прошептал. — Я объяснил Пегасу, что он рожден из тумана над морем и что там, где его копыта касаются земли, начинают бить родники. — Он указал на Геллеспонт. — Вперед! — воскликнул он. — Вперед, туда, где встречаются великие моря!

Когда они приблизились к берегу, Оберманн поехал впереди по тропинке, ведущей к мысу. Воды Геллеспонта потемнели, теперь они отливали зеленым и желтым.

— Берег Европы очень близко, — сказала София.

— Когда-то это был берег Греции. Или Фракии.

— Возможно, когда-нибудь так будет снова. Но мне не дожить.

— Не говори: "Не дожить". Здесь мы бессмертны! Сейчас мы покорим эту землю. Я переплыву Геллеспонт и провозглашу ее нашей.

— Нет-нет, Генрих. Ты не можешь плыть так далеко.

— Никогда не говори мне: "Не можешь", София. Лорд Байрон заявлял, что был первым со времен Леандра, кто проплыл от берега до берега. Но это ложь. Многие совершали такой подвиг.

— Прошу тебя, не делай этого сейчас, Генрих. Пожалуйста.

— Меня будет вдохновлять история Геро и Леандра. Влюбленные, разделенные проливом! Сигнальный огонь на окруженной морями башне освещал ему путь через пучину! Потрясающе.

— Но ведь Леандр утонул, разве не так? А Геро бросилась со скалы в море.

— Позднейшая вставка, София. Эта легенда служила объяснением разделения Европы и Азии. Только и всего.

— Очаровательная легенда, Генрих.

— Двое любовников, нашедшие раннюю смерть в волнах? Я согласен, что история прекрасна. Но мы сделаем ее еще прекраснее. София и Генрих бросят вызов Геллеспонту. Двое новых любовников покорят волны.

София отметила, что мужу такое сравнение вовсе не кажется странным. Он подошел к берегу и, обратившись лицом к волнам, громко прочел:

Пусть песнь стара, но юность вновь

Докажет, что жива любовь[10].

— Мне здесь не нравится слово "докажет" — это неподходящий глагол. — Он вернулся и встал рядом с ней. — Мы молоды сердцем, София.

— Я уже не так молода. И ты тоже. Было бы безумием пытаться переплыть пролив. — Волны мягко бились о берег.

— Ерунда. Мы все молоды, когда оказываемся здесь. Это ворота в мир. — Он заслонил глаза от света ладонью и посмотрел на север. — Треки верили, что это путь в незнаемые земли. Они устремляли взгляд на север, на владения гиперборейцев, наслаждавшихся вечной весной. А те жили так близко от звезд, что слышали их музыку. Могли пересчитать холмы на луне.

София подошла к самому берегу, где вода казалась прохладной и манящей.

— Что это за остров? — спросила она, указывая на небольшой клочок земли над поверхностью воды.

— Он безымянный.

Почему бы тебе не доплыть до него? Я не выдержу, если ты поплывешь дальше, Генрих.

— Хорошо. Пусть будет так. — Он снял рубашку и брюки и оказался в старомодном купальном костюме.

София рассмеялась.

— Мой отец носит такой же! — Ее отец воспринял эту моду, когда был молодым, и гордился, что до сих пор сохранил стройность и может плавать в том же костюме.

— Твой отец в хорошей форме. Я тоже. — Оберманн вошел в воду, взывая к Посейдону, и с криком бросился в волны. Пока он плыл к острову, вокруг разлеталась брызгами вода, София никогда не видела, чтобы кто-нибудь плавал так шумно. Неподалеку виднелась рыбацкая лодка; рыбаки поправляли сети, и Софии было слышно, как они смеются, показывая на Оберманна. Он напоминал небольшое морское чудовище, фыркающее и булькающее в глубинах. За несколько минут он доплыл до островка, вылез на скалы и принялся скакать, размахивая руками и что-то крича Софии. Он казался ей ребенком, нетерпеливым и восторженным.

Затем он опять бросился в море и поплыл к берегу. Две или три минуты спустя София увидела, как он снова машет, но сейчас в его движениях было что-то странное и пугающее. Потом он исчез под водой.

Что-то случилось. Он появился, но остался на месте. Он что-то кричал, но из-за ветра ничего не было слышно. Она тоже принялась кричать и махать руками рыбакам, все еще возившимся с сетями.

Она закричала по-турецки: "Imdat! Imdat!" и показала рукой на Оберманна. Один из рыбаков услышал ее крики о помощи и показал товарищам на пловца. Они взялись за весла и поплыли к Оберману. Софии казалось, что они двигаются страшно медленно, Оберманн успел еще раз исчезнуть под водой. Потом она увидела, как втащили втащили Оберманна в лодку.

Лодка возвращалась, и София побежала к кромке воды. Оберманн лежал на дне на боку, руки были сжаты в кулаки. Она поняла, что он жив.

Рыбаки вытащили его из лодки, вынесли на берег и осторожно опустили на землю, на сухой песок и камешки. Она знала единственное слово благодарности на их языке — "tesekkurler" — и повторяла его. Только она опустилась рядом с мужем на колени, как один из рыбаков обхватил его за пояс, поставил на ноги и согнул. Несколько секунд Оберманна рвало водой, затем он неуверенно огляделся вокруг.

— На землю, — сказал он.

Они положили его, и он, казалось, стал засыпать. Но вдруг открыл глаза и вскочил на ноги легко и быстро, словно его гальванизировали. Софию изумило внезапное возрождение.

— Судорога, — объяснил он, — не мог шевельнуть ногой.

— Тебе повезло, Генрих, что эти люди оказались поблизости. Ты должен поблагодарить их.

Казалось, он только что увидел рыбаков.

— Спасибо, спасибо вам, — сказал он по- турецки. — Вы спасли Генриха Оберманна! Боги тысячекратно вознаградят вас! Погодите. Я вам кое-что дам.

Он подошел к своему сюртуку, лежавшему вместе с остальной одеждой там, где он сложил ее, прежде чем войти в воду, и вытащил кошелек. Протянул рыбакам банкноты.

— Спасибо, спасибо вам! Вы — дети Посейдона. Воины моря!

Они охотно взяли деньги и, по очереди обнявшись с ним, вернулись в лодку.

— Треки не взяли бы денег, — сказал он. — Они считают жизнь даром богов.

— Это бедняки, Генрих. У них есть семьи, которым надо на что-то жить.

— Разумеется, ты права. Я не жалуюсь, просто констатирую факт.

— Тебе повезло, что остался жив.

— Я понимаю. Это чудо. — Он оглянулся на воды Геллеспонта. — Если бы их здесь не оказалось, я бы уже покоился в глубине. — Софии показалось, что он произнес это с мрачным удовлетворением. — Афина присматривала за мной. Она спасла меня от морского бога, как спасала героев Греции. Она покровительствует мне!

— Вытрись, Генрих. Ты простудишься на ветру.

Скоро они поскакали назад. Оберманн выглядел несколько подавленным.

— Когда ты познакомился с этой русской? — вдруг спросила София.

— Много лет назад. Она оказалась жестокой и высокомерной.

— Где вы познакомились?

— В маленьком шахтерском городке на востоке этой страны. Я тогда спекулировал русским золотом. К чему вопросы, София? Все давно прошло.

— Меня интересует первая миссис Оберманн.

— У тебя нет ничего общего с ней, кроме фамилии.

— Она была бездетна?

— Разве я не говорил тебе? — Он взглянул на нее. — Но ты недолго будешь бездетной. Как только мы уедем отсюда, сразу же обзаведемся большой и здоровой семьей.

Почему-то перспектива ужаснула ее.

— Как она умерла?

— Покончила с собой. Утопилась в реке.

— Прости.

— Не о чем скорбеть. Я был рад, что она умерла. Почувствовал такое облегчение, что пил три дня. Представляешь пьяного Оберманна? Впрочем, я тогда был молод.

Софии не хотелось расспрашивать о самоубийстве. Не хотелось думать, что ту женщину сделал несчастной Оберманн. Не хотелось знать, почему та решила покончить с собой: София сказала себе, что случившееся не ее дело. Она не будет этого касаться. Прошлое человека сильно отличается от прошлого города, такого, как Троя: его нельзя понять. Она не могла представить Оберманна и его первую жену двадцать лет назад, как не могла вообразить свою встречу с ним, когда он был молодым. Его прежняя жизнь была тайной, и на самом деле Софии не хотелось проникать в нее. Достаточно делить с ним жизнь сейчас.

Но против ее воли возник другой вопрос, который даже произнести было трудно.

— А твоя мать? Ты как-то сказал мне, что ее отравил твой отец.

— Правда? Боюсь, это сильное преувеличение. Она была больна, а отец настоял, чтобы собственноручно приготовить для нее сердечное. Из ягод с окружавших нас гор. Он верил в природные средства. Вскоре после этого она умерла. Но я не перестал преклоняться перед отцом. Это он впервые прочитал мне Гомера. Я знаю, что рассказывал тебе. Но это до сих пор так близко, будто я слышу его голос, сидя в гостиной. Знаешь, что я слышу? Слышу, как Афина вливает нектар с амброзией в грудь Ахилла, чтобы он не чувствовал голода в битве! — Они скакали дальше, Оберманн время от времени шептал что-то на ухо Пегасу. — Вот колонна Нестора. — Он указал на обнажение пород, служившее пограничным знаком. — Скоро будем дома.


ГЛАВА ШЕСТАЯ | Падение Трои | ГЛАВА ВОСЬМАЯ