home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ «ФЛОРЕНЦИЯ»

Крыша двухэтажной виллы представляла собой огромную террасу, в середине которой возвышалась фигура Михаила-архангела, окруженная тремя другими фигурами в полном соответствии с творением великого Микеланджело, копией которого и являлась эта композиция.

Вид на прекрасный город, окруженный живописными селениями, ограничивали Апеннинские горы, покрытые легкой дымкой. По мере восхода солнца горы меняли свой цвет, чтобы в итоге стать зелеными. Вид был настолько хорош, что хотелось забросить сочинять музыку и срочно становиться художником.

В детстве он рисовал, его рисунки нравились Фанни, она даже попросила какой-то из них себе на память. Где сейчас милая Фанни? Жива ли она?

Он сделал несколько шагов по террасе и принялся разглядывать величественный монастырь Сан-Миньято, окруженный кипарисами. Неподалеку от монастыря он увидел красивую церковь.

— Здесь хорошо бывать вечером, — сказал Пахульский. — Мириады огней внизу смотрятся просто очаровательно. А каковы статуи на фоне звездного неба! И шум реки!

Пахульский, еще сохранивший на щеках юношеский румянец, был неисправимый восторженный романтик и хороший скрипач. Надежда Филаретовна покровительствовала ему и держала его при себе в качестве придворного музыканта. Отец Пахульского, живший в Либаве, служил на ее железной дороге помощником начальника участка.

— А вон там расположена башня Галилея, — Пахульский махнул рукой в сторону. — Говорят, что с нее открывается великолепный вид на окрестности.

— Лучше этого? — усомнился Петр Ильич.

— Мне трудно судить, Петр Ильич, — пожал плечами Пахульский. — Все никак не соберусь побывать там. Тут же недалеко, кстати говоря, расположен дом, где и жил сам Галилей…

— Здесь очень красиво. Прямо дух захватывает.

— Вы, конечно же, знаете, что сама Надежда Филаретовна живет в полуверсте отсюда, во дворце Оппенгейма.

— Да, разумеется, она писала об этом.

— Нынче во Флоренции тихо, поскольку король и королева уехали, даже, я сказал бы — немного скучно. Знаете же этих итальянцев с их обычаем давать одну и ту же оперу целый месяц подряд.

— Невыносимый обычай, — подтвердил Петр Ильич.

Он был рад тому, что из двух, предложенных любезной Надеждой Филаретовной, резиденций, выбрал загородную. Выбирать ему пришлось заочно. «Обе резиденции, в городе и за городом, имеют свои pour et contre. [6]В городе, конечно, веселее, оживленнее, но прогулки здесь приятнее, виды красивее, и во многих отношениях обе стороны имеют свои преимущества и недостатки, и Вам решить, милый друг мой, что Вы предпочитаете, и я прошу Вас известить меня об этом письмом или телеграммою из Волочиска, с таким расчетом времени, чтобы я имела дня два до Вашего приезда сюда».

— Хозяину велено не беспокоить вас, Петр Ильич, а со всеми вопросами обращаться к Надежде Филаретовне.

На первом этаже виллы Бончиани, расположенной на виале деи Колли, был летний ресторан, который в это время года не работал. Второй этаж был предоставлен в его распоряжение. Разумеется, с заранее абонированным и настроенным роялем, стоявшим в одной из комнат.

Лучшего нельзя было и пожелать. Разве мог сравниться с этим великолепием номер в отеле, пусть даже очень комфортабельный номер в очень хорошем отеле!

«Я решительно не приберу выражений, милый друг мой, чтобы выразить Вам мое полное очарование от всего, что меня здесь окружает. Нельзя себе представить более идеальных условий для жизни. Вчера я долго не мог заснуть и бродил по своему прелестному помещению, наслаждаясь чудной тишиной, мыслью, что под ногами у меня симпатичный город Флоренция, наконец, сознанием того, что я вблизи от Вас. Сегодня утром, когда я открыл ставни, очарование еще удвоилось. Я так люблю своеобразную характерность флорентийских окрестностей! Что касается самой квартиры, то она имеет лишь тот недостаток, что слишком хороша, слишком удобна и поместительна. Боюсь избаловаться. Одно из самых драгоценных свойств квартиры это то, что у меня огромный балкон, по которому ничто не мешает мне гулять и наслаждаться чистым воздухом, не выходя, так сказать, от себя. Для меня, страстного любителя чистого воздуха, это имеет капитальное значение».

— Владислав Альбертович! Не откажитесь отужинать со мной сегодня, — попросил Чайковский. — Я еще не полностью свыкся с мыслью о том, что я уже в Европе. Хочется, знаете ли, подробно узнать здешние музыкальные новости, да не из газет (тут он поморщился, вспомнив, сколько плохих минут доставили ему газеты), а от заслуживающего доверия и приятного в общении человека.

— С удовольствием, — ответил польщенный комплиментом Пахульский, премило краснея ушами.

И за все время ужина не задал ни одного вопроса о Москве, о Петербурге, о консерватории. Зато много рассказывал сам и обстоятельно отвечал на вопросы, время от времени вставляя в беседу очередной анекдот из жизни короля Гумберта Первого и его двора. Поистине — приятный в общении человек, иначе и не скажешь!

Ужинали здесь же — на вилле Бончиани. К чему ехать в город, если дома (вилла понравилась настолько, что уже стала домом) есть повар, нанятый Надеждой Филаретовной, и слуга, нанятый ею же, превосходно справлявшийся с обязанностями официанта?

За чаем (Надежда Филаретовна была так внимательна, что послала ему московского чаю из своих дорожных запасов) разговор перешел на самого Пахульского.

— Не откажите в любезности, Петр Ильич, — прямо- таки взмолился Владислав Альбертович. — Я, признаюсь вам, недавно начал увлекаться сочинительством, и мне так хочется сыграть вам несколько моих опусов…

— Хочется — играйте, — улыбнулся Чайковский.

Перешли к инструменту. Слуга по кивку Петра Ильича начал убирать со стола. Графин с коньяком и рюмки, на которые хозяин указал рукой, были оставлены.

Вначале Пахульский по памяти сыграл марш.

Марш был весьма недурен, для первого опыта даже очень, но форма… форма оставляла желать лучшего. Дождавшись пока Пахульский кончит игру, Петр Ильич попросил его поменяться местами и проиграл марш так, каким он сам хотел бы его слышать. Тоже по памяти — музыку он всегда схватывал на лету.

— Сразу видно мастерство! — восхищенно выдохнул Пахульский. — И в представлении, и в исполнении! Я за вами, Петр Ильич, даже повторить не смогу!

— В этом-то и дело, — поднялся из-за инструмента Чайковский. — Композитор прежде всего должен быть хорошим пианистом. Вам, Владислав Альбертович, необходимо приобрести должную фортепианную технику. Вы должны свободно разбирать и играть всякую музыку, разве что за исключением виртуозно-концертной. Играйте, как можно больше, играйте и добивайтесь техники.

Сказал и напрягся внутри — вдруг Владислав Альбертович обидится. Не хотелось бы…

Владислав Альбертович и не подумал обижаться. Наоборот — поблагодарил за совет, после чего вновь уселся за инструмент и исполнил две пьесы собственного сочинения. Композитор из него обещал получиться хороший, хотя бы потому, что он понимал, что красота в музыке состоит не в нагромождении эффектов и гармонических курьезов, а в простоте и естественности. И огонек в нем чувствовался, хоть и слабенький.

— Вам сколько лет, Владислав Альбертович?

— Двадцать один, — смутился тот.

— Полно смущаться, — Петр Ильич ободряюще похлопал его по плечу. — Молодость — это недостаток, который быстро проходит… Разрешите дать Вам совет?

— Почту за честь, — Пахульский смутился пуще прежнего. Верно решил, что сейчас ему посоветуют играть на скрипке и не лезть в высокие сферы сочинительства.

«А уши-то пылают, как рубины!» — восхитился Петр Ильич. Пахульский немного напоминал ему племянника Володю.

— Отбросьте прочь неуверенность, неверие в свои силы! Эта черта сгубила не одного подающего надежды композитора… (Чуть не сорвалось с языка имя Сережи Танеева.) Пишите музыку, играйте музыку, слушайте музыку, но… Сейчас мы с вами, Владислав Альбертович, выпьем по рюмочке за ваше будущее, и я открою вам один секрет!

Вместо одной рюмочки пришлось выпить две — донельзя взволнованный Пахульский провозгласил в ответ тост «за лучшего из отечественных композиторов». От доброго слова на душе стало еще приятней.

— Так вот, Владислав Альбертович, вам мой секрет, — вернулся к делу Чайковский. — Не сочиняйте музыку, а высказывайтесь посредством музыки! Выражайте свои чувства, свои мысли, свои желания через музыку. По моему мнению — это единственный ключ к успеху! У вас есть внутренняя потребность музыки, я чувствую это. Дайте же ей проявиться!

Пахульский засиделся — после музыки они долго говорили о Надежде Филаретовне. Ничего нового он не узнал — настолько подробно она писала о себе в письмах.

Перед тем как расстаться, уговорились регулярно встречаться для занятий музыкой. Чайковский вдруг осознал, что преподавание может доставлять огромное удовольствие, главное, чтобы ученик был одаренным и вызывал симпатию.

Петра Ильича очень взволновало приглашение баронессы фон Мекк пожить во Флоренции в одно время с ней. Что это — намек? Неосознанная потребность?

В глубине души он испытывал страх. Он боялся жить так близко от своей благодетельницы, боялся того, что в один из дней она подстроит случайную встречу с ним или призовет его к себе. Антонина Ивановна явилась причиной того, что теперь уже любое женское общество (за исключением сестры Сашеньки) вызывало у него раздражение. Было страшно испытать черное чувство вблизи никак не заслужившей этого баронессы фон Мекк, и еще страшнее было дать ей почувствовать это.

Пусть лучше все остается по-прежнему…

Ночью не спалось и не работалось — до утра читал о Бисмарке.

Новыми книгами и свежими русскими газетами тоже снабжала она. Привыкшая заботиться о многочисленных детях и огромном хозяйстве, она предусматривала каждую мелочь, вплоть до его любимых папирос. Узнав о том, над какой именно оперой работает Петр Ильич, она сразу же пришлет ему могущую быть полезной книгу.

На рассвете он заснул и проспал почти до одиннадцати часов. Привел себя в порядок и встал у одного из окон, выходящих на улицу, с таким расчетом, чтобы его нельзя было заметить снизу. Встал вовремя — не прошло и двух- трех минут, как внизу прошла она. С дочерьми, среди которых выделялась сходством с матерью Юлия, внуками, служанками и большой собакой, о которой она тоже писала. Пахульский был здесь же — скромно шел в стороне. Петр Ильич уже знал, что он влюблен в Юлию Карловну и очень боится, что Надежда Филаретовна, узнав об этом, лишит его своего расположения. Наивный юноша — его чувства к Юлии должны быть давно известны всем. Пахульский совершенно не умел притворяться. Даже со второго этажа можно было понять все без слов лишь по тому, что он неотрывно смотрел не на дорогу, не по сторонам, а на Юлию, старательно его не замечавшую.

Отделенная стеклом и расстоянием, Надежда Филаретовна казалась безопасной и вызывала в нем только любопытство, любопытство соглядатая, нет, не соглядатая — тайного обожателя. Обожателя робкого, страшащегося не только коснуться предмета своего обожания, но и подойти к нему ближе, чем на десять шагов…

Героиней его новой оперы стала Жанна д'Арк. Опера так и называлась — «Орлеанская дева». Сережа Танеев ужаснулся бы одной лишь мысли — писать оперу на сюжет, уже воплощенный в жизнь блистательным Верди. Сережа постоянно боится, что его обвинят в подражании кому-то.

Чайковский уже не боялся никаких обвинений. Заматерел, привык, надоело…

Он знал, что Верди — посредственный композитор, пишущий скверные оперы. Такому и подражать стыдно, да и незачем.

Мысль о Жанне д'Арк пришла еще в Каменке, во время чтения Шиллера.

Петр Ильич прекрасно отдавал себе отчет, чем привлек его образ Жанны.

Она была некрасива, она умела повести людей за собой, полностью подчинив их своей воле, она желала добра и была способна на любые жертвы, вплоть до самой великой…

У его Жанны Д'Арк было лицо Надежды Филаретовны фон Мекк.

Д'Арк — фон Мекк, даже фамилии (если можно так выразиться) были созвучны.

Не желая участия посторонних, он сам взялся писать либретто. Он верил в свои силы — то, что удавалось Модесту, должно удаться и ему. Пусть немного хуже, но — удаться.

«Трудности не в отсутствии вдохновения, — а, напротив, в слишком сильном напоре оного, — писал Петр Ильич Модесту. — Мной овладело какое-то бешенство; я целые три дня мучился и терзался, что материалу так много, а человеческих сил и времени так мало. Мне хотелось в один час сделать все, как это бывает в сновидении. Ногти искусаны, желудок действовал плохо, для сна приходилось увеличивать винную порцию, а вчера вечером, читая книгу о Жанне д'Арк и дойдя до процесса abjuration [7]и самой казни (она ужасно кричала все время, когда ее вели, и умоляла, чтобы ей отрубили голову, но не жгли), я страшно разревелся…»

С утра он работал над новой оперой, а позже, после небольшого перерыва, принимался за инструментовку сюиты.

И ежедневно писал письма. Надежде Филаретовне, с которой сообщался без посредства почты — письма носили слуги, братьям, сестре, Юргенсону. Как-то написал Рубинштейну, писал Танееву.

Во Флоренции он жил и работал так, как всегда мечтал — свободно, покойно и с комфортом.

На Рождество он собрался в Париж. Фон Мекки уезжали в Вену. Почти перед самым отъездом она прислала ему билет на концерт гастролировавшей во Флоренции труппы Белотти Бон.

Он понял, что она и впрямь хотела его видеть, для того и предложила поселиться вблизи от нее, но так и не решилась… Приглашение на концерт стало своеобразной компенсацией несостоявшейся встречи и в то же время обещанием, что дальше этого она идти не станет.

Сидевший в первом ряду, он хорошо был виден из ее ложи. Она могла гордиться собой — ей удалось полностью насытиться созерцанием, но их взгляды ни разу не встретились…

Он тоже посматривал на нее украдкой и отчего-то грустил.

Грусть не раздражение, лечить ее коньяком очень приятно.

«Дни, проведенные здесь, останутся навсегда в моей памяти светлым воспоминанием. Я был здесь счастлив, покоен, на душе было светло и тепло, и близость от моего лучшего милого друга сообщала всему окружающему какую-то особую прелесть», — напишет Чайковский Надежде Филаретовне.

«Я была бы очень счастлива, если бы еще когда-нибудь повторилось такое счастье. Благодарю Вас, дорогой мой, за все, все хорошее, доброе, что Вы мне доставляли здесь, и всегда буду вспоминать с восторгом время, проведенное так близко от Вас и в постоянном общении с Вами. Мне грустно, больно до слез, что счастье это кончилось, но я стараюсь утешать себя мыслью, что, быть может, когда- нибудь оно повторится», — ответит она.

К письму баронесса фон Мекк приложит двести лир для окончательного расчета с хозяином виллы, синьором Бончиани, и две тысячи франков, на случай, если Чайковскому вздумается издать только что оконченную сюиту в Париже.

Итальянцы во все времена имели репутацию записных пройдох — Надежда Филаретовна не забудет приложить и все оплаченные ею счета, подписанные синьором Бончиани, чтобы тот не вздумал содрать лишнего с непрактичного и совестливого постояльца.

«Вы — источник и моего материального и моего нравственного благосостояния, и моей благодарности Вам нет пределов», — прочла она в следующем письме.

С этим письмом к ней вернулись две тысячи франков, предназначавшиеся для издания сюиты. Чайковский написал, что у него достаточно денег. «Очень боюсь, чтобы Вы не рассердились на меня, но даю Вам честное слово, что мне не на что тратить так много денег, а в случае нужды я все равно обращусь к никогда не оскудевающей руке Вашей».


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ «МЕЧТЫ, МЕЧТЫ…» | Петр Чайковский. Бумажная любовь | ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ «ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА»