home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ «ПРЕМЬЕРА»

Опера «Евгений Онегин» была представлена на суд зрителей семнадцатого марта 1879 года на сцене Малого театра силами учащихся Московской консерватории. Дирижировал оркестром Николай Григорьевич Рубинштейн.

Чайковскому хотелось увидеть свое детище без зрителей, поэтому он очень обрадовался приглашению на генеральную репетицию, полученному от Юргенсона.

В Москву приехал к самому началу репетиции. Тихо прошел в зал, незамеченным уселся в укромном уголке и с огромным удовольствием стал слушать свою оперу.

Разница между представлением и генеральной репетицией заключается лишь в отсутствии публики. Чайковскому публика в зале только мешала.

В антракте к нему подошел Рубинштейн. Долго жал руку, улыбался и, после обмена положенными при встрече расспросами, признался:

— Великолепная музыка ваша, Петр Ильич! Я прямо влюблен в нее.

— Благодарю вас, Николай Григорьевич! — прочувственно ответил Петр Ильич. — Исполнение превосходное, и это, прежде всего, ваша заслуга.

Хотел еще добавить кое-что, но не успел — секундой позже на нем повис рыдающий от умиления и счастья Танеев. Сережа всегда был щедр на слезы.

— Полно, полно… — приговаривал Чайковский, поглаживая Танеева по подрагивающему плечу. — Сережа, перестань, прошу тебя, не то я сам вот-вот расплачусь…

Успокоился немного Танеев только с началом второго действия. Сел рядом и стал неотрывно смотреть на сцену, машинально утирая рукой слезы, все катившиеся и катившиеся из глаз.

«Солисты, конечно, поют очень старательно, но все же они далеки от идеала, — думал Чайковский, поглаживая бороду. — Но искренность есть, есть теплота, а это, пожалуй, важнее всего».

Декорации и костюмы были безукоризненны. Опера не только хорошо слушалась, но и смотрелась. «Эти часы, проведенные мной в темном уголке театра, были единственными приятными из всего моего пребывания в Москве», — писал он баронессе фон Мекк.

Премьера вышла громкой. Собралось много публики, до отказа заполнившей зал. Приехал даже родной брат Николая Григорьевича, Антон Григорьевич Рубинштейн, музыкант, дирижер, знаменитый, обласканный и критикой и властью.

Чайковский не собирался быть на премьере, но тут возмутился Николай Григорьевич.

— Петр Ильич! — кричал он, заламывая руки. — Они же придут слушать вашу оперу! Им же непременно захочется выразить вам свое восхищение!

— Вы уверены в отношении восхищения? — саркастически улыбнулся Чайковский. — Может быть, им захочется освистать меня?

— Не захочется! — уверенно отвечал Рубинштейн.

Чайковский нехотя согласился присутствовать на премьере.

Коварному Рубинштейну этого оказалось мало.

— Вы не можете просто сидеть в зале… — продолжил он.

Что поделать — Чайковскому пришлось согласиться на выходы на сцену в случае вызовов.

Вдобавок ему подготовили сюрприз — перед самым началом Николай Григорьевич позвал Чайковского на сцену, где в присутствии чуть ли не всей консерватории во главе с профессорами поднес Чайковскому под громкие рукоплескания лавровый венок.

— Так неожиданно… — вырвалось у Петра Ильича.

— Так заслуженно! — парировал Николай Григорьевич и произнес короткую, но весьма эмоциональную речь, восхваляющую виновника события.

Чайковскому пришлось в ответ сказать несколько слов.

«Чего это мне стоило, единому богу известно!» — признается он баронессе фон Мекк.

Сюрприз оказался, увы, не единственным. «В квартете первого акта Ольга сбилась, остальные спутались, замолчали, и, наконец, заиграл один оркестр, причем певцы имели очень смущенный вид и запели, наконец, при конце в различных тонах. Это была ужасная минута, — вспоминал Петр Ильич в письме к Надежде Филаретовне и добавлял: — Были и еще промахи».

Во время антрактов его много вызывали. Только его, а не исполнителей, которые особенного восторга у слушателей не вызвали. Сильные рукоплескания раздались среди представления всего лишь два раза.

Премьера «Евгения Онегина» стала личным триумфом композитора Чайковского. Успехом, который не пришлось делить ни с кем!

После представления был дан ужин в Эрмитаже, на который явился Антон Рубинштейн. Начало ужина было невеселым — Николай Григорьевич был заметно недоволен тем, что публика весьма прохладно оценила старания исполнителей, отдав большую долю симпатий автору произведения, но затем, после нескольких тостов, все развеселились и закончился ужин хорошо.

Чайковский сильно устал и весь изнервничался. Он пришел домой в четыре часа с головною болью и промучился остаток ночи, так и не заснув.

Выспался в поезде (специально поехал почтовым, чтобы не встретиться ни с Антоном Рубинштейном, ни с кем- то еще из петербуржцев, приезжавших на премьеру) и приехал в Петербург свежим, как огурчик.

Антон Григорьевич Рубинштейн уже в Петербурге заявил, что «будничное либретто погубило всю оперу».

Чайковский воспринял эти слова спокойно.

Измененную концовку (Татьяну в объятиях Онегина) многие критики, заманившие в свои ряды аж самого Тургенева, сочли кощунственной и потребовали привести оперу в соответствие с оригиналом.

Чайковский привел концовку в соответствие.

За последний год он стал спокойнее, мудрее. То ли окреп душой, то ли огрубел.

Правда, к визитам Антонины Ивановны Чайковский так и не смог привыкнуть. Они по-прежнему выводят его из себя. Антонина Ивановна все та же — бросается на шею, твердит о своей любви, не слушает обращенных к ней слов и много рассказывает о том, как влюбляются в нее разные мужчины. Развода от нее не дождаться. «По- видимому, ничто в мире не может искоренить из нее заблуждения, что, в сущности, я влюблен в нее и что рано или поздно я должен с ней сойтись», — жалуется Чайковский баронессе фон Мекк.

Неугомонная Антонина Ивановна в Петербурге преследует своего «милого Петичку» столь рьяно, что он покидает Петербург раньше намеченного им же срока. Уезжает в Москву, дожидается там Модеста с его воспитанником и племянницу Анну, дочь сестры Сашеньки, чтобы вместе с ними ехать в Каменку.

Антонина Ивановна устремляется вслед за ним (он сам виноват — опрометчиво дал ей сто рублей сверх оговоренного на возвращение домой) и продолжает донимать его в Москве.

Теперь она требует не любви, а денег. Заявляет, что хочет уехать за границу, ибо ей не нравится то, как к ней относятся в России.

Стреляного воробья на мякине не проведешь — Чайковский прекрасно понимает, что она собирается преследовать его и за рубежом.

Мягкий, покладистый, деликатный, он, не особо утруждая себя выбором выражений, заявляет, что свыше ста рублей ежемесячного содержания Антонина Ивановна от него ничего не получит.

Он прекрасно понимает, что, получив желаемое, Антонина Ивановна не отстанет от него. Будет требовать еще, еще и еще…

Он прекрасно понимает, что, Антонина Ивановна никогда не согласится на развод…

Поэтому он гонит ее прочь и (в который уже раз!) запрещает писать ему и тем более наносить визиты.

— Пошла вон, гадина! Знать тебя не хочу!

Баронесса фон Мекк привычно сочувствует: «Бедный Вы, бедный, какое тяжкое положение Вам послала судьба; как трудно бывает возвратить себе раз потерянную свободу. Да пошлет Вам бог силы и здоровья переносить это несчастье, но мне кажется, что все-таки надо бы стараться освободиться из этого положения, а теперь пока, конечно, бежать подальше от этого кошмара…»

Алеша сочувствует и мягко намекает на то, что кроме коньяка есть и другие напитки… Квас, например, или чай.

К черту квас!

К черту чай!

К черту Антонину Ивановну!

Почему он не царь Иоанн Васильевич? Повелел бы отрубить ей голову и жил бы спокойно! Нет, лучше заточить в монастырь. Рубить головы как-то, знаете ли, не комильфо…

Впервые в жизни он с удовольствием читает русскую прессу.

Пресса отзывается об «Онегине» без особых восторгов, но в целом пишет об опере хорошо, что не может не радовать Петра Ильича.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ «СТУПЕНИ К СЛАВЕ» | Петр Чайковский. Бумажная любовь | ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ «МАРЬЯЖНАЯ ДИСПОЗИЦИЯ»