home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ «КОНСЕРВАТОРИЯ»

Настал день, и Танеев попросил освободить его от обязанностей директора Московской консерватории. Даже не попросил, а взмолился.

— Я так устал за все эти годы! — признался он Чайковскому. — Меня так утомляет вся эта круговерть. Мне жаль тратить на нее время и силы, мне тяжко управлять людьми. Вы не представляете, какая это мука заставлять ближних своих делать что-то против их же воли!

В глазах Сергея Ивановича плескалась беспросветная тоска.

— Я и без того собирался оставить директорство, — продолжал Танеев, — но после смерти матушки пребываю в столь подавленном состоянии духа, что просто ни дня больше не могу оставаться директором нашей консерватории.

Чайковский хорошо знал Танеева и прекрасно понимал, что он нуждается в отдыхе.

— Воля ваша, Сережа, — ответил он. — Кто вправе вас принуждать?

С глазу на глаз Петр Ильич называл Танеева Сережей и только на людях — Сергеем Ивановичем.

Новым директором с всеобщего согласия стал Сафонов, профессор по классу фортепиано.

«Можно предполагать, что будет дельный и хороший директор, — писал Чайковский. — Как человек он бесконечно менее симпатичен, чем Танеев, но зато по положению в обществе, светскости, практичности более отвечает требованиям консерваторского директорства».

«Дельный и хороший директор» однажды нанесет Петру Ильичу серьезную обиду…

Виолончелист Анатолий Брандуков был учеником и другом Чайковского.

Когда-то Брандуков играл в одном ученическом квартете консерватории с Иосифом Котеком и был замечен знатоками. Отличился он и в сольных выступлениях, которые с успехом давал в Москве и Нижнем Новгороде. Консерваторию Брандуков окончил с золотой медалью.

Анатолий искал постоянного места в Москве, но так и не смог его получить и был вынужден уехать за границу. Вначале он обосновался в Швейцарии, а затем перебрался в Париж — европейскую музыкальную столицу, где пользовался покровительством известного писателя Тургенева, который ввел его в салон своей любовницы Полины Виардо, один из самых блистательных салонов Парижа.

Париж быстро принял талантливого виолончелиста. Брандуков с известным бельгийским скрипачом М. Марсиком организовали квартет, пользовавшийся большим успехом.

Его отметил Сен-Санс и приблизил к себе.

О нем говорили хорошо — виолончелистом Брандуков был и впрямь превосходным. Он выступал вместе с Колонном, и не только с ним одним — прочие дирижеры тоже ценили его талант.

И при этом Анатолий Андреевич всегда оставался сердечным, отзывчивым человеком, готовым помочь, поддержать. Русские музыканты, приезжавшие в Париж, находили в лице Брандукова заботливого опекуна. Он знакомил их с нужными людьми, выводил в свет, советовал, направлял, предостерегал.

Петр Ильич любил Брандукова, подолгу общался с ним в каждый свой приезд в Париж. Брандуков платил ему тем же и вдобавок часто исполнял его произведения.

Петр Ильич организовал Брандукову несколько концертов в России и даже посвятил ему одну из своих пьес.

Брандуков был чрезмерно щедр и вообще любил сорить деньгами. В Париже ему жилось тяжело — при всей популярности заработки были редкими, от случая к случаю, и денег вечно не хватало. Вдобавок Брандуков сильно скучал по родине и вследствие этого страстно мечтал о достойном месте в Москве. «Несмотря на то что в Париже он пользуется репутацией отличного виолончелиста, материальное положение его крайне стесненное, и он пламенно мечтает о переселении в Петербург или Москву, но, увы, там места заняты, и поневоле приходится оставаться в Париже, где. по крайней мере, он вращается в самом лучшем обществе и упрочивает свою репутацию…» — писал о Брандукове баронессе фон Мекк Чайковский.

Встречаясь с Петром Ильичом в Париже, Брандуков то и дело повторял:

— Да разве это жизнь? Это существование! Вот, если бы я смог поселиться в Москве, получив должность в консерватории!

Семейная жизнь добряка Брандукова была несчастливой — Анатолия Андреевича третировала жена, желчная, глупая, сварливая особа, пианистка по профессии Он долю терпел ее…

Петр Ильич вспомнил о Брандукове, когда весной 1890 года скончался Вильгельм Федорович Фитценгаген, профессор по классу виолончели Московской консерватории.

По случаю его смерти в консерватории открылась вакансия, которая весьма и весьма подходила для Брандукова. Кстати говоря — он учился не только у Чайковского, но и у Фитценгагена.

Петр Ильич высоко оценивал исполнительское мастерство Брандукова, считая его превосходным виолончелистом, работящим человеком, хорошим музыкантом.

Из Рима он пишет директору консерватории, уговаривая того принять Анатолия Андреевича Брандукова профессором по классу виолончели.

На похвалу не скупится.

Считая дело решенным, Петр Ильич с удивлением и недовольством читал ответное письмо Сафонова.

Не потрудившись объяснить причин Сафонов решительно отвергал предложенную Петром Ильичом кандидатуру Брандукова.

«Глубоко уважая Вас, Петр Ильич, считаясь с Вами и всегда прислушиваясь к Вашему мнению, я хочу подчеркнуть, что ничто на свете не заставит меня согласиться на Ваше предложение. Позвольте мне, как директору самостоятельно решать подобные вопросы», — писал Сафонов.

— Вот мерзавец! — взъярился Чайковский, дочитав письмо до конца. — Самодур! Что он себе воображает?

Раздражение накатило огромной волной. Как может Сафонов отвергать кандидатуру, предложенную им? Как может Сафонов не считаться с его мнением? Кто дал ему такое право?

Дрянной человек Сафонов! Гнать его из консерватории прочь! Вон! Чтобы духу его не было!

Ведь, если разобраться, от Сафонова совсем несложно избавиться…

Соблазн был велик. Можно было тотчас же выехать в Москву, а по прибытии объявить о своем желании занять пост директора консерватории. Сафонов уступил бы ему свое место добровольно — так велик был авторитет Чайковского. Первым делом он принял бы Брандукова, а затем…

А затем на него обрушится вся эта куча консерваторских дел.

Обрушится и раздавит, а если и не раздавит, то навсегда лишит свободы, лишит возможности спокойно писать музыку… Анатолий Андреевич, конечно, прекрасный человек, но принести ради него в жертву свое жизненное счастье, это уж чересчур. Бросить сочинение музыки для Чайковского равносильно лишению себя жизни

Но и Сафонову нельзя спускать подобного тона.

Надобно действовать. Но как?

Ответ нашелся только на следующее утро.

Выйти из состава дирекции Музыкального общества, что означало одновременный выход и из дирекции консерватории.

Это будет замечено всеми, и Сафонову придется несладко. Хотя, если честно, Сафонов — очень деятельный и умный директор. Равноценной замены ему сейчас нет. Он хорошо управляется с делами, педагоги слушаются его, студенты слегка побаиваются. Лучшего директора и не найти. Так пусть же он правит своим маленьким царством! Зачем мешать? Зачем вмешиваться?

Господи, пусть все идет так, как должно идти. Пусть Сафонов руководит консерваторией. Кажется, сей крест ему по плечу.

Петр Ильич письменно уведомил Сафонова о своем выходе из дирекции.

Брандукова он жалел как жертву огромной, незаслуженной несправедливости.

«Но, в конце концов, хороший, энергический, полный амбиции директор консерватории важнее для ее благополучия, чем тот или другой виолончельный профессор. Сафонов же, не будучи мне лично особенно симпатичен, выказал превосходнейшие административные способности и большое рвение к делу», — написал Чайковский в письме баронессе фон Мекк.

Обида оставила еще один шрам на душе. Вспоминая случай с Брандуковым, он плакал.

С годами он плакал все чаще и чаще. Стал слаб на слезы.

На место профессора по классу виолончели Сафонов пригласил Альфреда Эдмундовича фон Глена, который очень скоро занял должность помощника директора.

Василий Ильич Сафонов стремился окружить себя верными, надежными людьми.

Это правильно — ведь в кругу своих чувствуешь себя гораздо спокойнее.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ «БОЛЬШЕ СЛАВЫ!» | Петр Чайковский. Бумажная любовь | ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ «ФАННИ»